Под крылом «Альбатроса»

Возвратившись на «Тритон», Жуль дождался, когда Планель отсчитает жалование последним матросам, затем подошел сам: Планель снял очки, потер глаза и взглянул на него, усмехнувшись тому, что парень, все утро проторчавший возле Адмиралтейства, ничего не пропустил. — Капитан вместе с лейтенантом отправились в Париж, — выговорил Жуль, еще не зная, как к этому относиться. — А тебе… пора к матери, — сосредоточенно отыскав в расходной книге оставшуюся без пометки фамилию, наставительно произнес Планель и отмерил положенное число монет, но Жуль не переменился в лице и не выглядел ободренным. — Мне нужно к отцу. — На кладбище? — с каким-то осторожным, сочувствующим участием предположил Планель. Жуль мотнул головой. Планелю это почему-то не понравилось, но, сделав отметку, он постарался дать понять, что слушает и не намерен торопить с признанием. — Где мне узнать, за что его казнили? — наконец выговорил Жуль, отчего Планель поднялся и тяжело навис над своим столом, для удобства вынесенным на палубу. Он молчал так, точно над этим следовало поразмыслить, но Жуль и сам помнил, что не должен слишком задерживаться в Марселе, как и видеть Базиля… до того, как получит ответ. — Донесешь на себя, когда прикажет капитан, — для надежности поджав губы и кивнув, заключил Планель и захлопнул книгу вместе с оставленными на развороте очками, будто без этого выразительного жеста разговор не мог быть окончен. — Не верю, что за воровство, — не двинувшись с места и тем не позволив Планелю уйти, настаивая, произнес Жуль. — Мать говорит, а я не верю. — Охота тебе мотать деньги на стряпчих? — серьезно спросил Планель, с каким-то строгим пристрастием взглянувший в глаза, но не нашедший в них никакой безрассудной идеи. Планель думал, что знал своих парней; считал, что мог различить, когда те утаивают или лгут, и видел: Жулю действительно было важно знать, да и дело это казалось давно решенным, стало быть, почти что свершившимся, поэтому в конце концов он нашел правильным и честным, что Жуль пришел с этим к нему. Хотел бы сознаться в убийстве Косельни — не стал бы брать денег и сделал бы молча, рассудил Планель и, устало вздохнув, снова потер веки. — Марсельское сенешальство, если не хочешь поочередно наведываться во все городские тюрьмы. — Я знаю, что вы хотите, чтобы я жил, и я буду, — негромко проговорил Жуль, постаравшийся то ли заверить, то ли успокоить Планеля и для того в подтверждение своих слов показавший второй кошель. — От капитана. На расходы. Я для чего-то нужен ему в Париже. — Вместо Сенье? — цепко спросил Планель, не преминувший разъяснить: — Тому приказано, сказавшись больным, не покидать Марселя вместе с пехотинцами лейтенанта Бертье. — Нет, — Жуль ответил, не колеблясь, и продолжил так же: — Поверенный по делам графа, месье Лефевр, дал понять, что мне там не место. Настоятель, что зашивал мне спину, служит в парижском приюте, из которого меня выкупил капитан Моро. Я провинился перед капитаном, — Планель не без гордости отметил, что, в отличие от Моро, единственный настоящий капитан не нуждался во все разъясняющем имени, — но я благодарен вам за то, что вы не расспрашивали меня и не писали ему. Я скажу все сам, когда доведется: его письмо Моро приказал мне сжечь, поэтому капитану я не ответил, хотя и знаю, что прощен. Планель встряхнул Жуля, крепко врезавшись ладонью в плечо, и отпустил, потому что почувствовал в этих словах глухой отголосок той давней, застарелой интриги, которой не поверил, когда о ней говорил с ним капитан Моро. Однако в словах Жуля было еще что-то, обещавшее благоразумие в сношениях с чиновниками: неоконченные дела и несказанные слова, которые он носил в себе и которые — Планель знал — крепче якорной цепи держат человека среди живых. Протиснувшись между толкущимися в порту людьми, Жуль вышел на городскую площадь, где тоже торговали и где тоже приходилось уворачиваться, но уже только от горожан. Здесь же располагалась ратуша и сенешальство города Марселя — четырехэтажное здание песочного цвета, украшенное гербовым щитом. Жуль, щурясь