Под крылом «Альбатроса»

— Спасибо, — произнес капитан, как только человек в ливрее скрылся за дверью и море несколько успокоилось. Жуль не ответил, потому что не понял, за что его благодарят, но капитан продолжал: — Я не знаю, должен ли говорить это, но спасибо, что оказался единственным, кто разделил со мной мое горе, — уставив какой-то странно застывший взгляд на письменный прибор, капитан делал над собой усилие, чтобы говорить спокойно или по крайней мере ровно. — Порой я думаю, что хотел бы сойти на берег, сделаться семейным человеком и хорошим мужем, но эта несчастная женщина настигает меня скорее, чем я успеваю поднять паруса, чтобы скрыться от неумолимо влекущего в бездну водоворота ее смешных капризов. При ней нет верного друга. Поверь мне, она жестоко страдает, и только поэтому заставляет страдать других. — Капитан, — принужденно начал Жуль, — я не знаю света, но позвольте мне сказать о том, что я видел… — Говори. Жуль надеялся, что капитан не взглянет на него, но капитан отдал приказ и, по-видимому, желал встретиться с правдой лицом к лицу, а потому ему непросто далось досказать: — Она при всех насмехалась над вами, капитан, — Жуль отрапортовался так, точно докладывал о том, что не имело до него никакого касательства. Прямо и четко, как и следовало: сказать иначе могло и не получиться. — Быть может, — коротко кивнул капитан, показав, что принимает эту правду, — но до тех пор, пока я нужен ей, я останусь при ней. — Я понимаю, капитан. Мать частенько бранит меня, а потом плачет оттого, что глубоко несчастна, но я все равно стараюсь не подвести ни вас, ни ее. — Ты хороший человек. Мне нужен рядом кто-то, в ком я мог бы видеть своего… воспитанника, и мне отрадно знать, что я не ошибся, уступив уговорам твоей матери. Мне легко путешествовать с тобой и интересно… тебя учить. Замечать перемены во взгляде, которых ты сам еще не замечаешь, знать, что ты, в свою очередь, испытываешь ко мне… — капитан Рейнманд оступился и не договорил, ища взгляда, а вместе с ним и поддержки; Жуль поднял на него взгляд и осмелился произнести то, на что капитан не посмел притязать: — …сыновнюю преданность. — Да, — подтвердил капитан, с не свойственной ему растерянностью ответив на это откровение. — Я не возгоржусь вашим признанием, капитан. — У тебя нет отца? — переменяя тему, спросил капитан, на что Жуль едва заметно и как будто не вполне уверенно мотнул головой. — Что с ним произошло? Жуль ответил не сразу: говорить об отце он или не привык, или просто не умел. Ничего своего для отца у него не нашлось, ни слова, а потому он сказал то, что частенько повторяла мать: — Мамашу он поколачивал, но деньги при нем водились, и за это его и вздернули. — Мне жаль, — погрузившись в кресла, как в мысли, ответил капитан. — А я не знаю, что мне следует думать… Мамаша говорит, что я с тех пор, как отца вздернули, так дурнем и остался. Родольф Рейнманд молчал так долго, что в комнате — Жуль чувствовал — заканчивался воздух, пока наконец не поднялся из-за стола. — Эти благовоспитанные и образованные люди в гостиных опаснее колонистов. — Чем опасны колонисты? — Ты не сходил с корабля все те дни, что мы пополняли провиант и ждали погрузки товара, поэтому не знаешь, чем живет колония. — Вы не давали такого приказа, — привычно оправдывая свое незнание, возразил Жуль. — Потому что люди, которых ты мог видеть на пристани, почти все, — преступники, которые отправились на другой континент только потому, что им нечего было терять, а там они трудом надеются спустя