Под крылом «Альбатроса»

Версаль воззрился на Титин сотней, тысячей светящихся окон, озаряющих двор в сумерках сгустившегося вечера, и оттого она не могла задернуть шторки своего экипажа, ведь это значило отвести взгляд. Дядюшка, возложив руки на трость, усмехался ей. Титин, смутившись, улыбалась, но она не могла, никак не могла перестать смотреть — нет, перестать пытаться объять взглядом три бесконечно долгих ряда высоких окон, в свете которых чернели остриженные пирамиды парка. Титин забыла дышать, пока ей не пришла мысль, что это свечение исходило оттого, что там, внутри: в самой сердцевине Версаля ее ждали Его Величество король и Ее Величество королева — настоящие, а не те, о которых говорили в гостиных. Они, конечно же, ждали и многих других девушек, которых надлежало представить ко двору, но и ее… тоже ждали, и она не могла оступиться, как не оступается заведенный механизм. Титин слишком хорошо знала, что накануне сам маркиз де Дрё-Брезе, королевский обер-церемониймейстер, явившийся к ним со своими наставлениями, повернул ключик между ее лопаток, но только теперь почувствовала, как этот невидимый ключик принялся плавно поворачиваться. Титин, пораженная тем, что ей открылось, с немым испугом взглянула на графа де Варандейля, но тот лишь сдержанно и вместе с тем уверенно кивнул ей, что значило: «Мужайся, дитя, второго такого дня не случится во всю твою жизнь». Взглянуть на тетушку, сидевшую по левую руку от дядюшки, Титин не решилась, хотя и признавала, что напрасно слушала маркиза де Дрё-Брезе без должного прилежания. Минувшим вечером ее занимали не столько его замечания, сколько то, что этот юноша, четыре года как схоронивший отца, казался немногим старше ее — сверстником Жуля, только тот терялся, а этот был хваткий и без лишней суетности оборотистый, сведущий настолько, что и граф, она видела, с почтением внимал его докладу. Впрочем, после дядюшка не преминул заметить ей, что в должность этот де Дрё-Брезе еще не вступил и говорили за него его отец и дед.  Титин подумалось, что если бы Дрё-Брезе успел вступить в должность — они бы его не заполучили, несмотря на все дядюшкино влияние, и в этом тоже слышался шепот подлинного величия двора, только нарастающий по мере того, как лошади останавливались. Титин слишком рано догадалась, сколь многое упускала, и оттого вовсе переставала слышать и замечать, позволяя этому событию совершаться так, как оно должно было совершиться. Прежде чем сойти с подножки экипажа, она на мгновение закрыла глаза и мысленно вверила себя тем знающим визитерам, которые возьмут на себя труд не день и не два разъяснять ей и ее дядюшке, но прежде всего все же ей, каждый взгляд и жест, которым одарят ее члены ближнего двора. Пусть. Титин решила, что позволит им, если это их займет, потому что она уверена в своих друзьях, которые поняли бы ее без слов. Уверена в юноше Дидье, который вдруг оказался так далеко от нее, что она едва могла разглядеть, и Натаниэле Моро, просившем о том, чтобы она улыбалась. Их не было и не могло быть рядом, но они были у нее, и это был ее секрет, о котором не смогла бы догадаться даже сама королева. Титин украдкой улыбнулась этой своей мысли и, набравшись смелости, взглянула перед собой: первым, позабавившим ее впечатлением, было то, что дядюшка граф в своем пышном парике похож на игуану — так степенно и даже вальяжно преодолевал он плоские ступени, отставляя трость в сторону; вторым — свет, вспоровший сумрак парка, и тетушка, которая в этом свете сделалась так красива, что за ее красотой было не разглядеть ни глупости, ни капризов — ничего. Свет тысяч и тысяч свечей наполнял этот стеклянный аквариум и ее саму, пока препровождаемая лакеями процессия перетекала из одной залы в другую, останавливалась в дверях, где приглашенные дожидались представления, отделялись и представали перед взорами короля и королевы, которые, как эхо, дробились и повторялись в десятках и сотнях глаз их приближенных. Оказалось, что Титин не так уж плохо слушала маркиза Дрё-Брезе, потому все происходящее начинало вдруг проясняться и даже как будто узнаваться ею. Ключик медленно проворачивался между ее лопаток, она, не поднимая взгляда, проходила вперед, чувствуя, что несколько поодаль за нею следуют граф и графиня. Король, должно быть, кивнул, после чего всех их приняла колонна потеснившихся и расступившихся перед ними людей с такими же, как и у нее, ключиками в спинах. Придворные дамы еще не подходили к ней, но, Титин чувствовала, осторожно пощипывали ее любопытствующими взглядами. Она рождалась заново и начинала слышать, хотя, скорее, различать, что говорят о ней: — Молода… — Располагает без заносчивости… — Уже? За кого?.. — громким шепотом удивился кто-то и принялся укорять дядюшку за напрасную предусмотрительность. Титин не знала, остался ли ее секрет в сохранности или нет, растерялась и принялась искать взглядом говорящих, но маленькая молодая женщина нашла ее первой. Иоланда не видела нужды представляться, и Титин не сразу поняла, с кем так непринужденно и легко заговорила. Нежный ангел неузнанным коснулся ее и тут же стал подругой, добрым гением: — Решите взять себе любовника — учитесь у Ее Величества: в любви мужчина должен быть северянин. Иоланда улыбнулась и отвела взгляд, который и Титин влек к королеве, но Фаустина не решилась взглянуть и своим наивным вопросом вернула Иоланду к себе: — Холоден? — Сдержан, — шепотом поделилась Иоланда, не умея вполне унять своей веселости. — Должен знать цену вашим залогам и ценить их выше, чем вы сама. Мужчина должен быть разумен, даже когда вами владеют чувства. Они шептались, но Титин казалось, что Иоланда сама заслушивается переливами своих интонаций, то серьезных, то игривых, то назидательных и даже предупредительных, то шутливых. Еще ни в