от палящего солнца, запрокинул голову и разглядел, что выше — в рельефных облаках — сидела дева, окруженная младенцами и мягко обнимающая льва — всесильный, грозно рыкающий закон. Аллегория справедливости простирала руку над самой его головой и умиленно взирала на него, застывшего у порога дворца правосудия. Последнего, однако же, нельзя было сказать о лакеях, стоявших при дверях и если не презрительно, то по крайней мере скептически поглядывавших на юношу, что никак не решался войти. Жуль выдохнул и, подобравшись, подошел к дверям, сказав, что ему нужен стряпчий, могущий помочь с одним давним делом. Он показал деньги, дав понять, что может заплатить, и не прогадал, поскольку после этого внушения один из лакеев все же скрылся в тенистом и оттого прохладном холле, а по прошествии десяти минут возвратился и повелел следовать за ним. Лакей провел его между потоками людей, представил какому-то архивному служащему, сухому старику лет семидесяти, после чего, отпущенный, наконец удалился. — Какое у вас дело, юноша? — Я хочу узнать, по какому приговору осудили моего отца. — Вас предупредили, что ваша забывчивость обойдется вам в два ливра? — Дело давнее, — для чего-то оправдался Жуль, отсчитав старику пошлину, чтобы только тот поскорее взялся за поиски и оставил его наедине с совестью, с которой предстояла поторговаться: она артачилась так, точно и не помнила, что не так давно он отдал матери лишние шесть ливров, полученных за то, что его пуля пробила карту капитана. — Знаю только, что его повесили. Ничего другого мне не сказали. — Уже что-то, — с каким-то неопределенным воодушевлением произнес старик, пересчитавший монеты и немало удивившийся тому, что не нашел ошибки. — Фамилия и год вынесения приговора. — Дидье. Семьдесят девятый или восьмидесятый, если приговор приводят в исполнение не сразу. Старик, прошаркав мимо перевязанных тесьмой мешков, скрылся в глубине стеллажей, уставленных книгами. Жуль окинул их взглядом и не нашел никаких помет, а потому ему оставалось только ждать, когда стряпчий возвратится и положит на стол увесистый и прилично запыленный том. — Регистр приговоров, — объяснил архивариус, откинув разом порядочное количество страниц. — Отыщем его, потом сможешь свериться с тюремными книгами, но за ними придется идти или в одну из городских тюрем, или в форты. Грамотный человек был твой папаша, раз ты такой ученый, а?.. — приговаривал он, следя пальцем столбцы и строки. Жуль сознавал, что старик из праздного любопытства надеялся найти что-то интересное в приговоре его отца, а значит, на всю эту болтовню не нужно было отвечать, и потому продолжал непроницаемо молчать, следя взглядом за тем, как испещренная пучками морщин рука перемещалась по разлинованным и мелко исписанным страницам. Старик подхватил и перенес на другую сторону едва ли не четверть всей книги: под 1779 годом ничего не нашлось, и ждать отчего-то стало сложнее, но все повторилось — и вышло так, что стряпчий повернул книгу к нему, остановившись на 1781 году и постучав пальцем по фамилии. — Прочесть или прочтешь? — Прочту, — придвинув книгу и склонившись к ней, Жуль в каком-то сосредоточенном молчании выхватывал слова: ходатайствовал о смягчении приговора — жена в тягости и малолетний сын; невмешательство в порчу монеты; неучастие в подлоге — замена казни повешением. Жуль заставил себя вернуться в начало и перечитать: шесть фамилий людей, обвиненных в порче и подделке монет из государственной казны, в вину им вменяли спил, отлив из стружек, чеканку и сбыт. Вместе с тремя другими обвиняемыми его отец толкал чугунное коромысло чеканного станка. В голове стучало: «Увалень. Тягловой конь», — Базиль тогда, в жару их ссоры, ударил точно, но дальше Жуль знал и сам, а потому отодвинул книгу от себя и отступил на шаг, после чего, не поднимая взгляда, поблагодарил стряпчего и в мрачной внутренней сосредоточенности оставил его. Дорога до Парижа предоставляла ему сколько угодно времени поразмыслить и над правотой Базиля, который угадал и невыношенных матерью детей, и то, как мало его роль в кофейне