годы заслужить землю и свободу. Жестокость губернатора и богобоязненность держат их в повиновении. Они боятся болезней, дикарей, губернатора и казней, но это люди, живущие друг у друга на виду, порой ограниченные, жестокие, алчные и суеверные, но простые, а потому их порок легко укротить. Порок людей столь же жестоких и алчных, но образованных и оделенных властью укротить невозможно. — И все же вы предпочитаете общество графини? — Я знаю, что в нем не принят: граф каждую минуту помнит о том, что нанял меня, а капитану «Альбатроса» следует ни на минуту не забывать о том, что эта птица теряет все свое достоинство, становится неуклюжей и смешной, стоит ей сойти на землю. — Но граф за столом пообещал вам свою кузину Фаустину. — При том условии, что его грузы будут в сохранности. Граф щедр потому, что знает: не всем обещаниям суждено быть исполненными. Рано или поздно ветер переменится, и ему известно, как личная преданность графине заставит меня поступить. «Среди жестоких бед, о сердце, уготовь победе — ненависть, поверженным — любовь», — несколько тише, как бы в сторону, повторил капитан и замолчал, задумавшись над тем, что родственница графа, разумеется, могла бы составить все его счастье, если бы граф де Варандейль позволил ей одарить любовью потерпевшего крушение. — Если Господь распорядился так, что тебе я нужнее, чем почившему младенцу, значит, так следует, значит, мы взяли верный курс — и не отклонимся с него, пока не сделаем из тебя достойного человека, — вдруг остановившись, заговорил Родольф Рейнманд, и Жулю на мгновение показалось, что капитан воодушевлен, что к нему вернулись прежняя бодрость и даже веселость. — Образованность и само знание другой жизни — тяжкий груз, с которым я не могу оставить тебя одного. Возвращение домой, к прежней жизни, должно стать для тебя мучительным, а потому его никак нельзя допустить, ты меня понимаешь? — Да, — Жуль поспешно кивнул: в мыслях ему уже не раз доводилось стыдиться матери, и он твердо знал, что не вернется к прежней жизни, чем бы эта проклятая книжка ни грозила ему. — Как только ты встанешь на ноги и сможешь самостоятельно содержать мать, я оставлю торговое дело и женюсь на юной Фаустине, и молодой Телемак еще выпьет со своим Ментором, как со старым другом. Неси. Почтим память почившего прошлого, наденем по нему траур — и снимемся с якоря. Он взглянул так, точно эта женщина, Кларис де Варандейль, все же потопила его — и то, что Жуль видел теперь, что осталось от капитана — это медленно уходящие под воду обломки. В нем шевельнулось что-то, что требовало ответного залпа по врагу столь могущественному, что его еще не удавалось различить в тумане грядущего дня, но по спине уже шел холод от одного его предощущения. При капитане он не осмелится, но когда-нибудь его не окажется рядом — и тогда… — Уже взялся за ту вольтеровскую сказку, что я тебе оставил? — осведомился капитан, когда Жуль наполнял бокал разбавленным вином. — Нет, — вздрогнув, отозвался Жуль, но капитан вовсе не собирался распекать его за его лень и небрежение. — Не читай ее: Вольтер — это антидот, который не сделает вреда тем, кто укрепился в своей вере в разумность естественного закона. Слова, такие скупые, латали пробоины, полученные в ходе этого дня, и шум воды за кормой постепенно утихал. Жуль по-прежнему не слишком-то понимал, что имел в виду капитан, но чувствовал: капитан пустил его под свое крыло, и на душе от этого сделалось так тепло и безопасно, что графином он относил в каком-то темном пуховом жару.

