Ora pro nobis

Bucky

— Стив?.. Он делает шаг навстречу — пытается — а потом что-то происходит. Его тело рассыпается — быстро, слишком, боже, смертельно быстро начинает рассыпаться рука, и Баки бросает на неё взгляд, и его колени подкашиваются. Всё происходит в одно мгновение — оно застывает во времени, бесконечно долгое, и медленно опускается вместе с пеплом на землю. Стивен Роджерс ничего не понимает. Стивен Роджерс не хочет верить, Господи боже, Святая Мария, только не это… Баки растворяется, исчезает, уходит от него, снова и снова уходит, на глазах, — его нет, Стив ничего не понимает, его просто нет — горстка пепла, ничто. Он трогает это ничто пальцами — они сереют почти сразу же, пепел невесомый, часть разлетается, уносимая ветром, и глаза Стива расширяются от ужаса и понимания. Баки Барнс — теперь горсть пепла. Баки Барнс — его лучший друг, его опора, тот, кто всегда был рядом, кому он обещал всегда быть рядом, бывшее оружие ГИДРЫ, Зимний Солдат, прекрасный стрелок, незаменимая часть Коммандос, тот, кому Стив обязан абсолютно всем, Баки Барнс — человек, человек, повторяет про себя Стив, из плоти и крови — он рассыпается на глазах, и это даже хуже смерти. Баки Барнс — теперь горсть пепла. Пятьдесят процентов, конечно. Стив всё понимает. Серая пыль остаётся на пальцах — Роджерс не в силах её стряхнуть. Когда он поднимается — символ этой чертовой Америки — ноги не чувствуют земли, реальность не ощущается, а сердце колотится как бешеное, загнанное под рёбра, и Стив слышит каждый его удар. Каждый удар — напоминание, что он ещё жив. Каждый удар — колыбель для Баки. Каждый удар — его панихида. Вокруг что-то происходит. Роджерс не может дышать, грудную клетку беспомощно стискивают и на горло ложатся холодные пальцы осознания — половина мира погибла, половина его самого — тоже. Это несправедливо. Это, черт возьми, так несправедливо, что впору бы разразиться рыданиями, но Стив не может — это не смыть слезами, это хуже, намного хуже, это страшнее, чем когда Баки сорвался с поезда, это страшнее всего, что он пережил за всю свою жизнь. Это такой оглушительный крах для всей Вселенной, что Стив понимает — он ничтожный, беспомощный, он тот, кто снова не успел ничего сделать, не успел спасти. Его проклятие — пепел в руках. Его проклятие — идеальная память суперсолдата — и воспоминания всплывают перед глазами, застилая небо Ваканды. Баки шёл к нему — он не знал, что с ним, не понимал, что происходит — он чувствовал, конечно, такие как он всегда чувствуют свой конец — и он шёл к Стиву не чтобы сказать ему последние слова, не чтобы укрыться или спасти его, нет. Это был инстинкт, что-то внутри него, намного более сильное и не описываемое словами — оно зародилось с самого начала их дружбы и было до самого конца. Быть рядом. Всегда, абсолютно всегда быть за левым плечом, за спиной, поблизости — это вплавлено, впаяно в него — в них обоих — в сотни раз лучше любого кода, это самое сильное, что может быть, за пределами дружбы и привязанности. В них заложено с рождения — быть рядом. Опускаясь на землю возле тела Вижена, Стив понимает: он отдал бы не только свою жизнь, он отдал бы жизни всех друзей, семидесяти, девяноста процентов населения Земли, если бы можно было вернуть Баки. Ему страшно от этого осознания, он же, блять, Капитан Америка, он всю свою жизнь поступал правильно — но когда умирает Баки Барнс — всё, что он делал до этого, обесценивается. Стив ненавидит себя за то, что не может отказаться от этой мысли — но он бы отдал всё, всё и всех на свете, он бы лично, первым шагнул в огонь, Роджерс готов молиться, умолять, стоя на коленях, о боги, заберите меня, заберите кого угодно, делайте со мной что хотите — я позволяю, только не смейте трогать его. Святой Отец, дай Джеймсу Бьюкенену Барнсу больше времени, ему ещё не пора́. Святая Мария, Матерь Божья, ты благосклонна и добра, не позволяй же ему раствориться, не позволяй уйти, потому что я люблю его так сильно. Премилостивый Господь, я отдам всё, только дай ему жизнь. Это бесполезно. Баки Барнс — теперь горсть пепла. Стив Роджерс не знает, что делать дальше. Он опустошен, старая детская игрушка, сшитая вкривь и вкось. Когда он сошёл с джета — Баки улыбался той самой улыбкой из сороковых. На одно ничтожное мгновение они снова стали парнями из Бруклина, поклявшимися быть рядом до самого конца перед дверью старой обшарпанной квартиры. У Стива Роджерса всё так же загнанно колотится сердце. Грудную клетку по-прежнему сдавливает, и ему нечем дышать. Наташа подходит сбоку — живая. Пальцы Стива всё ещё в сером пепле — он не стирается. — Боже мой… Премилостивый Господь, я отдам всё… И среди всего хаоса, среди этой звенящей, пораженной тишины он выбирает Баки. Стив выбирает его — раз и навсегда. Обожжённая Ваканда скорбит.