чем не разобравшись, она точно хотела первой сказать ей эти слова, а Титин сверяла свои чувства, как стрелки часов, и находила, что те не отстают. Она еще не знала, что той ночью говорила с самой герцогиней де Полиньяк, но во взгляде — в одном только взгляде — тетушки, которую обошли разговором, произошла разительная перемена. Кларис де Варандейль ненавидела ее… за Полиньяк, за то, что под это описание подходил капитан Рейнманд, но не месье Лефевр, и, наконец, за то, что она стремительна и резва, тогда как ее собственные часы, Кларис казалось, спешили и потому едва ли не зловеще отмеряли ее увядание. Один взгляд, и Титин лишилась Иоланды, а Кларис — мужа: Титин испугалась, что дядюшка вознамерился подобраться к королю, и впервые взглянула на Людовика, который точно и не слышал стрекота часовых механизмов. Мария-Антуанетта стояла подле и с радушным достоинством приветствовала дебютанток. Ее Величество готовилась подарить Франции еще одного наследника. Об этом знали, а потому старались не утомлять королеву разговором, и все же она тоже была вынуждена придерживаться церемониала. Скучающе-красивое лицо Антуанетты всякий раз смягчалось улыбкой, когда девушку представляли ей, и Титин позволила себе ненадолго остановить взгляд, чтобы получше запомнить Ее Величество, растворенную в эфире прозрачно-струящегося света. Пепельный парик, широкий розово-серый пояс стягивающий под грудью слои воздушных драпировок, кажущееся отсутствие украшений и, наконец, светлые тени от мягко колеблющихся страусиных перьев, венчающих ее царственный бюст. Граф де Варандейль дежурил неподалеку, делая короткие петли, всякий раз неизменно возвращавшие его на избранную позицию, а для надежности держал под руку герцогиню де Полиньяк — подругу королевы, вызвавшуюся стать его провожатой. Общество Полиньяк, по-видимому, должно было привлечь внимание если не самого Людовика, то Антуанетты. Граф не выказывал ни малейшего нетерпения, неспешно прохаживался по залу, то исчезая, то вновь появляясь в просветах между спинами кавалеров и высокими прическами дам. Он ждал, а Титин волновалась, потому что не могла видеть дядюшку постоянно — слишком много света, оглушающе много лиц. Она не стоила того, чтобы говорить о ней с самой королевой, она вовсе не стремилась стать фрейлиной, она… увидела, как процессия иссякает, люди, прежде державшиеся ковровой дорожки, расходятся торопливыми стайками и образуют малые кружки, Иоланда исчезает, а граф де Варандейль оказывается лицом к лицу перед королем. Просит аудиенции — и получает ее, а Ее Величество королева в отсутствие венценосного супруга как будто чувствует, что может дышать легче, и это чувство незримо передается другим, точно Мария-Антуанетта и есть сердце Франции. Вступает музыка, кружки жмутся к зеркальным стенам и множащимся в них окнам, в центре залы выстраиваются фигуры: королева не танцует и отдыхает в обществе смешливой герцогини де Полиньяк, а вот тетушка приглашена — и от этого ей тоже легче. Их маленький кружок, оставленный графом де Варандейлем, распался, не успев раствориться в другом, а значит, за кулисами в настоящую минуту происходит что-то действительно важное. Титин вполне понимает — и потому мучится, не зная, что за дело дядюшка привез королю и имеет ли оно хоть какое-то касательство до нее; мучится, не замечая, что калейдоскопу сменяющихся в центре фигур она неинтересна; мучится, потому что должна, но не может дознаться… до тех пор, пока граф де Варандейль не возвращается в залу, чтобы похвалить Кларис за то, что та в его отсутствие не предавалась скуке. Граф держится жены, шутливо заверяет ее и стекающее к нему общество в том, что никак не мог допустить, чтобы за торжественным ужином пустовали места подле нее и королевы: Его Величество и в самом деле немногим позже оказывается возвращен гостям, но, как водится, не всем, а только своему ближнему кругу. Все это так отвратительно не по-настоящему, что Титин кажется: тайну украли, а она и не заметила! Она так взволнована, что не знает, куда деть руки. Ей хочется одного — сбежать и украдкой проверить свой маленький тайник. Все верно — что-то сладилось, они о чем-то сговорились, чего ей не дают понять, потому что не хотят сцен, и оттого она должна терзаться и мучиться, а место ей найдут — согласно положению. Все нестройно, но плавно перемещаются в длинную столовую залу, в которой нет ничего, кроме вытянутого стола — королевских яслей для тех, кого Людовик покамест не готов лишиться. Над столом подвешены тяжелые люстры, камин отгорожен экраном, вместо стен — галереи окон и зеркал, по углам столы, уставленные графинами, подле столов — вымуштрованные лакеи с полотенцами, перекинутыми через согнутые в локтях руки. Граф с семьей размещается у самого края, но это совсем не удивляет: Титин предупреждена, что для многих за этим столом и вовсе не нашлось места. На столе пустой прибор, по краям курильные вазы, источающие тонкий аромат, плеяда залитых кипятком водяниц, от которых идет пар, чтобы черепаший суп, который вот-вот подадут, дольше оставался теплым. Вносят первую перемену, пар лижет водруженные поверх супницы, впереди горячее, несколько перемен холодных и десерты, и только теперь Титин понимает, как надолго она заперта здесь, где никто не навестит и откуда никто не вызволит. Ничем не лучше келий Сен-Лазара, если ни с кем не заведешь доверительного разговора. Поднимают тост за дебютанток, пьют и хвалят вина, и Титин знает, что должна улыбаться. Улыбаться и запрещать себе отчаиваться. Пусть дядюшка попробует объявить капитану Моро о том, что передумал, а она на это взглянет — второй капитан не из тех, кто легко отступается от своего, и прежде всего потому, что не имеет ничего, кроме амбиций и желания стать первым, а еще… Моро ей обещал. Вот что главное.

