Под крылом «Альбатроса»

Кастраты производили на женщин экстатическое впечатление, те плакали и думали, что от музыки, затем, однако же, приходили в чувства, и наутро Эдмонд де Варандейль мог отдыхать от тетушек, кузин, родственниц и прочих друзей дома вместе с их служанками. Но сегодня все они пестрой стайкой пронеслись мимо него так скоро, что графу оставалось только оглянуться и, убедившись, что искали не его, степенно проследовать далее — в гостиную, к графине, которая встретила его в совершенном отчаянии: — Она пропала!.. — Моя дочь? — осведомился Эдмонд, после чего, исполненный спокойствия, опустился в кресло. — Нет, книга. — Уведомите меня, когда ее похитит какой-нибудь ловелас, чтобы я успел их благословить. Сегодня я видел нашу дочь, Кларис, и думаю, она сбежит — не в этот год, так в следующий. Остается надеяться, что юноша окажется достаточно де… — Кажется, вы не понимаете, Эдмонд, что пропала моя гадательная книга, — все еще часто и глубоко дыша, так, что фишю на ее груди пленительно трепетала, возражала Кларис де Варандейль, тогда как граф ленностно раздумывал над тем, что дышать так умеют только женщины. Однако же он услышал ее еще в первый раз, а потому ответил взвешенно и почти серьезно: — Вы уже смотрели под подушками? Кларис, подхваченная вспышкой последней надежды, оглянулась на Бланш, но та, охватив рукой две подушки, потянула с кресел третью и выпрямилась в спине, пожав плечами: на сидениях ничего — совсем ничего! — не было, отчего графиня свела брови и в растерянности закусила губу. — Я уверен, она найдется, — с отеческим участием произнес Эдмонд, но в ответ услышал только упрямое: «Не найдется. Она пропала», — после чего мадам де Варандейль снова тоскливо взглянула на пустующее кресло тет-а-тет, где еще прошлым вечером имела честь, гадая, забавляться чужими судьбами. — Ну же, Кларис, я предупреждал вас, что ваша шутка жестока, но еще не поздно послать капитану какую-нибудь надушенную записочку и заключить мир, что же касается вашей книги, то я готов лично надиктовать… — Мне нужна она. Без нее я заболею, — от усталости смягчившись, капризно прибавила графиня, которой совсем не хотелось признавать того, что она расстроена утратой любовника, исчезнувшего после посещения домашнего театра. Ее огорчал отъезд Родольфа, но свой собственный успех ей льстил, как, впрочем, и умение капитана владеть собой, а потому Кларис де Варандейль не могла понять, почему он уехал и не стал ей досаждать, несмотря на то что выдержал испытание и мог быть награжден. Он должен был ей досадить — и не настоял даже на аудиенции, а потому ей требовалось возвратить его, но не его, а книжку, книжку с ним, со своим триумфом и властью. — Обратитесь к месье Лефевру: ему, если я верно помню, не понравилось прочитанное вами двустишие — полагаю, не сумев выкрасть вашего сердца, он удовлетворился другим вашим сокровищем. Во всяком случае, он — глаза и стены этого дома и должен знать. — Я знаю, чего месье Лефевр не знает, — деловито произнесла Бланш, принявшаяся раскладывать подушки по креслам, когда мадам де Варандейль, заломив руки, вышла из гостиной залы. — Чего же, мадемуазель, по-вашему, не знает поверенный по моим делам? — Своего места, — улыбнувшись, ответила Бланш, оставшаяся довольной тем, что благодушный граф смеялся ее словам. — Кто у вас это выдумал? — Некто, — интригующе продолжила Бланш и, вдруг рассмеявшись, созналась: — Я его не знаю.

