Hey, get off of me!

***Кея***

Что ни вечер, то мне, молодцу, Ненавистен княжий терем, И кручина, злее половца, Грязный пол шагами мерит.

       Тренировки. Жесткая дисциплина. Карцер в случае срыва. Фотографии матери и короткие телефонные звонки в качестве поощрения.       Прямоходящий похожий на человека зверь, удобно подвернувшийся клану Хибари, чтобы расплатиться с Вонголой и одновременно остаться при своём. Зверь с невероятно мощным Пламенем, которое он просто не способен контролировать сознательно. «Сильнейший из поколения», которого не раз вбивал в пыль младший сын главы клана Хибари.       — …По-настоящему сильное Облако неуловимей Тумана, зверь, — равнодушно бросает даже не сбивший дыхание подросток. Выворачивает руку, ломая кости. Шепчет на ухо. — На твоём месте должен был быть я и будь уверен, ты не раз пожалеешь, когда займёшь место подле моего Неба…       Намимори — глоток свежего воздуха. Просторная клетка шаг за пределы, которой без устойчивой связи с Небом равняется смерти. И слабое, никчемное травоядное в качестве единственного ключа к свободе. Чужое. Рождающее в душе смесь горечи и злорадного торжества.

Завихрился над осиною Жгучий дым истлевшим стягом; Я тоску свою звериную Заливаю пенной брагой.

      — … Сколько раз мне будет нужно втоптать тебя в землю, чтобы ты перестал скалить зубы на него?! — теряет своё хвалёное самообладание младший Хибари. — За каждый его синяк я буду ломать тебе кости… Ты понял, зверь?!..       Наглые травоядные. Подлые приёмы. Боль, дурман и сломанные кости в качестве средства управления хищником. Это не меняется из раза в раз.       Укус комара при встрече с чужим Небом, взгляды травоядных уверенных в том, что хищник у них на строгом поводке и никуда не денется. Бесцветная ядовитая ярость прорывается в ударах, которыми он раскидывает жалких слабаков, вставших между ним и нарушителем покоя в Намимори. Хищник немного ослабляет контроль над самим собой, врываясь в здание старого кинотеатра парка Кокуё.

Из-под стрехи в окна крысится Недозрелая луна; Все-то чудится мне, слышится: Выпей, милый, пей до дна!

      Слабый свет прорывающийся через грязные мутные окна, занавешенные полусгнившими бордовыми занавесками, сломанные порченые вещи, брошенные людьми догнивать в развалинах, затхлость, сырость. Уверенный в своём превосходстве противник, для «победы» которого постарались другие.       — Привет, спасибо что зашел, — приторным голосом приветствует его травоядное, не спеша подниматься с дивана. Сама поза — широко расставленные ноги, на которые он упирается локтями, пальцы уложенные «домиком» у рта, сгорбленная и нарочито расслабленная фигура — вызывает отвращение и нечто отдалённо напоминающее зависть. Хищник не мог позволить себе так вести даже будучи в одиночестве, потому, что он никогда не мог быть до конца уверенным, что никто не узнает об этом.

Выпей — может, выйдет толк, Обретешь свое добро, Был волчонок — станет волк, Ветер, кровь и серебро.

      — Я искал тебя достаточно долго. Ты прятался за этой маленькой шуткой?       — Ку-фу-фу-фу, что-то вроде этого. Я новый закон в вашем городе, — Хищник сдерживается от того чтобы поморщиться — звериное чутьё ярко говорит о том, что травоядное перед ним такое же сломанное и прогнившее, как и вещи вокруг него.       — Наверное, ты бредишь. Намимори не нуждается в двух источниках дисциплины.       — Я полностью согласен. Я установлю новый порядок. Поэтому ты не нужен.       «Ты не нужен» — эхом откликается в голове хищника, он принимает боевую стойку, активируя один из скрытых в тонфа сюрпризов заставляя их ощетиниться толстыми иглами железных шипов.       — Я не могу это принять, — всё с тем же спокойствием в голосе произносит хищник. — Поэтому… камикорос.       Чуя подвох, зная о том, что проигрыш предрешен для него заранее хищник двигается с места.

Так уж вышло — не крестись — Когти золотом ковать, Был котенок — станет рысь, Мягко стелет, жестко спать!