***

— В доме его приняли за прижитого сына капитана Рейнманда, которого тот взялся вывести в люди, выдав за своего камердинера. Мадам, разумеется, это не понравилось. Она влюбилась без памяти, но я-то влюбилась первая. Он попросил подвязку — я, разумеется, не стала возражать. Да и кто бы стал? Вы бы его видели тогда! — Бланш, оживленно жестикулируя, и сама не заметила, как вся оказалась на столе и совершенно завладела Этьеном, что стоял локтями на нем и жадно внимал очаровательной рассказчице. Шарль не давался и стоял, уперев руки в рядом стоящие стулья соседнего стола, но Бланш рассказывала все это не ему и даже не Жану, что, не дожидаясь возвращения Базиля, справлялся у Элоди насчет завтрака поплотнее. — И вот с этой подвязкой он выбегает в коридор, месье Лефевр за ним. Жуль дверью обламывает ему шпагу, а его запирает со мной. Этот разъяренный зверь мечется-мечется, набрасывается на дверь снова — и вываливается в коридор! А Жуль, как выясняется, прыгает в окно. О, я видела это окно — от него ничего не осталось! Меня сделали прачкой. Только представь: ничего, чем можно было писать! И знаешь, что я придумала? Вышила на платке послание, а платок зашила в чулок кузины графа де Варандейля, а та по моему поручению поехала за ним в Сен-Лазар. И вот он тут, а моя мадам до сих пор сходит по нему с ума! Потому что месье Лефевр оказался не в силах удовлетворять ее в постели, где был не только капитан Рейнманд, но и его юнга. Не смейся — это грустная часть истории! Мне, между прочим, пришлось украсть у плотника пилу и полночи возиться с ножкой кровати, чтобы наутро она сломалась якобы сама! — Надо же, — выпрямившись в спине, негромко проговорил Шарль, почувствовавший, что может наконец оставить свой пост, и Бланш осеклась. — Республика проявила снисхождение, — иронически досказал Шарль, сложив руки на груди и вскинув голову. Он, по-видимому, ждал от вошедших совершенно иных объяснений, и это заставило Бланш оглянуться. Жуль глупо-счастливо улыбнулся ей, а она перекинула свои юбки через лавку — и в следующую секунду повисла у Базиля на шее, точно все в ее жизни по-прежнему зависело только от него. Бланш приласкалась и притихла на груди у брата, а Жуль чувствовал, что ревновал, что с Бланш он обречен на ревность, потому что она всем нравилась, и ей самой нравилось нравиться всем, а потом менять их. — Сатира вышла бы лучше, будь рассказчицей твоя сестра! — не выдержав, почти восторженно воскликнул Этьен, и Базиль с гордостью посмотрел на сестру. — Боюсь, тогда мы лишились бы Базиля, — полушутливо-полупредупредительно заметил Шарль, но Этен перехватил недоуменный взгляд Бланш и поспешил все разъяснить: — Базиль увековечил в стихах эту амуромахию. — Тут ему впервые досталось за тебя, а не нам от него, — подтвердил Шарль, взглядом указав на ссадину, не спешившую сходить с лица Базиля, а тот, подозрительно довольный чем-то, лишь вскинул руки и кивнул на дверь за своей спиной. — Пойду потолкую с Полем, — заговорщически понизив голос, объяснился Базиль, и это значило, что дело слажено и пора за стол. Бланш показалось, что Жуль не понял, куда ретировался ее братец, и она ткнула его локтем. — Ты пить-то умеешь? — шикнула Бланш. — Пил что-то, кроме разбавленного вина капитана? — Что я, по-твоему, тряпкой мимо стола промахнусь, что ли? — огрызнулся Жуль и, снова чем-то недовольный, пошел за стол. Бланш цыкнула, но все-таки подсела к нему, а за каких-то несколько поцелуев была совершенно прощена и к тому моменту, как Базиль появился в дверях, уже заняла присвоенное колено: Жуль уступил. Базиль придерживал дверь плечом и осторожно выбирался из-за нее с бутылками в руках: плохого вина всегда выставляют в избытке, но другого у Поля и не водилось, так что и это оказалось принято с живым одобрением. Этьен аккуратно перенял несколько бутылок и через стол передал их Жану, Базиль поставил остальные на противоположной стороне стола. Элоди поспешно расставляла бокалы, но Этьен откупорил бутылку, не дождавшись окончания приготовлений, и наполнял бокалы, как только те появлялись на столе. — Церемониймейстер, — переглянувшись с Базилем, поддел его Шарль, заставив Этьена поплатиться за нетерпение, поданное под видом услужливости. — Я не позволю вам умереть! — отозвался Этьен, с какой-то самоотверженной сосредоточенностью разливавший вино, пока Элоди подсовывала под руки и передавала на стол какие-то закуски к вину. — Не сердишься… за брата? — глухо спросил Жуль, когда Этьен придвинул к ним бокал и отстранился. — Я польщена. Эта… ссадина значит, что я тебе важнее, чем кров и место у Поля, — ласкаясь и сцепив руки вокруг его шеи, шептала Бланш. — Ты перестанешь или нет? Дуться. Я же вижу. Смотришь так, как будто я все тебе тут испортила. — Я не знал про них, — еще тише, чтобы не быть услышанным, объяснился Жуль, который не понимал, как теперь держаться с Этьеном и прочими, но, что-то подсказывало, прежде всего с Этьеном. — С ними раньше, а с тобой насовсем, — серьезно и даже вполне убедительно заверила Бланш, чувствовавшая, что прикосновения ему теперь как будто стали неприятны, и оттого не переменявшая своего положения. Базиль выручил ее, первым поднявшись за общим столом с бокалом в руке, так что все замолчали, а Жуль — Бланш почувствовала — выпрямился в спине и поднял взгляд, когда тот заговорил: — Я выпью за того, кого волны счастливых злоключений прибили к порогу старины Поля! — торжественно начал Базиль, и Жуль не поверил, что Базиль после всего… признал и принял его. — За того, кто уцелел в морском сражении и в застенках Сен-Лазара! За того, чья горячая жажда справедливости обрушивается кулаком, а сердце почти сразу же оказывается дружески протянутой рукой. За гражданина Дидье и Францию! Ура! — громко приказал Базиль, уверенный, что это «ура» повторится и отзовется в сердце. Все подались к середине стола — и Бланш, придержанная у талии, тоже. Короткий тонкий перезвон стекла, и первый тост, как водится, все пьют залпом, пусть и с Бланш на шее. Базиль хорошо сказал, так хорошо, что Жулю до жадности хотелось, чтобы все это о нем было правдой — до последней капли. Признание Базиля казалось Жулю вторым триумфом за день и третьим за всю его жизнь. Ничего подобного он не испытывал с момента награждения экипажа «Альбатроса» и теперь сознавал, что после этого чествования тоже должен что-то сказать, ведь Базиль все же... при всех согласился с его правотой. Жуль хотел стать вровень и для того пропустил несколько тостов: Шарль поднялся вторым и в шутку пил за то, чтобы университет ему никогда не пригодился, Этьен — за то, чтобы ничто не смогло разомкнуть их круга, и в этом он казался трогательно искренним. Между тостами переговаривались ни о чем, ели и каждый с предупредительным вниманием следил за тем, чтобы бокал соседа не пустел. Жуль мучительно сознавал, что черед говорить подступает к нему — остался только он и совсем уж тугоумный Жан, уступить которому значило признать, что слова ему совсем не подчинялись. — Я хочу сказать, — предупредил он Бланш, чтобы она не придумала упираться и позволила ему встать. Бланш приподнялась и вжалась в стол, расслышав над собой веское, почти тяжелое: — За друга и брата. — Жуль замолчал, найдя настороженный взгляд Базиля, потому что понял главное: теперь все, что он скажет, не тост, а клятва. — За мудрого кормчего, чье вдохновение хотя и дышит яростью, но не туманит взгляда. Базиль видит лучше и дальше каждого из нас. Я пью за того, кому могу доверить Францию. У Бланш аж сердце забилось — оттого, что ее дикарь говорил и, она видела по Шарлю, с которым сверялась, говорил хорошо, а потому за Базиля тоже пили до дна. Бланш разомлела, когда почувствовала, что Жуль сам забрал ее на колено. Это значило, что обиды рассеиваются, что она может ласкаться и целоваться, если захочется, а ей хотелось! — от гордости и от вина. Бланш смазанно ткнулась в щеку, но не расстроилась, что промахнулась, потому что Жуль поперхнулся и она расхохоталась. Даже и это казалось ей смешно и мило, а потом тост говорил Жан — и единодушно пили за то, чтобы так пировать честные люди могли и без всякого повода. — Как же так вышло, что нашего здоровяка ты променяла на юнгу? — без предисловий спросил Этьен и тем одним обнаружил, что пили они все же больше, чем ели, потому что Элоди давно куда-то пропала и не показывалась. — Чтобы вы не решили, что я зазнаюсь! — не задумываясь, отбилась Бланш и тут же деловито поправила. — И с Жаном не было так всерьез! Она, казалось, важничала оттого, что за столом сидела выше, чем обычно. — Да-да, — закивал Этьен, взявшийся сильнее подзуживать ее. — Братец вовремя заподозрил и по ту пору сослал тебя к мадам Лассаль, чтобы вертелась за стеклом. — Я и сбежала-то от тебя к Жану, чтобы побыть в тишине! Болтали мне с Базилем в оба уха, а мне, может, и самой хотелось болтать! Так вот: Жуль хоть и неразговорчив, да не глуп, — Бланш ругалась напористо, не зная удержу, и это, должно быть, остудило Этьенову голову. Этьен помнил, что это и в самом деле так, помнил, что у толпы, как и у волн, нет выражения. — Я не в обиде, — из осторожности скомканно выговорил Этьен и попытался налить себе из порожней бутылки, когда ничего не разобрал во взгляде Жуля. — И он еще думает, с кого рисовать Францию, — хмыкнул Шарль, сменив на посту Этьена и пустив в ход последнюю нераспитую бутылку. — Не с меня? — перекинулась на него Бланш. — Это чтобы почтить Поля? — Это чтобы не прогневать твоего братца, — осадил ее Шарль, даже и не думавший перестать пользоваться преимуществами, которые давала ему пусть весьма относительная, но все же трезвость. — Шарль единственный, кто пришел ко мне до, а не после. Я никому не доверяю так, как ему, — зачем-то объявил Базиль, желавший, верно, призвать собравшихся внять Шарлю. — А я бы графине не отказал, — философически заметил Жан, и этого, этой отвратительной сальной мечтательности Бланш стерпеть не могла. — А кнуту бы отказал?! — в возмущении напустилась она на него, потому что этот дурак вздумал равняться, вздумал… говорить о благородстве, в котором ничего не смыслил и которое теперь так глупо оспаривал, выдавая за трусость. —  Все смелые, пока не попробовали кнута, — отчеканила Бланш и тут же требовательно призвала равняться до конца: — После будете такие же смелые? Ну? В наступившем молчании Шарль задержал руку над бокалом и медленно приподнял мутно-зеленое горлышко бутылки. Жуль отчего-то запомнил, что рука его не дрожала. — Это правда? — коротко спросил Шарль, почему-то взглянув на Базиля, как будто тоже верил только ему, тогда как Бланш по-прежнему оставалась для него несерьезной девчонкой. — Да, — Базиль рассеянно кивнул и отпил, — шкура у него теперь дубленая. Шарль, казалось, само молчание придержал за ворот и нашел правильным, глядя Жулю в глаза, разъяснить все и поручиться… за всех: — Базиль упустил, когда вышло с Этьеном, зато, когда эта пташка упорхнула и сделала нашего художника свободным, глаз с нее не спускал. Вокруг Жана повертелась-повертелась, да и все. Ничего не было. Жан кивнул и мог видеть, как вино наконец полилось. — Моя бы мне не спустила, если б я на нее влез. Сестра твоя болтливая и шумная девка. Говорю как есть, — последнее Жан добавил в знак того, что не желал ссориться с Базилем, а после дружески, даже как-то сочувствующе-благодушно обратился к Жулю: — Она, небось, и пока ты с ней стараешься не замолкает? Бланш пронзила Жана взглядом округлившихся от гнева глаз, но Жан оказался слишком толстокож и нечувствителен к такого рода предупреждениям, зато остальные догадались: — Бланш, — поддел ее Этьен, голос которого сделался вдруг опасно весел, — выучилась у своей мадам не разговаривать с набитым ртом? Шпилька показалась всем хороша, и Бланш, зажав Жулю рот, вопреки всеобщему оживлению принялась шипеть на него: — Не отвечай ему! Не смей! — А если ответит?.. — предположил Базиль, до того говоривший мало, а теперь вдруг с каким-то злым любопытством взявшийся подстрекать и растравлять еще не начавшуюся драку.  — На кого поставишь ты? — Жан, вышел бы против нашего морячка? — бросил Этьен, раззадоренный тем, что Базиль разрешал зрелище, которому мог радоваться только тот, кто всегда смотрел со стороны. Жан невозмутимо кивнул, дожевывая кусок, чтобы обтереть руки. — Если по дружбе, то чего б не выйти? Бланш не выдержала, потому что эту тушу ничего не брало, и вцепилась в Базиля: — А думаешь, я стану запрещать? А я не буду и поставлю на Жуля. Слышали? — Бланш оглянулась, не отнимая руки. — Жан, может, и покрепче, зато мой упрям. Жана, кроме отца, никто не порол, а этот если взял себе в голову, то сколько не старайся — не свалишь с ног. Жуля не спрашивали, потому что понимали: когда женщина так говорит — надо выходить. — По рукам. Мы сдвинем столы, — с готовностью согласился Этьен и уже приготовился встать, когда Шарль сказал свое «нет», после которого даже Бланш почувствовала, что может опустить руку на колени. Шарль воспользовался правом вето, которое вверили ему — на случай, если Базиль сорвется с цепи. — Хватит ёрзать, — с каким-то глухим отвращением шикнул Жуль, как только оказался отпущен, и Бланш почувствовала, что задета тем, что в нем, видите ли, все это время копилось недовольство тем, что она не может сидеть спокойно, пока она защищала и расхваливала его. — С каких это пор, — с расстановкой, угрожающе чеканно и все же тише прежнего произнесла Бланш, — тебе расхотелось, чтобы я на тебе ёрзала? — Не расхотелось, но не нравится, что ты такая… взбалмошная. Бланш ахнула оттого, как легко оказалось ссадить ее с колена на скамью. Установилось молчание, все ждали, что на это скажет Базиль. Жуль не хотел отвечать — и первым вышел из-за стола. Бланш спохватилась и, перебросив все свои юбки через скамью, поспешила следом, чтобы догнать у самой двери, преградить дорогу и, наконец, грудью и все теми же юбками оттеснить в угол — подальше от лишних ушей. — Пусть, — коротко призвал Шарль, после чего продолжил, с убеждением глядя Базилю в глаза. — Он, я думаю, вправе. Не стоит вмешиваться. Для ее же блага. — Что опять не так? Растолкуешь мне, а? — дерзко подступилась Бланш, и Жуль должен был признать, что видит перед собой не салонную кошечку мадам де Варандейль, а воинствующую площадную амазонку, которая уперла руки в бока и не желала слушать. — Почему ты не можешь скромнее? — обессиленно спросил Жуль, которому все это на глазах у Базиля было особенно тягостно. — Договаривай, — непримиримо потребовала Бланш. — Как кто? — Элоди, — назло мрачно отозвался Жуль. Пощёчина. Жуль, не нашедший вот так сразу никаких подходящих примеров, отвечал принужденно, и Бланш предчувствовала, что он ей ответит, а потому уж постаралась отвесить такую щедрую пощечину, чтобы та разом отрезвила и выбила из головы эту дурь: никогда, никогда она не станет такой мокрицей, как эта лицемерка Элоди! — Понял? — победительно и гордо осведомилась Бланш, немало довольная тем, что все вышло так, как она придумала, и Жуль действительно понял, только свое. Очень хорошо понял Базиля, который приютил у себя оставившую сестрицу честь, сделал ее своею и теперь тенью держался за Бланш, чтобы никому и в голову не пришло, что от чести у нее ничего не осталось. — Не зазнаешься, значит, да? — не выдержав, огрызнулся Жуль. — Ходишь со мной, чтобы напомнить, что тут своя. Думаешь, что подыскала деревенского дурака. Я, может, и из деревни, и знаю мало, но не такой дурак, как ты себе там придумала. — Именно такой! — Я хотя бы слушаю, что мне говорят, и думаю о том, что слышу, а ты... так мало думаешь, что с тобой и говорить-то никто не хочет. — Вот как? — Бланш задето вскинула брови. — Если бы я не подумала о тебе, где бы ты сейчас был? — В море. На борту «Тритона». И не мучился бы, как показаться на глаза матери. Бланш опешила. Уж она-то смогла бы отличить отстоявшуюся в голове мысль от сказанной от обиды и ничего не значащей колкости, а сейчас принуждена была признать: Жуль это не теперь придумал. Стало быть, владевшее ею и льстившее ей заблуждение давно оставило его и Жуль хорошо знал, что может вполне обойтись без нее. — Не любишь меня? — с достоинством спросила Бланш, чтобы не вздумал ее жалеть и отвечал честно. Будет ли ей по-настоящему больно, Жуль не знал, но он этого и не хотел, а значит, должен был как следует прислушаться к себе, вслушаться в себя, прежде чем ответить. Но там, внутри, было не разобрать. Ему, случалось, было жаль, что Элоди привязана не к нему, а к Базилю, которому не нужна, который едва ли когда-нибудь снизойдет до нее и возвысит до себя, как Бланш возвысила его. Но все же он был связан с нею — Бланш была зашита ему в спину, такая очаровательно-бойкая и мягкая, что этому ничего нельзя было противопоставить. Ее внезапный интерес, слово, данное Базилю, и, наконец, ребенок капитана, о котором никто, кроме нее, не позаботится, — все это было так тягостно, что он не смог бы от этого освободиться, даже если бы по-настоящему захотел. Вот только он не хотел. Жуль не знал, как сказать Бланш, что так, так громко и вульгарно ему невозможно, и надеялся, что она поймет сама, что он любит ее, но веселую и мягкую, а не воинствующую и заполошную. С такой он просто… теряется?.. Боится рассориться — и оттого терпит, а для других смешон, потому что других не обманешь, другие острее чувствуют, что Бланш его не уважает. Жуль запутался. Он хотел на корабль — и в море или даже к отцу Рамо, в четырех стенах кельи которого дышалось легче, чем в этой кофейне, а все это было так сложно и вместе с тем так ничтожно перед лицом того, что начиналось, что не хотелось даже думать. — Не знаю, — почти виновато признался Жуль, прижатый к стене. Бланш ответила не сразу — она вся едва держалась, испугавшись того, что в настоящую минуту что-то в нем оказалось так глубоко задето, что он правда не знал, даже перед самим собой. Бланш чувствовала, что эта мысль заставляла ее дышать иначе и что губы по-детски капризно поджимаются, и все же она не хотела отступать и собиралась с силами, чтобы ответить. — Подумай хорошенько, — коротко, точно не вполне доверяя своему голосу, отрезала Бланш. — Я не стану рисковать, бегать сюда и гневить мадам, если тебе нужна мокрица, вроде той. — Зачем это устроила? — вместо ответа спросил Жуль, потому что объяснять Бланш, что ему не нужна мокрица, но нужно, чтобы она была похожа на эту мокрицу, значило рыть себе могилу. Она из ревности не желала быть похожа. — Похвастаться, — повинившись, призналась Бланш и тут же поспешила досказать. — Графиню не любишь, а меня любишь. — Ничего забавного в том сарае не было, — упрямо продолжал растолковывать Жуль, видя, что Бланш хотя бы слушает и даже как будто что-то сознает. — После него — тоже. — Я это поняла, — обиженно выговорила Бланш, чувствовавшая на глазах слезы, но не стиравшая их, чтобы о жалости не пришлось