Hey, get off of me!

***Занзас***        Есть тайны, которые ломают жизнь об колено и которые предпочтёшь скрывать даже от собственной тени.        «Замедленное развитие физическое, видимо, связано с текущим состоянием донора образца…»        «…Замечены тенденции к деградации Атрибута после активации Пламени, советую провести консервацию образца для более детального разбора причин возникновения патологии…»        «…Это невероятно! Использовать подобный природный механизм для собственного выживания! Поглотить Пламя и часть генетического материала других образцов, чтобы создать устойчивую связь с источником нужного Пламени! Ответ был на поверхности! Смесь Неба и Урагана! Это потрясающе! 5A-47 удалось создать на основе феномена соулмейтов почти симбиотическую связь!..»        «… Изъятие донора для 5A-47 в настоящий момент невозможно, рекомендую начать психологическую обработку образца по следующей программе…»       Тайны выбивающие землю из-под ног, и в которые невозможно поверить, но приходится.        «…Принятое, в связи с эмоциональной нестабильностью донора, решение об обрыве с ним связи 5A-47, признано ошибочным. Повысилась не только чувствительность к Пламени, но почти утрачена способность выдерживать воздействие Пламени. Привитая регенерация перестала справляться с получаемыми образцом повреждениями, в связи с чем установление новой связи с другим донором считаю нерациональным…»        «…Замечена попытка восстановления связи со стороны донора. Приведение в исполнение решения об утилизации 5A-47 временно приостановлено. Психологический портрет донора и новые сведения о нём приняты в обработку для создания пакета рекомендаций для 5A-47…»        «…Удалось создать устойчивую связку из образцов, рекомендую совместить действия по добыче нового материала и испытания образцов…»       «…Из-за чрезмерной агрессивности 5A-47 рекомендую отстранить её от оперативной работы. Частая замена вышедших из строя участников связки нерациональна, хотя и даёт простор для новых модификаций…»       Обрывки записей, остатки лабораторий, безумные мутировавшие животные, в которых от людей только изначально используемый материал. Многое, очень многое осталось только между ним и Реборном. Занзасу долгое время казалось, что и он остался там, в тех лабораториях в месте с от начала и до конца фальшивым соулмейтом, которого, несмотря на всю эту грязь, пытался оправдывать. Казалось, что он рехнётся от кошмаров, в которых он раз за разом подыхает от рук фальшивого соулмейта, после делающего из него бифштекс.        В один момент он понял что… перегорел и дышать стало легче. Для Занзаса перестало иметь значение, сколько было правды в её словах и поступках, насколько бешенная белка, к которой он имел глупость привязаться была реальной. Прошлое не собиралось его отпускать, прорываясь в кошмарах, но теперь он мог жить с этим. Реборн не смог. Это стало очевидным, когда кошмар вернулся, заново обрёл плоть и кровь.       Эта наглая пиявка в один миг разбила в дребезги всё, что он сумел построить за эти годы!       Он поклялся этому еб*чему Аркобалено, что будет держать рот на замке! %$*%#@%@, клялся! Да он много в чем этому скользкому карлику клялся, думая о том, что клятвы не придётся выполнять! И всё-таки…       Подтянуть Хранителей, выбрать место которое можно раз*бать в своё удовольствие (от одного вида этого ресторана Занзаса блевать тянуло, что уж говорить о предполагаемой связи владельца с Мельфиоре). Постоянно напоминать себе о том, что если он не хочет упустить 5A-47(по данным, если просто прострелить башку или сердце, спустя пару часов образец регенерирует и очнётся), то сразу стрелять не стоит. Он составил четкий план и ворох запасных вариантов. В один из них даже сопутствующие потери в лице Коня вписывались.       Все планы полетели к черту, стоило Занзасу увидеть 5A-47.       «П*здец», — единственная связная мысль в голове за всё то время пока она шла от двери к его столику, пока садилась за стол.       — Привет, — сказанное ах*ительно подходящим к внешности голосом вернуло возможность соображать, но матами. И виски справиться со всей этой х*йнёй ни х*я не помогает.       — Прости, что разочаровала, — произносит 5A-47, даже не прикоснувшись к приготовленным для неё папкам, встаёт и просто направляется к выходу.       Будто он никогда не был её мишенью. Жертвенным бараном на пути к силе и власти.       Ядовитой ярости и запущенного в стену стола, более чем хватает, чтобы понять — них*я он не перегорел.        — Я не разрешал тебе уходить.       — Я уже прощалась, — бесцветным голосом, даже головы не поворачивая в его сторону, напоминает 5A-47. — Больше одиннадцати лет назад, если ты забыл.       — Я босс Варии, — в ответ напоминает он, пытаясь уязвить хоть как-то. Ведь несколько образцов из связок было устранено именно Варийцами и он читал как она…       — Поздравляю, — говорит 5A-47, неопределённо пожимая плечами, и предпринимает еще одну попытку уйти.       — Поздравляешь?! — женщина разворачивается, окидывает его пустым взглядом черных глаз.       — Могу посочувствовать… Разве хоть что-то от этого изменится?        Занзас утрачивает связь с реальностью. Ведь она права, что бы она ни сказала, чтобы ни сделала её суть от этого не изменится. Происходящее смазывается, всё более становясь похожим на один из его кошмарных снов. И всё-таки…       — Вроой, откуда у тебя пушки?!       — Зоркий Глаз, ты прямо меня умиляешь, — светлая ласковая улыбка, едва затрагивающая губы и делающая живыми глаза. — Могу еще раз повторить свой совет, но тебе это вряд ли поможет.       Занзаса переклинивает, как и в первые секунды встречи. Для него перестаёт иметь хоть какое-то значение, чем всё закончится, главное, чтобы этот кошмар прекратился. Связь с 5A-47 обрывается, он как со стороны слышит собственный крик.       Выстрел.        Тонкие ключицы, белая кожа, бежевое кружево лифчика оставшегося без одной лямки прикрывающее мелкую грудь, виднеющуюся в обгоревшей дыре футболки, впалый живот, выпирающие рёбра… Ничего кроме усталости в черных глазах. Женщина сидит на коленях перед ним, сжимая пистолеты в руках.       — Прости, что снова разочаровала, — произносит 5A-47 и морщится от того, как это звучит.       Пытается встать на ноги, а когда это у неё не получается — ползёт не выпуская пистолетов из рук. Ни секунды не колеблясь.       Глядя на неё он понимает почему Реборн так и не смог смириться с этой потерей. Почему продолжил рыть землю и пытаться найти хоть что-то, что могло бы её оправдать.       Она доползает, прислоняется к стенке. Подтягивает подрагивающие от усталости ноги под себя. Медленно выпрямляет их поднимаясь.       «Чокнутая…» — мелькает в голове, когда он делает первый шаг в её сторону. Она поднимает пистолет, целится в него и холодная ярость пляшет в её глазах.       — Отъ*бись, — звучит почти также как «иди ко мне», но она стреляет, заставляя рухнуть между ними кусок потолка. Опускает голову, скрывая глаза за белыми полями шляпы, опускает пистолет.       — Хаос, — звучит как «следующая пуля застрянет у тебя между глаз».        — Я не разрешал тебе уходить, — звучит заевшей пластинкой. Вмешательство Каваллоне происходит как никогда кстати. Он должен еще раз разобрать найденные тогда документы, чтобы понять, что творится с ним и почему 5A-47 действует настолько нелогично.       Должен.       А еще Занзас надеется, что у Коня хватит мозгов, чтобы не сдохнуть из-за этой пиявки. ***Дино***       Боссу семьи Каваллоне казалось, что постулат «не суди книжку по обложке» киллер Реборн сумел накрепко вбить ему в рефлексы. Но стоило ему столкнуться с кем-то настолько ярким и похожим на самого учителя, как Дино облажался.