Поля отличалась от той, что сыграл его отец в подпольной чеканной мастерской Марселя; и над словами матери, которая не лгала, когда называла отца вором — из казны он воровал, а остальное для нее не имело значения. Она предпочла бы или скидывать, или рожать слабосильных младенцев и одного за другим с христианским смирением зарывать в землю, но Жуль лучше матери понимал отца, потому что знал: решения никогда не отыщешь у человека положительного, оно отыскивается у людей вроде Базиля — такие всегда выручат, подскажут, как поступить; они неистощимы и находчивы, а еще страшно убеждены в том, что правда за ними. Базиль и теперь, когда Косельни был мертв, оставался неоспоримо прав: честным ежечасным трудом не поднять ни хозяйства, ни детей, а значит, его отец однажды просто не смог вновь взяться за лопату. Ремесло отца когда-то принесло все то, чем они разжились: и почившую лошаденку, и постаревшую козу, и птицу, и свиней, и… горе, но все это таяло теперь, когда налоги росли скорее, чем его жалование, а материнской бережливости переставало доставать, как и щедрости ее всегдашнего утешителя, так ничего и не добившегося от вдовы Дидье. Жуль поморщился при мысли о кюре, но не стал в это входить — дома его все равно почти не бывало, чтобы он мог на что-то повлиять. Стало быть, думать следовало о другом — о капитане Моро: случись что с ним или с «Тритоном», у них с матерью не останется ничего.

***

Весь следующий день домашние провели в каком-то несносном и оттого нетерпеливом ожидании, и Бланш, убиравшей свою мадам к позднему завтраку, приходилось развлекать ее подробнейшим изложением сценки, минувшим вечером подсмотренной в парковой аллее. Лукаво взглядывая в отражение, Бланш наклонялась к шее и, почти смеясь, повторяла все то, что в любовной горячке Моро обрушивал на Фаустину; задерживала руку у плеча Кларис, вышучивала коленопреклонения и, прижимаясь щекой к своей госпоже, снова шептала, горячо и много, затем вскидывала голову и, не переставая обнимать колена, умоляла о побеге, да так натурально, что Кларис, замечтавшись, едва не соглашалась с нею, но, спохватившись, в шутку отталкивала и тоже, тоже смеялась. Отчего-то польщенная, Кларис позволяла эти дурачества, низводящие застанное врасплох чувство до телесной истомы, заставившей хваленого капитана графа де Варандейля презабавно корчиться и бредить, только бы утолить наконец эту свою муку. Кларис нравилось, как Бланш дразнилась и как похоже у нее выходило, и все же, прежде чем туалет окончился, они переменили тон, чтобы предать случившееся самому строгому суду и на аптекарских весах женской пристрастности взвесить порядком истощившийся арсенал капитана Моро. Тот растратил, казалось, последние любовные ухватки и в слепоте своего отчаянии дошел до того, что Гименей мнился ему первым союзником в этой затянувшейся осаде… Титин не стоила приносимых клятв, и потому, когда весы застыли, Кларис скучающе-безразлично заключила, что им совсем недолго осталось ждать падения. Бланш вполне с нею согласилась, но чувствовала сильнее своей госпожи и оттого жаднее взглядывала на Бертье, всякий раз отвечавшего ей и на совместных прогулках, и во время маленьких вечерних забав, за игрой в карты или триктрак. Однако награды заслуживают не взгляды, а ловкость, на которую Бланш старалась вызывать лейтенанта, нарочно в продолжение дня не отлучаясь от своей госпожи. Поймать ее, когда она делала вид, что совсем этого не хотела, было все равно что отпороть от графини де Варандейль ее собственную тень, и все же Бертье подстроил так, чтобы, неловко обернувшись, Бланш едва не выронила раскрывшуюся шкатулку с шашками. Она удержала, впившись застывшими пальцами в лакированное дерево, Бертье же, извинившись, поднял несколько выпавших фишек, а после по одной протолкнул их в щель между плоскими створками, сказав, где расквартирован. Бланш просто помешалась оттого, как чувственно он коснулся полураскрывшейся шкатулки, и едва сдержалась, чтобы тут же, при всех, не сделать обморока и не быть избавленной от своего корсета. Ей не могло показаться. Незамеченной