просить: если хоть чуть-чуть любит, должен сам, первый обнять. — Когда увидела свою подвязку… в крови, — заметно тише добавила она, чтобы заверить в том, что поняла не сейчас, во время ссоры, а сильно раньше и это-то она и старалась разъяснить за столом остальным. По всему выходило, что Жуль напрасно взялся ее отчитывать и сам не заметил, как сделался виноват. Его даже не пришлось подталкивать к тому, что ей хотелось, достаточно было только оставить наедине с сознанием того, что скоро они и так расстанутся и насовсем, если не примирятся, чтобы он, неловко подступившись, забрал ее в свои руки. — Если ты из-за Эмиля… — прерывающимся шепотом начала Бланш, попытавшись отстраниться, но так, чтобы уж наверняка не оказаться отпущенной, — то не надо. Я и так помогу. Мне это несложно. — Нет. Жуль отвечал неколебимо и, закусив изнутри губу, крепче держал Бланш, потому что казалось, что только так она не заплачет. Уткнув лоб в угол, куда постепенно оттеснил и спрятал Бланш, Жуль долго молчал, прежде чем вновь заговорить — глухим шепотом, над самым ее ушком, которое тоже, тоже казалось очаровательным, нежным и маленьким, как вся она. — Я про них не знал. Понимаешь? — Бланш едва видимо кивнула. — Я думаю, что смогу… свыкнуться, только больше не надо… так. Позволять им говорить и вспоминать, что было. Я ненавидел тебя, и их, и Этьена за то, что не мог забрать тебя из его головы. Я не хочу тебя ненавидеть. Понимаешь? — Бланш в молчании прижалась щекой к плечу, аккуратно продела руки и обняла за спиной, потому что знала: после этого признания — можно. — Ты же знаешь, что я вышел бы против Жана? — спросил Жуль, которому зачем-то нужно было удостовериться в том, что Бланш в этом не сомневалась. В этом и в том, что Жану досталось бы все, что у него за время застолья оказалось припасено для Этьена, чтобы тот увидел и навсегда замолчал о Бланш. Шарль, казалось, тоже это понимал, а Базиль, напротив, хотел всерьез разъярить его и посмотреть, что останется от Жана. — Конечно, — с готовностью заверила Бланш, знавшая, что в такие минуты никак нельзя звучать утешительно. — Пойдем отсюда: мне душно, а в доме не должны знать, что я пила. Бланш потянула и из жаркого закута, в котором начинало давить виски, вытащила на трезвяще холодный воздух, что, казалось, вспорол натянувшиеся внутри канаты, на которых все держалось. Бланш предложила пройтись до типографии, а Жуль согласился, вынужденный признать, что теперь ему приходится заставлять себя сосредотачиваться на ней. — Почему они тебя не расспрашивают? — привязался Жуль. — Ты же все знаешь про графа и свою мадам. — С тобой говорят, потому что ты там не живешь. Ничего не разболтать, если ничего не знать. Жуль хмыкнул, но все же кивнул — согласился. — Ты уверена, что там ты в безопасности? С тобой там хорошо обращаются? Лефевр? — Мне он ничего не может сделать, — подчеркнуто выговорила Бланш, тронутая этой трепетной заботой и в глубине души все же немножечко гордая исключительностью своего положения. — Ты сейчас уйдешь? — Хочешь, немного побуду тут, — предложила Бланш, не собиравшаяся задерживаться, но видевшая, что Жуля от отсутствия привычки совсем повело. Ее забавляло, что сказывалось это не столько в том, как Жуль шел за нею — к качке он привык, столько в том, как часто сходил с мысли, проговариваясь перед ней обо всем, что возникало в его голове. — Я подумал, что Жан прав, а я осел, — уже на лестнице подступился Жуль. Всегда начинала она. Это было неправильно. Бланш нашла, что даже заинтригована. — О чем это ты? — не оглянувшись, спросила она, толкнув дверь в комнату. — Не стараюсь, — приговором застыло в дверях и свидетельствовало о том, что теперь нужно обернуться и успокоить, умягчить и уверить в том, что все не так, чтобы не вздумал приставать с доказательствами своего усердия. — А мне кажется, ты заслужил, чтобы кто-то тебя приласкал, — возразила Бланш, сочтя само это признание уже похвальным, но Жуль не казался убежденным. — Это мне недостает терпения, — мягко, но настойчиво повторила она, стараясь взглядом внушить спасительную мысль о том, что сейчас лучше соглашаться и не спорить. — Полежи, если мутит. Жуль с сомнением подчинился, точно не вполне веря в то, что подушка избавит от давящей ломоты в голове, когда перед глазами комната плавно покачивалась, как будто он лежал в гамаке. Бланш же принялась выдвигать свои запыленные ящички, чтобы возвратить своей помятой красоте первозданный вид, а затем, опустившись на стул, долго смотрела на то, как сон постепенно разглаживал сосредоточенное, сопротивляющееся лицо Жуля, пока наконец не сделал его таким невинным, что Бланш совсем иначе вспомнила тот его вопрос: «А ты смогла бы убить?» Ей почему-то думалось, что Жуля Базиль заставит убить, и Бланш не знала, как его сердце это примет. Оно и сегодня отчаянно не хотело ненавидеть, а она никого в доме не собиралась предупреждать и даже до странности ничего, совсем ничего не чувствовала. Знала только: спускаться и возвращаться за стол не хотелось, прощаться тоже — хотелось исчезнуть, выпорхнуть и как можно меньше знать и быть причастной. Бланш вдруг представилось, что, когда они увидятся в следующий раз, волосы уже отрастут, а Жуль проснется и, чего доброго, решит, что все случившееся ему пригрезилось. Она провела рукой по плечу и поднялась, чтобы разыскать свою игольницу и нитки, затем вернулась, разложила вокруг себя на краю постели ножницы, подушечку с иголками и катушки, после подняла юбки, сняла одну из подвязок и принялась писать короткими, аккуратными стежками. Всего несколько слов, которые мягко стянут эту ещё живую, ещё не успокоившуюся рану, которая язвила Жуля после глупого визита Фаустины. «Не забираю слов назад», — вышила Бланш, после чего, завязав узелок и отрезав нитку, аккуратно сложила ленточку, чтобы вложить Жулю в карман. Бланш, стараясь не шуметь, вернула все в шкатулку для шитья и нашла в своем бельевом ящике другую пару подвязок. В голову шли ненужные мысли, из числе тех, которым приходилось давать решительный отпор. Бланш на прощание задержалась, осторожно спросив себя, что было достойного в том, чтобы плавать туда-сюда и делать вид, что во Франции ничего не происходит? Жуль хотел жить по чести, и если так, то она лишь подсказывала как.