***

В течение всех последующих дней за капитаном не посылали, и Жуль почти уверился, что книжка в действительности не имела того значения, которым он наделил ее в день встречи с госпожой де Варандейль — ничтожнейшей женщиной, занимавшей все его мысли. Посещая поставщиков капитана, ожидая от них платья, парики, книги, Жуль старался осмыслить произошедшее в доме графа, но его разум не мог разом объять всего, а потому он занимался тем, что задавал себе вопросы — и отвечал на них так честно, как если бы его спрашивал сам капитан. Мог ли он когда-нибудь навредить графине? — Нет, потому что она дорога капитану. Представляла ли она для него угрозу? — Едва ли. Исповедь капитана внушила ему мысль о том, что в сущности это был довольно заурядный характер: ни умный, ни глупый, ничем по-настоящему не интересующийся. В графине де Варандейль не было ни изысканной порочности, ни даже искренней добродетели. Она относилась к тем людям, которые ничего не требуют от истории и которых та — точно из признательности — наделяет властью возвышать и ниспровергать других, вершить судьбы. Сможет ли он воспользоваться ее расположением, если окажется в случае? — Возможно. Нет, должен, потому что над ней стоит поверенный графа — месье Лефевр. Лефевр из тех, кто стремится подчинить историю своей воле и тем самым удовлетворить свои притязания. Кем же тогда был капитан? — Тем, кто с честью исполняет все поручения истории, как бы несправедлива она к нему ни была. А он?.. Он — Жуль Дидье — тот же Лефевр, только необразованный и бесправный, но все же заставивший поверенного графа насторожиться, ведь его, отпущенного к матери со своим жалованием, воротило при мысли о возвращении в деревню, о том, что его приставят к скотине, что в нем самом не заметят произошедшей перемены. Все мысли его с воловьим упрямством возвращались к графу, дом которого задел в нем что-то, чего он еще не мог назвать и что почти затонуло в капитане. Жуль искал слово, шагая быстрее обычного, и вдруг нашел — как камешек, гулко отскочивший от носка ботинка и подобранный на дороге. Достоинство. Свое человеческое достоинство, за которое вступился капитан, когда потребовал допрашивать его наравне со всеми прочими гостями.

***

— Что заставило вас оставить Париж, месье? — полюбопытствовал извозчик, направлявшийся в Марсель и согласившийся подвезти его. — Полгода назад матушка упросила капитана взять меня юнгой на корабль. Я везу ей свое жалование, — простодушно ответил Жуль, но, столкнувшись с излишне любопытным взглядом извозчика, спохватился и решил перетерпеть надвигающийся полуденный зной, чтобы наверняка сохранить монеты. — Ты не похож на юнгу, парень. — Капитан взялся меня учить. Я сопровождал его к графу де Варандейлю. Он подарил мне это платье, чтобы представить в доме графа. Сейчас капитан занят в Париже, затем направится в порт Марселя и займется погрузкой, там я к нему и присоединюсь. — Странный человек твой капитан. — Почему? — Взялся учить юнгу, а не попугая или обезьянку, — извозчик рассмеялся, но Жуль не ответил, прижав к животу мешок с поклажей, который держал на коленях. — И чему он тебя учит? — Чтению и письму, счету, навигацкому делу, этикету, фехтованию, — последнее Жуль добавил из преданности капитану, расположением к которому должен был проникнуться даже этот марсельский крестьянин. — Зачем юнге чтение и фехтование? — Чтобы не быть юнгой, — неопределенно пожав плечами, предположил Жуль. — Если понадобится, я смогу заменить любого члена команды, а если с месье Планелем что-то случится, то стану правой рукой капитана. — А пока побудешь левой? — извозчик снова засмеялся, и Жуль со смущенной улыбкой согласился: — В правые я пока не гожусь. — Так сколько там? — скосив глаза в сторону мешка, как бы между прочим осведомился извозчик. — Мое полугодовое жалование: капитан честный человек и ничем меня не отличает, кроме своего свободного времени. Не так много, чтобы быть поколоченным, но, если я не привезу эти деньги матушке, она