      — Так ты хочешь умереть сидя? — спрашивает он продолжающего сидеть на диване в той же позе противника, останавливаясь шагах в семи от противника.       — Ку-фу-фу, ты определённо забавный. Нет никакой причины вставать, поэтому я сижу.       — Я больше не собираюсь тебя выслушивать, — хищник позволяет кипящему внутри раздражению немного проявиться.       — Как пожелаешь, но если ты не воспользуешься этим сейчас, то ты больше никогда не заговоришь, — глаза травоядного скрытые от хищника дымкой, вызывают приступ дурноты. — Ты что-то хотел спросить? Неважно выглядишь.       — Замолкни.       — Должно быть, ты не представляешь, с кем ты собираешься драться, — продолжает ломать комедию травоядное. — Я тоже был удивлен. Только подумать, первоклассный киллер, такой как Трайдент Шамал, был прямо здесь.       — О чем ты говоришь? — чувствуя усиливающуюся дурноту, спрашивает хищник, давно зная ответ.       — Его специализация это…использование москитов, которые имеют неизлечимые смертельные болезни. Москиты Трайдента, — состояние тела ухудшается, оно в очередной раз подводит его. — Теперь, держи себя в руках.       Сколько раз всё это будет повторяться?       — Я прямо здесь, — продолжает представление травоядное. — Болезнь, которой тебя заразил Москит Трайдента, называется Сакура-кура. Это болезнь, которая делает жертву уязвимой, когда вокруг сакура.

Не ходи ко мне, желанная, Не стремись развлечь беду — Я обманут ночью пьяною, До рассвета не дойду;

      — Я торопился приготовить для тебя… эту прекрасную сакуру, — на потолке пышным цветом расцветает сакура. Бело-розовые цветы сияют в мрачной темноте помещения, родной запах, которым в воспоминаниях пахла мать, касается чувствительного носа. Дурманная слабость, расползающаяся по телу и лишающая власти над собственным телом. Беспомощность и мощные удары, треск костей, запах собственной крови.       До каких пор подобное будет происходить снова и снова?       — Ты хочешь знать, откуда я узнал, что ты будешь отравлен Сакурой-курой, когда ты и сам не знал, — травоядное тянет хищника за волосы, заставляя запрокидывать голову вверх и смотреть в скрытые дурманной дымкой глаза, опускается на корточки, чтобы лучше рассмотреть выражение глаз «поверженного». — Итак, почему же? М?       «Тупое травоядное, думаешь, я не знаю ответа?»       — Ты, должно быть, думаешь, что смог бы победить меня, если бы не был отравлен, — противник чуть отталкивает хищника в сторону, отпуская волосы и начиная вставать. — Это заблуждение.       — Я видел многих людей таких же сильных, как и ты, — травоядное обходит его по кругу, любуясь «своей» работой, останавливается, наслаждается звуком собственного голоса. — И я послал многих из них… в место… подобное Аду, — наклоняется к хищнику. — А теперь, продолжим.       Новый град ударов приходятся по безвольному телу скованному дурманом.       Сколько я буду позволять этому происходить?       У хищников есть особое терпение — настойчивое, неутомимое, упорное, как сама жизнь. Он дождётся. Судьба однажды ослабит путы на нем, и он сможет перегрызть горло своему врагу.

Ох, встану, выйду, хлопну дверью я Тишина вокруг села — Опадают звезды перьями На следы когтистых лап.

      Дождётся. ***Кен-тян***       Хрупкая маленькая девушка в белом воздушном платье, в белой шляпе с полями, украшенной широкой оранжевой лентой и незабудками, кажется невесомым видением. Саксофон в руках дробит попадающий на него солнечный свет россыпью золотых бликов.       — На-тян…       — Я всё слышала, — подруга избавляет от необходимости подбирать слова, пристальный взгляд карих глаз, вызывает смущение. Ультиматум, выставленный одним из представителей клана Хибари, звучал очень грубо и нагло, а с учетом того, что даже от нынешнего дона Вонголы их Семья получила рекомендацию «не замечать происходящее в Кокуё» еще и очень, очень провокационно. Такое нельзя спускать, иначе об их семью якудза будут вытирать ноги, вот только сил их маленькой семьи для того, чтобы противостоять клану Хибари, просто нет.       — Мы… вмешаемся? — очень осторожно уточняет Кен-тян, не обманываясь нарочитым спокойствием своей подруги.       — Я возьму своё, — пряча глаза в тени шляпы отвечает На-тян, и с чуть заметной ядовитой усмешкой цитирует якудзу. — «Дикое зверьё должно знать своё место».       — Но…

Пряный запах темноты, Леса горькая купель, Медвежонок звался ты, Вырос — вышел лютый зверь.

      — Мне чужое не нужно, но своё я возьму, чьим бы оно не считалось, — взгляд карих глаз подруги заставляет сердце сбиться с ритма и зачастить в грудной клетке от внезапного осознания того, что если бы даже кого-то из их шестёрки определили в Хранители чужого Неба, она бы…       — На-тян! — не может сдержать нахлынувших чувств Кен-тян, обнимая подругу.       — Кинешься так же обниматься при других семьях, нарвёшься на болевой.       — Угу, — только и может выдавить расчувствовавшийся Кенсуке.       — Меня стоит уже отпустить.       — На-тян…       — Что такое, Кенсуке?       — Я в тебя верю.       — Подлиза, — с теплотой прячущейся за насмешкой укоряет подруга, едва касаясь пальцами слишком коротких волос.

Так выпей — может, выйдет толк, Обретешь свое добро, Был волчонок, станет волк, Ветер, кровь и серебро…*

_______________________________________ *Мельница — «Оборотень»