***

По окончании ужина Титин, уставшая больше от скуки, чем от длительности торжеств, расслышала знакомый голос — маркиз де Дрё-Брезе звал всех на балконы, а тех, кому не могло хватить места, приглашал спуститься в парк. Балконы предназначались для короля и королевы, принцессы де Ламбаль, герцогини де Полиньяк и ее любовника, прочие высыпали в парк и льнули к окнам, чтобы увидеть салют. Титин не хотелось смотреть сквозь стекло, и она, спросившись у дядюшки, поспешила вместе с гостями на крыльцо — и оказалась поражена, сколь многие остались и не думали разъезжаться. Ее Величество, отчего-то оживленная, переглянувшись с подругой, подала знак маркизу Дрё-Брезе — и в одно мгновение ночное небо осветилось фонтанами шипящих искр, что бросали вверх целые грозди светящихся драгоценностей. Титин затаила дыхание, когда в небе одна за другой принялись распускаться россыпи огня и света, и не стало ни времени, ни ночи. Одно впечатление, сделавшееся столь ярким оттого только, что впитало в себя последние силы всех тех, кто завороженно, не дыша созерцал это зрелище. Впечатление, ради которого, пока они обедали, другие несколько часов слонялись по пустым залам и от нечего делать занимали друг друга разговором, а теперь, под утро, наконец, разъезжались. В комнатах дворца размещали лишь близкий круг и семьи дебютанток — и это казалось к лучшему, ведь Титин чувствовала: сил на долгую тряскую дорогу домой и разговор с дядюшкой совсем не осталось, а говорить о короле в Версале граф все равно бы не стал. Титин оставила ждать, и, возможно, именно поэтому сон ее сделался долог и тих, а завтрак ей принесли только после полудня, тогда же распахнули тяжелые плотные шторы и позволили дню вступить в свои права. Она сидела в сорочке в залитой светом гостевой спальне и не спешила притрагиваться к завтраку, потому что знала: убирать ее будут так же долго, как готовили к отходу ко сну, и покинут дворец они только к вечеру, а домой возвратятся к ночи. Титин надеялась поговорить с дядюшкой раньше, сразу после того, как лакей затворит дверцу их экипажа и Версаль отпустит их. Почти так и случилось, только тетушка, все еще казавшаяся уставшей, первой поделилась своим впечатлением: — Скромно и невесело, — произнесла она, взглянув на своего супруга, но граф не поддался, и тогда Кларис обратилась к Титин. — Прежде празднества растягивались на несколько ночей. Ни домашнего театра, ни музыки, ни фантов, ни даже карт. — Хотели бы снова увидеть Ее Величество в роли Розины? — осведомился граф. — Хотела бы избегнуть стольких трат и волнений, которыми заплатила за несколько фигур с любовником Полиньяк и черепаховый суп в тени Ее Величества. — Вы танцевали с самим графом Альмавивой, — иронически заметил граф, очевидно, впервые за долгое время нашедший, что в оценках по крайней мере этого приема он с супругой совершенно единодушен. Кларис одним долгим взглядом дала Эдмонду понять, что осталась невысокого мнения ни об актерских талантах графа де Водрёйля, ни о нем самом. — Неужели Она думала, что никто не заметит? — Полагаю, решениями Ее Величества руководил дух бережливости. Но не будем слишком строги: скромность — не порок, да и Дрё-Брезе в самом деле справился достойно. Дебютантки остались впечатлены, — граф коснулся Титин ласково-смешливым взглядом. — Давно ли двор впечатляет гостей не роскошью и блеском бриллиантов, а искрами и пеплом? Кларис не желала смягчаться. Граф добродушно смеялся. — С тех пор, как Ее Величество впечатлила кардинала Рогана бриллиантовым колье. Кларис уступила и улыбнулась. Граф продолжил. — Ее Величество надеялась, что эта история забылась и ей удастся заслужить снисхождение, если она укажет гостям на то, что двор ждет наследника и долгие торжества ее утомляют. — О чем вы говорили с королем? — О моей верности короне, — граф де Варандейль приправил свои слова такой тонкой улыбкой, что они совершенно утратили всякую двусмысленность: ввиду отставки министра финансов, Неккера, не так давно окончившейся, но весьма разорительной войны американских штатов за независимости, расточительности королевы и общей расстроенности дел двора свои продинастические взгляды можно было доказать только одним способом — подарком Ее Величеству, который из намерения сколько возможно долго сохранять достоинство Его Величество называл кредитом. — Король остался доволен и даже отметил, что мы одни из немногих, кто в такое непростое время еще может позволить себе щедрость. Лефевру это должно польстить. Нельзя было сомневаться, что я могу начать разговор о своем деле, однако открылось, что возможности подобрать подходящее назначение сразу не нашлось, а мою партию Его Величество счел не ко времени экстравагантной. Вы знаете, что в глазах Людовика значит это слово. Он почувствовал опасность; ему показалось, что я нечто вроде авантюриста Бомарше, это его встревожило. Он поспешно расстался со мной в том роде волнения, в котором всевластный должник расстается с кредитором, что кажется ему не менее могущественным, чем он сам. Он не хуже меня понимал, что развязаться с этой историей нам мешал преподнесенный мною подарок: я не мог попросить назад своих денег, поскольку утверждал, что дарю их, а он — отказаться от них, поскольку это значило бы, что Его Величество с самого начала знал, что принимает не подарок, а мзду. Он сказал что-то о