меня поколотит, а значит, мне придется поколотить вас, — Жулю понравилось, что эти слова прозвучали почти приятельски добродушно, и он предложил извозчику флягу с водой. До Марселя оставалось полдня пути. Жуль дошел до деревни в сумерках и, зная, что мать не ждет его (даже если бы капитан написал ей, она не смогла бы прочесть), постучал в поспешно отворенную ему дверь: — Вернулся, — прошептала женщина, принимая из рук стянутый мешок и затворяя дверь. — Я так устал, мам, — стоя у порога, признался Жуль, которого до сих пор мутило от жаркого солнца, тряской дороги и долгого пешего перехода и который не чувствовал в себе сил отвечать на еще не начавшиеся расспросы. — Я всю дорогу не спал, потому что извозчик не поверил, что я юнга и много расспрашивал о жаловании. — Как не расспрашивать, когда ты вырядился и поехал, как графский сынок на телеге? А ты, дурень, и рад прихвастнуть. Давай, раздевайся и ложись. Завтра поговорим, — провожая его до постели и принимая в руки покорно снятые жилет и рубашку, твердила вдова Дидье. Постель приняла его, и он провалился в сон, как только туфли вместе с чулками глухо ударились об пол, подняв пыль — как якорь, тяжело врезавшийся в прибрежный песок. Вскоре сквозь редеющий мрак проступили джунгли, похожие на райские кущи. Пухлые пальцы появившегося перед ним розового младенца схватили его за грудки и заставили встать в покачивающейся шлюпке, а затем — спрыгнуть с нее, чтобы не потерять равновесие. — Кто ты? — спросил Жуль, по колено оказавшийся в воде и постаравшийся придержать лодку за борт с тем, чтобы втащить ее на берег. — Купидон с потолка графа де Варандейля. Брось ее — у нас нет на это времени. Оглянись, судно встало на мель, капитан послал тебя искать пресной воды в этих чудесных землях, — требовательно произнес младенец, увлекая Жуля к берегу. Купидон так старательно махал своими маленькими пудровыми крылышками, что Жуль и слова не мог сказать, только удивился, как они держат столь тучного младенца, но вдруг пришел в себя и принялся сопротивляться и возражать: — Стой! Подожди! Нельзя оставлять шлюпку так — ее унесет в море! — Ты знаешь, где мы? — ослабив хватку, спросил парящий младенец. — Откуда бы мне знать? — Это место, где рано или поздно окажется всякий, юн он или стар, неопытен или зрел. Разными дорогами приходят сюда алчущие, теперь твой черед, — раскрасневшись от усилий, потребовавшихся ему для того, чтобы втащить Жуля на берег, объяснил купидон. — Ты не захочешь оставить этот остров. — Но если я не вернусь… — Капитан отправит за водой кого-нибудь другого, — облетев Жуля, младенец принялся толкать его в спину. — Не бери в голову, шевелись! Я должен представить тебя своей госпоже! — Да иду я, иду! Отвяжись! — отмахиваясь от надоедливого купидона, Жуль шел, тяжело переставляя ноги, по щиколотку проваливавшиеся в песок, и заросли расступались перед ними, открывая глазам ухоженный сад, по тропинкам которого прогуливались дамы в сопровождении своих галантных кавалеров. — Видишь ту беседку? — купидон указал на увитую цветущими розами беседку, и Жуль едва смог поверить своим глазам: — Капитан же оставался на корабле… — недоуменно прошептал он и вдруг принялся, отмахиваясь от купидона, звать капитана: — Капитан! Капитан Рейнманд! — Он занят своей дамой и не слышит тебя. Идем, — повелел купидон, раздосадованный тем, что Жуль так пристально всматривается в юную Титин, чью руку держал капитан. — Почему они не замечают меня? — спросил все еще ничего не понимающий Жуль. — Зачем им ты? Тебя ждет мадам де Варандейль, — стоило купидону сказать это, как Жуль ступил на деревянный помост затянутой зеленью беседки, в котором его действительно ждала графиня со своей служанкой Бланш, которая поправляла пирожные, была ласкова и однажды предложила ему одно. — Хочешь, чтобы я сделала тебя своим любовником? Не раздумывай, отвечай, — повелела мадам де Варандейль. — Да. — Почему? — с какой-то умиленно-сочувствующей улыбкой спросила Кларис. — Вы