проскользнув в противоположное крыло дома, Бланш постучала и, не дождавшись ответа, открыла дверь, потому что хотела в шутку застать Бертье так — в неподобающем виде. Ее немало развлекло его стеснение, а еще ей льстило, что она одним своим появлением заставила растеряться мужчину, который прежде руководил сотней других мужчин, но теперь превратился в домашнего, ручного лейтенанта. Следовало объясниться, пока он не опомнился и не принялся натягивать на себя сорочку, небрежно брошенную на спинку стула. — Мы долго говорили о вас, — Бланш, точно вспомнив, замолкла и осторожно затворила дверь, в волнении продолжив держаться за нее заведенными за спину руками, но вдруг игриво улыбнулась Бертье: поймала! Бланш внимательно следила за ним и видела, что лейтенант соглашался играть, потому что медленно откладывал лезвие, отирал лицо и поднимался из-за стола. — Мадам дала мне понять, что хочет поздравить вас с недавним назначением, — наконец разъяснила она, отчего Бертье переменился так, точно она могла оступиться, а этот вычищенный парадный мундир возможно было понять иначе… — Вы пришли от себя или от графини? — спросил Бертье, и Бланш, склонив голову, всмотрелась, вспомнила, узнала и невольно оперлась на ручку двери, встретив лопатками притолоку. Жуль тоже хотел знать, от кого она пришла и зачем поцеловала тогда, когда принесла миниатюру, ему тоже почему-то важно было знать. — Какое это имеет значение? — насторожившись, аккуратно осведомилась она, успокоенная тем, как просто объяснился с нею Бертье: — Уверен: ваша мадам передумает, если вы скажете ей, что мое назначение — случайность, за которой не стоит ничего, что восхищает женщин. — Эта случайность… счастливая? — заинтригованная, Бланш потянула, а досказав, вдруг смяла губу и взглянула снизу вверх — точно в глаза. Она придумала, как заполучить Бертье и все его усердие. Было неважно, что он ответит. Она нашла — это главное. — Едва ли, — Бертье отозвался не сразу и принужденно отвел взгляд, но не оборвал их связи, а только потянул к себе, и Бланш аккуратно подошла, согнав со спинки стула несносную сорочку. — Если судьба к вам благосклонна, то отчего же ей не быть?.. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы эта случайность оказалась счастливой для вас и вашей мадам. Бертье старался отвечать в предложенной манере, хотя и не вполне понимал, причем здесь Кларис де Варандейль, и Бланш заключила, что это правильно — ступать осторожно в надежде, что с каждой минутой очертания предощущаемых рифов будут отчетливее проступать сквозь туман, в пелену которого лейтенант всматривался с настойчивостью слепого. Бланш нашла, что это умно и что она поступала схоже: она слишком мало знала Бертье, а потому старалась внушить ему, что с нею он должен быть не только покладист, но и нежен, потому что ее хозяйка — его госпожа тоже. Бланш слишком хорошо знала, чем имя графини могло быть ей полезно, и рассуждала просто: будет помнить о Кларис — станет стараться лучше; будет помнить о том, как она приближена, — не обидит. — Понравитесь мне — получите ее, — искушающе подстегнула Бланш, довольная тем, что с ее пеньюаром случилось то же, что с его сорочкой, а Бертье взглянул острее и с каким-то плутовским сомнением спросил: — И вы уступите?.. Бланш это польстило — то, что лейтенант ее слушался и был объезжен получше той лузитанской лошадки, что они видели на манеже. Бланш не отпускала взгляда, но и сама уже не могла остановиться. Задыхаясь своим превосходством, она горячечно шипела, неосторожно, но страстно и убежденно: — В любви она беднее меня. Лефевр. — Бланш язвительно скривилась, пренебрежительно отмахнувшись. — Нищенка!.. Вы видели, как она побиралась. Если мне захочется — станет есть с земли, даже трюфели, а не достанется — впадет в меланхолию. Сделайте так, чтобы я раздумала… делиться, — Бланш вскинулась и едва успела досказать, как лилии вспыхнули, занялись и осыпались пеплом. Этьен любил целоваться так — долго и упоенно, она с ним и выучилась, но его руки никогда не ложились с тяжелым жаром на шею и грудь. Бланш хотелось