***

— Месье Лефевр… — торопливо проговорила мадам де Варандейль, входя в открывшиеся перед ней двери кабинета, — вам наверняка известно о том, что прошлым вечером пропала очень дорогая мне вещь. Граф убежден, что вы сможете помочь мне в этом маленьком деле. — Вполне возможно, мадам, — почтительно поднявшись из-за стола, произнес господин поверенный. — Однако я знаю вас, Кларис, и знаю, что вы умная женщина, которая в состоянии сама разгадать этот таинственный случай: в доме настоящий переполох. — Я взволнована тем, что нигде не могу найти своей гадательной книжки. — Полагаю, никто из домашних не осмелился бы завладеть ею без вашего разрешения. Сядьте. — Тот юноша?.. — послушно сев и чуть вскинув подбородок, спросила графиня, поддержанная этой своевременной и значительной подсказкой: она совсем забыла Жака. — Для вас юноша, для меня — мальчик, пользующийся покровительством капитана Рейнманда. — Он ответственен… — Никто не может быть ответственен за другого человека, Кларис. — Как его имя? — Жуль Дидье, из провинции Марселя. — Что еще? — Безраздельно предан капитану — на словах, в действительности же наблюдателен, неглуп и изо всех сил стремится перестать быть тем, кто он есть. Пока что он никто — юнга, но уверен, что недолго им останется. Графиня в знак своей сердечной признательности подала месье Лефевру руку, после чего спросила прямо и определенно: — Вы понимаете, что обвинение в воровстве довольно серьезно? — Кларис, — со вздохом терпеливой покорности произнес Лефевр, опустившись рядом, — вы уже о нем печетесь, хотя я считаю, что таких следует пороть, а на флоте до́лжно поддерживать дисциплину. Вы окажете своему капитану услугу, если выведете этого мальчика… на чистую воду. Капитан утопист, но люди не таковы. Людей я знаю, а потому скажу вам откровенно: Дидье не крал вашей книги, но присутствовал в гостиной зале, видел ее могущество и, решив задержаться в комнате, взял посмотреть. Представьте, какое действие должны были произвести на такого человека всего два числа, которые дарят состояние, положение, вас и которые так легко запомнить. На то, чтобы выучиться бросать кости, у него будет еще полгода, подумал он, а такого шанса у него не будет никогда. Это дерзость, мадам, но ее воспитывает в молодых людях наш век, для них это комплимент. — Почему же Дидье не возвратил книгу на прежнее место, когда подобрал для себя подходящее изречение и запомнил нужные числа? — с прежней благосклонностью и даже заинтересованностью спросила Кларис де Варандейль, которая в этом разговоре чувствовала себя не то что графиней — королевой. Лефевр льстил ей как королеве и все же понимал ее лучше Родольфа, который ее чтил и притом самым восторженным и скучным образом. — Объяснение здесь самое простое, мадам. Думаю, он растерялся или его что-то напугало, шорох или послышавшиеся за дверью шаги, какой-нибудь совершенный пустяк, который так часто путает все наши планы. Теперь же... позвольте мне послать за вашей книгой. — Я напишу от своего имени.