том, что, приняв во внимание лета моей подопечной, он не видит нужды спешить, но не забудет о моей просьбе. Все в лице Кларис говорило о том, что она не выносит нерешительных мужчин — и даже слышать о том, как они осторожничают, ей тяжело. — Обратились бы к Ее Величеству, — веско возразила она. — Она не занимается назначениями в армии. — А я слышала, что исключения были, — парировала Кларис, уверенная в достоверности тех сведений, которыми располагала. — Одно, — педантично поправил граф де Варандейль, прекрасно помнивший о том, какой резонанс вызвало личное участие Антуанетты в хлопотах Ганса Акселя фон Ферзена, не оставивших двору права сомневаться. — Любовник-швед — оригинально, но неосторожно. Титин, в молчании слушавшая этот разговор, чтобы вдруг не обнаружить себя и не прервать его, начинала понимать, о каком северянине говорила Иоланда, должно быть, мало сомневавшаяся в том, что выбор дядюшки она не сочтет удачным и им не удовлетворится. — Не от него ли?.. — деликатно предположила Кларис. — Швед сядет на французский трон, только если с дофином что-то случится. Кларис, задетая этой шпилькой, оставила разговор, пока не дошло до того, что она осторожна еще менее королевы, поскольку в законности старшего сына Марии-Антуанетты, Луи-Жозефа, никто не сомневался, чего никак нельзя было сказать об Анри, которого она оставила под присмотром Бланш и из-за которого теперь почему-то волновалась. — Объясните мне, что все это значит для меня? — обратившись к дядюшке, спросила Титин. — Церемония откладывается на неопределенный срок. Война окончена — едва ли пост, достойный представленной ко двору графини, теперь освободится скоро. — Я не просила представлять меня ко двору. — А я никогда не собирался выдавать тебя за командира корабля. — Вы дали слово! — Пока я жив, оно при мне. — Но… дядюшка! — задето выдохнула Титин. — Подождет — не коня торгует. Я искал человека, который по своим достоинствам подошел бы к должности, что я для него присмотрел, и, поверь мне, я тоже раздосадован тем, что уехал ни с чем. Граф для острастки стукнул тростью по полу кареты и всем видом своим постарался дать понять, что намерен окончить препирательства, потому что главного двум сидящим в экипаже женщинам он сказать не мог: кровь очень скоро перестанет быть преимуществом — и тогда на пустующие должности не найдется достойных людей, которые хоть что-то смыслят. Монархия издыхала, но продолжала делать все для того, чтобы это скрыть: не звала к постели лекаря, а припудривала свои нарывы, а граф Эдмонд де Варандейль был достаточно стар для того, чтобы знать, что на руинах мародерствуют и наживаются одни проходимцы. Он добился аудиенции Его Величества, чтобы сказать Людовику, что они должны, пока еще не поздно, повенчать монархию и народ, и под народом граф разумел армию, а под армией — честных служак вроде капитана Рейнманда и капитана Моро. Армию следовало покрепче привязать к руке очередного Бурбона, но Людовик XV был мертв, Людовик XVI вял и нерешителен, а женщине она бы не покорилась. Исключения, как водится, редки, но Мария-Антуанетта ни в какое сравнение не шла ни со своей матерью, Марией-Терезией, ни с русской Екатериной, чтобы надеяться, что их случай станет исключением. — Позвольте, по крайней мере, мне самой ему сказать, — потребовала Титин, чувствуя, что глаза полнятся горячими слезами возмущения и гнева на дядюшку и на себя саму… за то, что поверила, что положение не важно. Однако граф, вознамерившийся сознательно пренебречь происхождением, не собирался отказываться еще и от положения. — Говори, — согласился граф Эдмонд, хотя и не бывший в духе, но не могущий не признать, что узнает в Фаустине себя и свою покойницу сестру — одну из тех женщин, которым солдаты приносят присягу. — Загонишь своего жеребчика в стойло — он твой. Но учти, что держаться следует с достоинством: ты снисходишь до него, а не наоборот. Он не то чтобы забывается, но напомнить ему не будет лишним, и не вздумай делать глупости и виниться перед ним. Родольф предупреждал, что он своенравен. Я пока не вполне понимаю, что это могло значить, но что-то подсказывает мне, что если дашь задурить себе голову, то не успеешь подобрать юбки — Моро растает пеной на носках твоих туфель. Титин не двинулась с места, хотя ей хотелось обнять подушку, на которой стоял ее локоть, и, повалившись в угол экипажа, разрыдаться в нее. Усмешка тетушки помешала ей, потому что за Кларис говорила ей, чем, по мнению графини де Варандейль, закончится это объяснение. Кларис не сомневалась: амбиции молодости взбесятся и не дадут накинуть на себя упряжь, Моро примется взамен ожидания добиваться от Титин залогов — и та по неопытности своей юности уступит. Затем все откроется, Моро будет отказано от дома, а Титин наскоро подыщут кого-то менее взыскательного — жизнь будет изломана, не начавшись, и это заставляло графиню де Варандейль чувствовать, что душившая ее зависть отступает. Она не вдавалась в экстравагантные проекты графа и не хотела знать, от чего именно должно было бы обезопасить навязавшуюся ей родственницу незнатное происхождение капитана Моро, но не могла простить Фаустине того, что ей назначен молодой и весьма привлекательный мужчина, когда сама она выходила за того, кто и больше десяти лет назад казался ей стариком, одна мысль о котором была ей отвратительна.