это крепкое тело, и она подавалась, хныкала, когда сорочка резала плечи вскинутых рук, а лейтенант целовал ее открытую грудь — поднятую от основания, стиснутую и оттого казавшуюся мягко-пышной. Бланш не обнимала, но тянула, влекла к себе, возвращала лицо, чтобы впиться в губы и наконец почувствовать пальцы. Она еще тогда, после игры в триктрак поняла, что лейтенант умел, и теперь, прижатая к груди, охватившая плечи, часто-часто дышала, тянулась выше, постанывала, терлась и ныла, пока, наконец, умягченная, не легла щекой на плечо. Голова впервые за несколько лет кружилась не от корсета, Бланш почти не чувствовала своего тела, но отступила назад, когда Бертье вместе с нею шагнул к постели, на которую она опустилась, постаравшись поскорее отодвинуться от края и вздернуть сорочку к бедрам. Очаровательно встрепанная, она смотрела голодно, слишком мокрая и оттого неправильно пустая. Бланш нарочно не отводила взгляда и следила за тем, как распадалась ткань под спешно вывернутыми пуговицами, потому что хотела одного — принять, принять все нерастраченное за долгие, долгие месяцы воздержания. Взгляды их встретились, и Бланш понравилось, что лейтенант догадался о том, что вертелось у нее на языке, и, навалившись, поспешил замкнуть ее рот поцелуем; вмял в жаркую перину и вошел, медленно подался назад и вновь качнулся вперед. Бланш прикрыла глаза, отдавшись этому плавному качанию, и вдруг очнулась от короткого шлепка, заставившего ее удивленно свести колени, уложенные набок. Она лежала, откинувшись на спину, тяжело дышала распавшимся ртом и из-под полуопущенных ресниц видела, как все повторялось, но теснее, у́же, так, что Бертье приходилось, удерживая ее ноги сведенными, вторгаться в ее тело и, давя, вминаться пальцами в покатое бедро. Бланш выгнулась с лениво-податливым стоном, вскинула руку, попросила прийти, а сама притянула колено почти к самой груди, заслужив наконец тяжелые, сильные, рваные и вместе с тем требовательные толчки. Бланш почувствовала, как напряжение оставило плечо под ее ладонью, а после Бертье устало пришел к ней. Опустившись за спину, ткнулся переносицей в плечо. Они не говорили, Бланш только разрешала оглаживать свою грудь, задумчиво сминать и греть в ладони. Ей думалось, что что-то его тревожило, но лейтенант заслужил, и потому она была к нему благосклонна: не уходила, но вместе с ним отдыхала в дремотном, млечном полусне. — Лейтенант, — шепотом позвала Бланш и отклонилась, почувствовав, что Бертье приподнялся за ее спиной так, что теперь она могла видеть его лицо. Жар сходил, изнуренное тело теперь мало отвлекало ее, и она не могла не потянуть ножку и не спросить, пусть и ласковее, и мягче, чем прежде: — …неужели вы так отвыкли от женщин, что предпочли бы, чтобы вместо ног под вашей рукой трепыхался хвост? — Морские девы… дышат похоже, пахнут солью, что не отличишь, но на суше они сохнут, тогда как вы… — Бланш догадалась и с притворным упреком отвернулась, спрятала улыбку, но позволила досказать на ухо, жарким, возбуждающим шепотом: — …мокры до бесстыдства. Бланш оставила Бертье только под утро: истомленная, она нисколько не тревожилась о том, что, если не случится чего-нибудь знаменательного, по прошествии этой ночи их связь сделается так же заметна, как им с мадам было заметно отсутствие связи между Фаустиной и ее капитаном. Однако новость о долгожданном прибытии пехотинцев застала их за завтраком и заставила поторопиться, чтобы успеть к открытию главных ворот, возле которых остановились две телеги. Солдаты, сидевшие на скамьях друг против друга, теперь спускались, оправляли мундиры и ружья, строились в шеренгу, чтобы стройным маршевым шагом пройти к их порогу. Анри, ждавший сильнее всех, едва не побежал навстречу, но, удержанный за плечо своим гувернером, застыл возле матери с раскрашенным деревянным солдатиком в руке. Должно быть, прихватил с собой, чтобы удостовериться, что тот похож. Кларис нашла ладонь сына и вместе с ним сошла с широкого порога, исполненная достоинства и какой-то невыразимо радушной признательности к этим простым людям, которые