Под крылом «Альбатроса»

— Уведомите графиню о том, что через несколько дней прибудет делегация из Марселя. Я только что получил известие о том, что мои торговые суда в сопровождении нескольких фрегатов под началом капитана Рейнманда благополучно возвратились из Вест-Индии и вошли в порт, — коротко и привычно сдержанно распорядился граф Эдмонд де Варандейль, возвратив распечатанное письмо на серебряный поднос. Иного исхода этой кампании он и не предполагал, несмотря на то что в последние несколько лет отношения с Британией несколько осложнились, а конкуренция на море приобрела характер тайного и весьма ожесточенного противостояния. Граф признавал, что все это вовлекло его в новые расходы и вынудило нанять военные корабли, поскольку честный экспорт товаров с островов Карибского архипелага стал невозможен до тех пор, пока капитаны английских судов нападают со спущенными флагами и тем самым формально остаются неподконтрольны Империи.

***

— Господин Лефевр, — входя в открывшиеся перед ним двустворчатые двери и снимая треуголку, приветственно произнес капитан, остановившийся на некотором расстоянии от широкого стола, за которым стоял, сложив руки за спиной и вскинув голову, поверенный графа Эдмонда. — Капитан Рейнманд, — отозвался Лефевр, позволив себе удовлетворенную, но едва заметную улыбку, когда вслед за капитаном конвоирующего военного фрегата в комнату вошли слуги месье Ташро, капитана «Манон» — торгового судна графа де Варандейля. Рейнманд привез отчеты, лакеи же внесли присланные капитаном Ташро продолговатые и плоские, похожие на футляры шкатулки с образцами доставленных из колоний товаров. С двух сторон обойдя конвоира, они поставили шкатулки на стол и раскрыли их с тем, чтобы месье Лефевр, а значит, и граф де Варандейль могли составить представление о качестве сахарного песка, кофейных зерен и табачных листьев. — Хороший табак? — спустя некоторое время осведомился Лефевр, внимательно вглядевшись в содержимое одной из шкатулок, однако ответа не получил, поскольку качество экспортируемого товара было заботой капитана Ташро и не входило в компетенции стоявшего перед ним офицера. — Груз доставлен без потерь? — обходя стол, продолжал сдержанно интересоваться он, так, точно не хотел позволять одобрительным интонациям вторгаться в этот диалог и тем самым нарушать сухую официальность тона. Лефевр совершенно точно знал ответ на заданный вопрос, однако в делах, связанных с торговлей, остерегался выказывать кому бы то ни было излишнее доверие: никто не должен был догадываться о том, что находится вне подозрений или даже в милости. Подобная политика, по мнению господина Лефевра, способствовала пунктуальному ведению дел. — Жуль, передай месье Лефевру бумаги, — с присущей ему ровностью тона распорядился капитан Рейнманд, еще не вполне освободившийся от ощущения того, что все еще находится на своем судне, где команда матросов слаженно выполняет отданные приказы. Капитан Рейнманд не один год привыкал держаться в свете, но теперь не помнил этого, а потому вынужден был терпеливо сносить открывшуюся вдруг неловкость своего подопечного, юнги Дидье, отделившегося от него и замешкавшегося от незнания, стоит ли положить перевязанную тесьмой папку на стол или отдать в руки поверенному графа. — Кажется, раньше я не видел этого мальчика. Вы наняли его недавно, капитан? — перенимая бумаги, с каким-то отвлеченным интересом спросил Лефевр, снисходительно — сверху вниз — взглядывая на нескладного и лишенного манер юношу, которому не мог дать больше семнадцати лет. — Больше полугода назад, перед началом рейса. Он находится на моем попечении, четыре часа в день осваивает обязанности других членов команды, чтобы в случае необходимости заменить кого-то из экипажа. Способный, — отчитавшись, поспешно заключил Рейнманд, заметив остановивший его жест господина Лефевра. Не поднимая взгляда от бумаг, он только приподнял несколько пальцев, чем уже дал понять, что данная характеристика не вполне соответствует действительности. — И кем-то вам приходится, раз он здесь. Впрочем, мне это безразлично — ответственность за состав вашей команды, а значит, и сохранность груза целиком и полностью лежит на вас, капитан Рейнманд. — Лефевр ясно выразил свое недовольство тем выбором, который сделал в пользу этого мальчишки капитан. Однако его полномочия не распространялись на этот аспект их с графом соглашения: при всем своем желании де Варандейль, а следовательно, и он, Лефевр, его поверенный, не могли контролировать все. — В вашем распоряжении богатства всех колоний Франции, — ухмыльнувшись, продолжал он, стараясь поощрить этим странным и в высшей степени неоднозначным высказыванием честность капитана, подтверждением которой служила изученная им сводка. Сам капитан, по-видимому, не понял этого тонкого замечания, а потому смолчал: на «Альбатросе» он отвечал только за своих матросов, провиант и гарнизон морских пехотинцев. Богатства колоний не имелии никакого касательства до трюмов «Альбатроса». Однако Лефевр продолжал читать, а молчание капитана Рейнманда от затянувшегося ожидания делалось напряженным, похожим на молчание в чем-то заподозренного человека. — Должен признать, капитан Рейнманд, сметы удивительно точны, — неожиданно взглянув на стоящего напротив мужчину, проговорил Лефевр, с чувством глубокого внутреннего удовлетворения отметив про себя, что и здесь его предположения подтвердились: мгновенный, как выпад фехтующего, взгляд не дал никаких результатов, поскольку все это время капитан не отводил глаз от папки с вензелями, что находилась у него в руках. Рейнманд держался слишком хорошо, и именно этой неукоснительной сдержанностью он, казалось, выдавал себя: Лефевр не мог справиться со своей природной подозрительностью — ему не нравился этот юноша, о котором он ничего не знал перед началом рейса. — Не все из них составлял я, — возразил капитан, деликатно отводя незаслуженные похвалы, и Лефевр вынужденно заключил, что этот человек ни на минуту не забывал своего положения и помнил все благодеяния графа так же хорошо, как и он сам. Лефевр знал о том, что де Варандейль последние несколько лет склонен был черпать недостающие сведения о своей супруге не из личного разговора с ней, а из ее отношений с предполагаемым любовником. Граф находил выбор мадам де Варандейль… практичным и правильным уже потому, что он совпадал с его выбором, и был доволен тем, что даже в этом вопросе их взгляды и интересы совпадали: капитан Рейнманд всегда показывал себя человеком достойным прекрасных характеристик и неспособным стать причиной громкого скандала ввиду того, что редко появлялся в свете. Амбициозен, решителен, удобен — вот те слова, которые чаще других приходили на ум графу де Варандейлю при встрече с человеком, который его усилиями оказался переведен из действующей армии и вовлечен в торговую сферу. Лефевр же находил капитана Рейнманда лицемером, отказавшимся от понятия чести из-за тайной связи с графиней де Варандейль. Лефевр видел в нем своего соперника и смеялся над ним, годами находящимся в отсутствии, тогда как двери в комнаты графини редкий соискатель мог найти запертыми. — Однако вы, рискуя жизнями своих людей и подвергая опасности свою жизнь и репутацию, являетесь залогом того, что капитану Ташро есть на основании чего составлять отчеты: на море теперь неспокойно… — несколько в сторону заметил Лефевр и замолчал, задумавшись о чем-то своем и точно на мгновение забыв о присутствующих. — Вы свободны, я знаю, что из Марселя вы ехали без остановок. Ваш мальчик, ему, кажется, дурно, — дав понять, как высоко ценит оказанную услугу, Лефевр отпустил капитана Рейнманда, не воздержавшись, впрочем, от привычно двусмысленного замечания в отношении проявленной им небрежности. Лефевр с юности входил в придворные круги и именно там сделался столь тонко наблюдателен, расчетлив и снисходителен к незначительным прегрешениям, чтобы теперь позволить себе оказывать покровительство тем, кто стоял у самого основания высокой и шаткой лестницы; лестницы, ступени которой — кажимость, а перила — нити салонных интриг. — Благодарю, — откланявшись, произнес капитан, после чего надел свою