Когда о тебе говорят — всегда понижают голос, И не могут найти нужных слов, чтобы выразить весь свой ужас. Мастера намеков, — даже они бессильны! Объяснить за стаканом чая, что же в тебе такого.

      Она казалась ему гордой, смертельно-притягательной и холодной, словно металл пистолета, который она не собиралась выпускать из рук. В жестких, ломаных линиях её мальчишеской фигуры нельзя было найти и толики мягкости, и он сам не понимал, почему в джинсах и мешковатой футболке спутать женщину с парнем не получалось. Наверное, было что-то в том, как она двигалась, или что-то во взгляде черных глаз, или в каждой её черте разом, но она однозначно была женщиной и этого было у неё не отнять. И может быть именно поэтому, уже попрощавшись со Скуало и сеньоритой Ямамото, а может и благодаря обостренной пламенем Неба интуиции, Дино принял решение вмешаться в происходящее между Натсуме и Занзасом.       Дино вмешался. И понял, что что-то не так сразу как только взял её на руки и смог заглянуть под поля белой шляпы — чёрные глаза-стекляшки застывшие и неживые, широко распахнутые в каком-то по-детски наивном удивлении.       Он говорил ей слова утешения, какие только мог припомнить и вообразить, пытался шутить, хоть как-то вывести из того жуткого состояния в которое погрузила её эта встреча.       Натсуме ничего не слышала. Ничего не видела. Ей было все равно, что он с ней делает.