прибыли в Париж для того только, чтобы ценой своих жизней оплатить ее жизнь. Бланш поспешила следом и пристально взглядывала в загорелые, бронзовые от южного солнца лица, когда мадам останавливалась поблагодарить или спросить имя, которого и не думала запоминать. Любезно поприветствовав и ободрив каждого из пехотинцев, они направились назад, и Бланш поняла, что самые страшные ее опасения подтвердились: Жуля среди всех этих мужчин не было, а значит, Базиль ни о чем не знал. Последнее тревожило, подталкивало под руку, хотя Бланш и представить не могла, что сделалось бы с Кларис, взгляни она в глаза тому дикарю, для которого не скупилась на пощечины и которого оплакивала, осев под дверью своей же спальни. А она?.. Что сказала бы она?.. Бланш не далась этой мысли, капризно заключив, что хорошо это или нет, а Жуль сам виноват, что не явился. С завершением их маленького торжественного шествия пехотинцы для Кларис де Варандейль переставали существовать, и даже буйный восторг Анри не достигал ее сердца, сделавшись заботой его гувернера. Бланш оглянулась: — На одного меньше, — недовольно заметил месье Лефевр, обратившийся за разъяснениями к лейтенанту Бертье, поскольку полагал, что спрашивать следовало с него, если речь шла о пехотинцах, которых предстояло разместить в доме, поделить на две сменяющие друг друга вахты и расставить по дверям и воротам. Бланш пришлось сделать вид, что она занята своей мадам, когда ее долгий, излишне внимательный взгляд перебил оставшийся в тени капитан Моро. Прибытие пехотинцев значило начало нового действия, и Бланш знала, что Моро придется дожидаться ночи. Выходило так, что она не поймана и первый ход — за ней. Начинался прилив, и вместе с отливной волной она должна была исчезнуть. Простившись со своей мадам незадолго до обеда, Бланш ускользнула, одевшись неприметно и просто: если дело Базиля двигалось, то предстать перед народом Парижа следовало так, чтобы не задеть его гражданских чувств. Она поймала экипаж — легкую, открытую коляску, что за каких-то несколько франков перенесла ее к окраинам. Бланш отпустила извозчика и теперь шла торопливо, почти бежала по узким улочкам: дорогу до кофейни Поля она знала так же хорошо, как мышь знает свой застенок, и все же она казалась себе неподобающе опрятной и чистой для этих грязных и зловонных ходов. Здесь копошилась жизнь людей в разодранных рубищах, а у прилавков под нещадным солнцем расцветал смрад гнилых сельдей, от одного вида которых становилось дурно. Почти! Почти! Ее точно кусали за пятки, и вот кофейня Поля, перед которой Бланш вдруг остановилась, испугавшись толкнуть дверь — так неестественно тихо было там, внутри, в этот людный час. Грязь высохла и, казалось, забила грудь пылью. Бланш закашлялась, но, придя в чувства, подступила к двери и осторожно потянула — не заперто, а внутри… перевернутые скамьи, изломанные стулья, деревянные и соломенные, пустой, разграбленный прилавок — и ни души. Бланш не дыша, сторонясь неживого, давно обезлюдевшего помещения, прошла его насквозь. Ее почти противоестественно влекло, тащило в типографию, и она шла, предчувствуя, что найдет там черный зев болтающейся на петлях двери. Бланш заглянула внутрь и не успела ступить и двух шагов, как вздрогнула оттого, что под подошвой хрустнули металлические литеры. Возвышающийся в центре комнаты станок был сломан, варварски изрублен топорами, веревки, на которых Базиль высушивал свои брошюрки, сделались пусты и частию оборваны, листы… или изъяты, или сожжены. Она обошла остов печатного станка и, ахнув, попятилась назад — прочь от бурых следов волочения и крови, застарелых, давних. — Мам… — пискнула Бланш, не решившись подняться наверх — туда, где жила вдова типографа, о которой все эти годы заботился Базиль и о которой она, покойная, забывала и думать. Бланш не знала, отчего решила так: оттого ли, что кофейня Поля помнила следы небрежных разысканий и в досаде разбитых стульев, но все же не борьбы; оттого ли, что ей хотелось верить, что Базиль оказался предупрежден и все они ушли прежде, чем у Поля начались