треуголку и, дав Дидье знак следовать за ним, удалился, не став публично высказывать ему своего недовольства. Жуль — мальчишка, самое имя которого, казалось, предрекало юноше вечное кружение при исполнении чьих-либо поручений: не стоило никакого усилия подозвать его или одернуть, отдать ему распоряжение или приказ. Жуль — имя посыльного, имя юнги. — Капитан… — со странной смесью испуга и любопытства оглянувшись на лакеев графа де Варандейля, затворивших за ними массивные двустворчатые двери, Жуль негромко обратился к капитану Рейнманду, от которого по неосторожности немного отстал. — Капитан Рейнманд, — повторил он чуть громче, чувствуя, как странное онемение постепенно сходит с его лица, но все еще не умея освободиться от мыслей о дорогих алых ливреях, вышитых золотой канителью. От обилия новых впечатлений, с которыми, казалось, не было никакой возможности справиться самостоятельно, мысли его вообще путались, и в настоящую минуту Жуль Дидье больше всего на свете хотел заставить капитана остановиться, чтобы указать ему на лакеев и шепотом воскликнуть: «Даже на манжетах!» — Вздернул бы на рее, будь мы на корабле, — не сдержав своего негодования, вдруг произнес капитан, оглянувшись. Во взгляде же его дрожал затаенный стыд и еще не сошедшее напряжение — этим взглядом юношу захлестнуло, как ледяным валом холодной и черной воды, обрушившимся на палубу в точности так, как в первый разразившийся ночью шторм. Жуль остановился в совершенной растерянности: несколько мгновений назад он одним неловким движением перечеркнул все положительные характеристики, каждая из которых доставалась ему ценой многих и многих усилий и каждой из которых он гордился искренне, с юношеской отзывчивостью в груди. — Но ведь месье Лефевр даже ничего не сказал, он не заметил, — торопливо и простодушно заговорил Жуль, стараясь хоть как-то оправдаться, но оттого только сильнее путаясь во всех непривычных этикетных формулах. — Разумеется, он заметил, но не сказал, — вразумляющим тоном выговорил капитан. — Лефевр был вхож в двор дофина Франции. Неужели ты думаешь, что он не заметил? Передать с поклоном в руки, — возвращаясь к неоднократно повторенному требованию, Рейнманд, казалось, только расходился и гневался еще сильнее — таким Жуль видел его редко, только в самые отчаянные минуты, и оттого не мог понять тех причин, по которым его оплошность оказалась возведена в ранг непоправимых. — Капитан, вы обещали моей вдовой матушке, что по возвращении позволите мне навестить ее, — нашелся Жуль: матушке он должен был показаться если не вполне здоровым, то, по крайней мере, живым. — Твоя матушка в слезах целовала мне руки и просила поклясться в том, что за время плавания с тобой ничего не случится. Я дал эту клятву, но все, что я мог для тебя сделать, так это добиться совершенного подчинения уставу и дисциплине — на корабле это, возможно, важнее всего остального. Я проявляю о тебе такую заботу, какую мог бы выказывать разве что своему сыну, имей я сына. Я не понимаю, почему на суше все происходит иначе, — говорил капитан Рейнманд, разъятый навязанным стыдом и чужими подозрениями, а потому не сумевший вовремя справиться с нашедшими на него настроениями. — Прошу простить мою несдержанность. Идем, — мотнув головой, наконец проговорил Рейнманд, найдя правильным самостоятельно дополнить свою реплику, поскольку с момента выговора Жуль избрал другую манеру поведения и благоразумно молчал. Из Дидье мог выйти очаровательный салонный шут, но вдовая мадам Дидье просила его протекции, руководствуясь совершенно противоположными представлениями о дальнейшей будущности сына. Военная карьера представлялась женщине единственной подходящей возможностью вывести Жуля в свет. — Прислуга мне не потребуется. Ты вполне сносно справляешься. Справлялся, до сегодняшнего дня, — подытожил капитан Рейнманд, оглянувшись на юношу, следовавшего за ним с покорно или же, напротив, упрямо опущенной головой: этого глухого жеста капитан не мог разгадать, однако, вновь столкнувшись с ним, принял решение в Париже ни на шаг не отпускать от себя Жуля.