Этот город слишком мал для твоей любви, Так мал для твоей любви, так мал для твоей любви. Этот город слишком мал для твоей любви, Так мал для твоей любви, так мал для твоей любви.

      Глядя на неё, такую маленькую, хрупкую и оледенелую, Дино пришел в неописуемый ужас от мысли, что он опоздал со своей помощью и Занзас сломал её.       В попытке хоть как-то исправить то, что с ней сделал варийский ублюдок, блондин забирает пистолеты у Настуме, ставя их на предохранители и принимается бережно растирать ледяные руки женщины.       Маленькие, ледяные ладошки Натсуме смотрятся почти детскими в сравнении с его собственными. Кажется, если он надавит слишком сильно, то её маленькие косточки мгновенно хрустнут под пальцами, а потому он всё чаще пытается согреть их не руками, а своим дыханием. И в какой-то момент его усилия окупаются, Натсуме вздрагивает, словно просыпаясь от зачарованного сна, удивленно моргает, видя перед собой его, будто на что-то еще надеялась.

Когда я пришел к тебе — я ожидал увидеть Наркотическую пантеру, неоновую Венеру; Мурлыкающую на шкурах, лижущую кровь Последней невинной жертвы; и очередь Бледных безумцев, ждущих в твоей прихожей.

      «Карие…» — замечает он, наконец, перестав видеть в ней дочь Реборна, а ни маленькую, слабую женщину, которой пришлось быть сильной, чтобы просто не умереть. — «Зрачки слишком расширены, они почти полностью закрывают радужку, поэтому глаза и смотрятся черными, но если не приглядеться…»       Слёзы наполняют широко распахнутые глаза Натсуме, возвращая им утраченные было стеклянные отблески, стекают крупными каплями вниз по щекам к подбородку, срываются и падают вниз, оставляя тёмные пятна на испорченной Занзасом футболке.       Загнанная, раздавленная всем, что на нее навалилось, с разбитым вдребезги сердцем, она находит в себе силы, чтобы попытаться вырвать свои ледяные ладошки из рук постороннего мужчины.

Этот город слишком мал для твоей любви, Так мал для твоей любви, так мал для твоей любви. Этот город слишком мал для твоей любви, Так мал для твоей любви, так мал для твоей любви.

      И это правильно. Дино не должен удерживать её ледяные ладошки с грубыми мозолями, царапинами и ссадинами в своих.       Но Натсуме плачет. Её душевная боль настолько оглушительна, что она тонет в ней не в силах её осознать и принять. Пытается раз за разом освободить свои руки, от детского недоумённо-растерянного выражения глаз, болезненно щемит сердце.       Натсуме так пронзительно беззащитна и открыта, что болезненный комок подступает к горлу и делает голос Дино более хриплым и низким.       Он уже и сам не замечает какую чушь несёт в попытках утешить казавшуюся сильной женщину, с сердцем, оказавшимся не прочнее хрупкой вазы костяного фарфора. Никакие слова и клятвы не могут сейчас достичь её, не могут вернуть жизнь глазам из-за слез, будто обсыпанным битым стеклом бусинам.

Но всё, что я увидел в клетке твоей квартиры — Маленькую смелую птицу с ясными, как небо глазами; Сидящую на подоконнике с гордо сомкнутым клювом, И ждущую с нетерпеньем любого попутного ветра.

      Дино прижимает Натсуме к себе, стойко выдерживает слабые, но отчаянно злые попытки вырваться. Со странным трепетом ощущает как она, затихнув, сама прижимается плотнее к его груди в поисках тепла. Чувствует, как Натсуме обмякает в его руках.       У Дино не хватает силы воли, чтобы устоять от соблазна и не взглянуть на лицо уснувшей Натсуме. Даже сейчас печать страдания не покидает её лица, слёзы продолжают литься из сомкнутых глаз…       «Так не должно быть…» — касается губами век, мокрых щек, едва заметно покрасневшего кончика носа, приоткрытых губ. Лицо Натсуме светлеет и разглаживается, делая его более нежным, и Дино не может сдержать торжествующей улыбки, глядя на эту метаморфозу.

Этот город слишком мал для твоей любви, Так мал для твоей любви, так мал для твоей любви. Этот город слишком мал для твоей любви, Так мал для твоей любви, так мал для твоей любви.*

      «Милая…» — проносится в его голове, когда он еще раз бездумно касается губами мокрой щеки безмятежно спящей Натсуме. _____________________________ Би-2 — Птица на подоконнике