обыски, тогда как старушка отказалась предать память мужа и оставить типографию, а сына — выдать. Поверить в ее неведенье не могли, и если все было так, как Бланш предполагала, то Базиль уже не был человек. В какую конуру мог забиться загнанный зверь?.. Время кусалось и жглось, Бланш не могла обойти всех и принялась перебирать: о Поле нечего было и думать, Шарля Базиль слишком ценил, чтобы подвергать опасности, а Этьена никогда не считал достаточно надежным; оставался Жан — первый, кем он мог пожертвовать, добродушная, неграмотная образина, что долго проносит и даже не почувствует клеща. Бланш не сомневалась: Базиль не побрезгует впиться в его толстую шкуру — цинизма ему не занимать. Жан был единственным, кто вряд ли бы смог внятно объяснить, чем занимался ее братец, а жил дальше всех — в ремесленном квартале. Бланш не ошиблась: женушка Жана отыскала и предъявила ей Базиля, порядком исхудавшего, даже измученного, но не опустившегося. Она выдохнула — это утешало. Чтобы поговорить, им пришлось забиться в угол, служивший кладовой. — Зачем ты тут? — Базиль первым спросил ее, и Бланш задело, что он нарочно помешал ей начать с упреков, напуститься на него за все то, что она увидела в кофейне и типографии, и заставил, как маленькую, оправдываться и объясняться перед ним. Бланш вжалась в стену и взглянула как-то исподлобья, чтобы дать понять: она не станет. — Пошла за колпачками. Не теми, что для сна, — нашлась и поддела Бланш, но скованное усталостью лицо брата не переменилось. Прежде его бы это возмутило, теперь же… ничего. Бланш почувствовала: дышать сделалось тяжелее, на нее находила эта несносная мелкая дрожь, которая заставляет поджимать губы и мешает говорить. — Что произошло?.. — все, что смогла оттолкнуть от себя Бланш, чтобы не даться слезам. — То, что дóлжно. — Я не понимаю, — с каким-то детски требовательным упреком повторила Бланш, слишком растерянная и почти не узнававшая Базиля, так странно принявшего свою утрату. Старик-типограф и его вдова — все это его утраты, а ей оставалось только сомневаться в том, должна ли она корить себя за то, что ни к кому, кроме Базиля, казалось, не могла привязаться всерьез? Она даже знала, кто виноват в том, что внушил ей это обидное чувство, это досадное сомнение. Жуль. Первому ему она призналась в том, что давно заметила: привяжешься — отнимут. Брат свой, а он чужой, и все же… ни о ком другом она не умела помнить долго, никто другой не заботил ее так настойчиво. — Все случилось после того, как были поставлены подписи и принесены клятвы, — после продолжительного молчания наконец выговорил Базиль, точно припомнивший что-то из далекой, оставленной в прошлом жизни. Бланш взглядом заставила досказать. — Обыски. Благодаря им я знаю тех, кто прячется, а значит, остался верен Франции. Подписи нужны были для того, чтобы ее предали прежде, чем все начнется. — Подписи?.. — неверяще переспросила Бланш. — Ты здесь, потому что Жан не сумел подписаться?.. Бланш угадала, потому-то Базиль и не ответил, и ей подумалось, что он всерьез помешался, если считал, что кто-то из подписавшихся предал Францию, а не его; если еще надеялся подняться и считал, что его силы только очищаются и крепнут. Местечковых крикунов и трактирных корифеев, конечно, Парижу было довольно и без него, но братец продолжал мнить себя вожаком, чье слово могло подвинуть целые толпы к новой, лучшей жизни, и не желал признавать, что отступает и несет потери. Последнее заставляло Бланш чувствовать, как ее растерянность сменяется раздражением, а пугливые, осторожные вопросы уступают намерению решиться на подступ и устроить Базилю форменный допрос: — Ты знаешь, что там кровь? У станка, там… как возле мясного прилавка. Базиль знал, но Бланш не хотела верить: его молчание внушало мысль о том, что ее догадка верна и старая вдова, сволоченная вниз и брошенная к станку, должно быть, пыталась помешать ломать… — Зачем пришла? — не ответив, спросил Базиль, точно и теперь считавший, что по праву старшинства может ни в чем перед нею не оправдываться. О, это по-настоящему привело Бланш