красивы. — А ты понимаешь, что красиво, а что — нет? — Да. Думаю, да, — Жуль исправился, найдя, что от растерянности отвечает, как истукан. — Ты считаешь, что ты достойнее других моих любовников? Отвечай, это ничего не значит. — Да, — ответил Жуль, подкрепив свои слова кивком головы. — Месье Лефевра? — графиня делала свои вопросы совершенно невозмутимо, так, точно все это и в самом деле ничего не значило, а только тайно развлекало ее. — Да. — Графа? — Да. — Капитана?.. — вкрадчиво спросила Кларис де Варандейль, на что Жуль, смешавшись от перемены тона, ответил: — Нет. — И все же желал бы, чтобы я была добра к тебе? Дерзновение должно быть вознаграждено, не так ли? Жуль не отвечал, сознавая, что эта женщина и теперь смеялась над ним и его преданностью капитану. — Никогда, — скривив губы от отвращения к нему, к его медному лицу и грязным от мокрого песка чулкам, отрезала графиня, легко отпустив острые, как лезвие, слова. Жуль не спрашивал, почему — никогда. Он, казалось, понимал, но Бланш, оказавшаяся подле и взявшая его лицо в свои руки, тут же все разъяснила: — Отдаться юнге — для графини это все равно, что, прогуливаясь по пристани, отдаться первому встречному. Жуль скосил глаза в сторону графини: она показалась ему вдруг отвратительной, стареющей, увядающей вместе с цветами своей крашеной беседки, но Бланш встряхнула его и развернула лицо к себе, заставив посмотреть в глаза и выслушать предупредительный шепот: «Не бойся того, к чему влечет этот остров. Хочешь ты или нет — он заставит тебя испытать все, что следует знать любовнику: неловкость и смятение, томление чувства, нежность, почтение и скромность, дерзость, счастье, печаль, гнев, ревность, измену, утешение, падение, похоть, страсть. Все». Графиня рассмеялась — и смех ее слился с самодовольным, взвизгивающим похрюкиванием свиней под окном. Жуль очнулся и с каким-то скверным предчувствием рванулся к своему мешку, в котором не нашел ни тонких рубашек, ни кюлот, ни камзола, ничего. Туфель, оставленных подле кровати, тоже не оказалось, вместо них — его истоптанные башмаки и старая рубаха, которую он поспешно затолкал в штаны, прежде чем выйти во двор. Щурясь от солнца, Жуль смутно понимал, что произошло, и мог только надеяться на то, что гадательную книжку его матери продать не удалось, точнее, не пришло в голову продавать. Матери нигде не было — это означало только одно: с рассвета торгуется в порту и еще не вернулась. — Какого черта, господи?! — бессильно выругавшись посреди свиного закута, Жуль поспешил на проезжую дорогу вместе с гусем, увязавшимся за ним и трепавшим его штанину. Жуль не замечал птицы, только шел вперед упрямо и долго, пока не увидел свою мать, легко шагавшую навстречу с пустой корзиной, приставленной к бедру. — Думала, проспишь до полудня! Продала твои рубашки, пока ты их не затаскал — стоили, как два твоих жалования! — А книга? — Кому придет в голову покупать книгу? — Где она? — Дома, на столе… — оказавшись в замешательстве оттого, что сын обхватил ее и прижал к себе, проговорила мадам Дидье. — Ты продала все, верно?.. — обреченно ткнувшись переносицей в ее худое плечо, много тише спросил Жуль, не зная, как следует преподнести случившееся капитану и что тот на это скажет. — Зачем юнге такое платье? Так и скажешь своему капитану, который надарил тебе этих бесполезных тряпок в счет жалования, — придерживая его свободной рукой, наставительно произнесла смягчившаяся к огорченному сыну мадам Дидье. — Хватай мне твоего жалования, я бы не продавала… — Я знаю, мам. Развернув сына к дому, мадам Дидье почти с гордостью взяла его под локоть, ни на минуту, впрочем, не переставая воспитывать: — Только не вздумай красть, особенно у капитана — он разозлится и вздернет тебя, как твоего папашу! — Я не вор, я стараюсь и учусь. Капитан говорит, что, узнав истину, нельзя не последовать ей. — Я с самого начала сказала твоему капитану, что такой смышленый парень, как ты, недолго будет юнгой. Не осла же он нанимал!