***

Оказалось, что они не могут уехать так скоро, потому что должны дождаться траурного платья, за которым послали еще утром, поэтому все время до полудня тянулось невыносимо медленно, а Жуль вынужден был слушать confessions своего капитана, который, избегая главного — главного он еще не мог осмыслить и принять, — останавливался на сущих пустяках и зачем-то оправдывал графиню. — Кларис — женщина, которая живет в постоянном страхе; таковы все женщины с чистыми глазами, если они окружены людьми не самыми порядочными. Я не могу все время находиться при ней, поэтому должен понимать, что от других своих любовников она не может отказаться. Я не знаю, чего она боится, но знаю — она боится и чем-то очень встревожена, поэтому нуждается в преданных друзьях, в лично доверенных людях, которые могли бы ее защитить.       Такие тонкие женщины всегда пугающе откровенны, пользоваться их откровенностью — значит владеть ими; однажды открытая душа… Кларис не сможет освободиться от влияния месье Лефевра до тех пор, пока он сам не отпустит ее и не затворит двери, а он не тот человек, который отпустит. Я должен был понимать и должен был перебросить. Я знаю, что должен был. Она и без того слишком испугана тем, в каком человеке ошиблась: Лефевр умен, и его власть должна представляться ей безграничной. Не мне приумножать ее страхи.       Я напишу… другие два числа, я знаю счастливые — один и тринадцать: им я обязан своему счастью. Она вспомнит. Поймет. Гадательная книжка — не вздор, как ты мог подумать, в действительности… это своего рода… Кларис легче, когда решения принимает кто-то другой, чаще не книжка — сам любовник, но это все равно…       Следует запоминать счастливые, чтобы реже ее огорчать, но повторять не слишком часто — графу она не позволяет гадать… Капитан впервые на памяти Жуля говорил так много, ходил по комнате и говорил, изредка обращаясь к нему, но ни о чем не спрашивая и не позволяя ответить; сам же Жуль понимал, что ему и дальше следует оставаться только слушателем, потому что на его месте мог оказаться кто угодно, но могло не оказаться и никого. Жуль не вмешивался и не исправлял капитана, хотя помнил, что в гадании другие правила, что нужно сначала бросить костку, а потом уже называть число, но это не имело никакого значения, а во всем остальном он слишком путался. Ясным оставалось одно: сначала бросить костку — затем назвать число. Другим неотменимым фактом стало то, что графиня де Варандейль должна была родить от капитана, что капитан надеялся увидеть сына и потому так готовился к этому ужину, но ребенок, по-видимому, умер и едва ли был оплакан, а на праздничном ужине случилось что-то, чего Жуль уже не понимал, как не понимал он и того, что именно мучило капитана. Родольф Рейнманд не мог в полной мере — достаточно глубоко — пережить свое горе, постичь его, проникнув в самую сердцевину, но знал о нем и всячески расцвечивал его: говорил прерывисто, опускал слова, а в отсутствие траурного оставался в подчеркнуто простом платье и не надевал парика. Даже перстень-печатка исчез с его руки. Капитан — весь, как на исповеди, — отказался от всех земных примет и отличий, только черная лента перехватывала рукав его белой рубашки пониже плеча, и все же внутренне Родольф Рейнманд не соответствовал тому, чего ждал от себя. — «Графиня не была напугана, капитан», — хотелось сказать Жулю в ответ на эти невыносимые монологи, в которых что-то или даже все было не так, как он видел со стороны; в которых даже сам капитан был не таким, как он привык. Однако в дверь постучали, и Жуль поспешил открыть, полагая, что принесли обед: на пороге стоял человек, не похожий на слугу или посыльного; человек в ливрее, в той самой ливрее, которую он так хорошо запомнил на лакеях графа. — Капитан… — отходя в сторону и пропуская лакея в комнаты, позвал Жуль, на что капитан Рейнманд оглянулся и поспешил принять пришедшую от графини записку, после чего распечатал и прочел ее. — Вы думаете, ему нужна эта гадательная книжка?.. — вдруг требовательно и строго спросил капитан, и Жуль замер: все это время он слушал про эту книгу, думал о ней, но решительно не вспоминал о том, что в настоящую минуту она находится в кармане его камзола. Первым его порывом было рвануться в смежную комнату — к своему камзолу, но он, сам не зная почему, продолжал бестолково стоять, как прикопанная дубина. — Я не имею на этот счет никакого своего суждения. Мне приказано возвратиться с тем, что вы мне передадите. — В таком случае графиня ошибается и мне нечего вам передать. — Вы не хотите спросить его? — Я всегда считал слово капитана решающим. — Мы не на вашем судне, капитан Рейнманд. — Но я по-прежнему несу личную ответственность за членов набранной мною команды, — нашелся капитан. — Если моего поручительства за честность этого юноши окажется недостаточно, я стану настаивать на том, чтобы его допрашивали наравне со всеми присутствующими на том ужине. Он человек, другого круга и происхождения, но человек, незаслуженно заподозренный, заподозренный на основании того, что прошлым вечером оказался новым лицом и ниже по положению, — капитан говорил твердо и с убеждением, потому что на протяжении полугода не имел повода усомниться в том, кого отстаивал, и от этого Жулю невыносимо захотелось признаться, точнее, сознаться, что он случайно, что он… взял, не крал, а взял и может отдать, чтобы только не подвести капитана, который своим именем и честью… Мать в такие минуты говорила ему: «И не стыдно! И не покраснел!» — а он молча стоял и не краснел, потому что не умел, хотя ему почти всегда было стыдно, когда матери хотелось, чтобы он покраснел. Только сейчас ему было не просто стыдно, но еще и страшно: он ограбил графиню, он преступник — это тюрьма, оковы, корабельный трюм, конец. Однако человек в ливрее не смотрел на него, и он, истуканом стоя у двери, держался. — Я изложу свои доводы в письме графине — его вы и передадите, — в заключение произнес капитан, после чего возвратился за стол и взялся за составления письма, чем подписал Жулю приговор: письменное поручительство за него одним своим существованием все портило — теперь книжку нельзя было просто отослать графу: Жуль с самого начала подумал, что лучше отослать книжку графу, чем самой графине. — Мы задержимся в Париже на несколько дней. Уверен, пропажа найдется, в противном случае графиня может потребовать меня к себе, — говоря это, капитан, сделав отступ — Жуль видел, как рука соскользнула, — оканчивал письмо, а это значило, что гадательная книжка все еще могла оказаться просто предлогом, тогда как до него самого госпоже де Варандейль в действительности не было никакого дела.