в чувства! Заставило говорить много и зло, чтобы с каждым вразумляющим словом накладывать оковы на исшедшие чернилами и потому ослабшие руки: — Дом графа полнится мундирами. Лейтенант… граф выбирает из свеженьких офицеров войны за независимость. Двадцать четыре пехотинца, все вооружены — по два ружья на человека. Жуля среди них нет. Лейтенант повышен в звании… из-за какой-то случайности, которая позволила ему выдвинулся. Моро откуда-то знает о том, что в доме опасно. Во дворе дежурят десять пехотинцев: двое на воротах, четверо по дверям дома, еще двое — возле каретного сарая и конюшен, остальные — обходят парковую территорию. Я впущу, но… осторожнее, и если у тебя больше нет… тех ружей, то не нужно. — Ружей никогда не было. — Были, в кухне, — для чего-то заспорила Бланш, чувствовавшая, как голос слабеет и изменяет ей. — Порченый товар. Мы утопили их в Сене, поэтому у Поля ничего не нашли. — Базиль, я… — Бланш запнулась, оттого что вспомнила, как тогда, когда они в последний раз виделись и рассорились с Жулем, он сказал ей, что с ней никто не хочет говорить, потому что она не умеет ни слушать, ни думать. Тогда она от этого отмахнулась… как от чего-то, в чем ее уж точно не упрекнешь, но теперь с каждым словом Базиля открывалось, что она в самом деле не знала, как много свершалось втайне от нее — маленькой девочки, которая поверила, что брат доверил ей что-то важное, тогда как ее просто услали подальше, чтобы не мешала. Нечестно! Несправедливо! — Я говорил с Моро, — начал Базиль. — Он оставил за собой право действовать осмотрительно, и не солгал. Нашел, как доставить Парижу марсельские ружья. — Приди в себя, — Бланш скривилась… от отвращения к этой пресной наивности, — людей он вооружает потому, что обещанная графом кузина намерена остаться в доме. Это ловушка, из которой он и сам не знает, как выбраться. Я слышала, как он уговаривал Фаустину бежать… — Я вынужден доверять человеку, которому хватило смелости ночью безоружным прийти в парижскую подворотню. Кто говорил со мной, тот не бежит, а занимает сторону, теперь, когда знает, что нищ. Благоденствие Штатов он купил жизнями своих людей, вполне сознавая, что корона не вступится ни за него, ни за тех, что остались в живых и не меньше колонистов заслуживают свободы. — Вас перебьют. Тебя… и Этьена, и Шарля… — Бланш злилась, и ей хотелось поколотить братца за то, что тот так неосторожно наивен; за то, что так слепо верит, что до его дельца кому-то всерьез есть дело, что кто-то пойдет на жертву, потому что он попросил!.. — Лучше разузнай, что замалчивает лейтенант. Увидишь, что я прав. — Бланш не нашлась, что на это сказать, потому что сама толком не понимала, зачем вместе со всеми прочими сведениями она высыпала перед Базилем и эту безделицу, Базиль же из всего сказанного вцепился именно в нее — и Бланш насторожилась. Ей вспомнилась та презабавная сделка, на которую Бертье пошел со своей совестью, чтобы оправдаться перед ней: на корабле случилось что-то, что следовало искупить неукоснительным исполнением своего долга впредь, долг же Бертье связывал с необходимостью защитить графа и его семью... Упустила, не разворошила, не выцарапала из него… Бланш поморщилась: никакого серьезного упущения, ничего бы он ей не сказал, да и все то, что она могла разузнать, уже произошло, стало быть, слишком мало могло значить для них теперь. Вздумал ее отвлечь! Занять очередной пустышкой! Бланш едва не задохнулась — и тут же превратилась в разгневанную фурию, впившуюся в Базиля и его настоящее: — Передай Моро, если явится, что его монашке не жить, если хоть один из пехотинцев… — Не посмеешь. — Посмею. Предаст тебя — потеряет ее. — Ты ничего не сделаешь, пока я не скажу. — Мало тебе? — нетерпеливо припомнила Бланш, но Базиль не поддался, не уступил. — Я дождусь. — Он тебя не найдет. — Найдет Дидье. Меня, или Шарля, или Этьена — это все равно. Тогда и узнаем, чего им стоили эти пехотинцы, а может, и взглянем на них через решетку. — Я тебя ненавижу, — вполне искренне поделилась Бланш, но Базилю эта откровенность только польстила, а потому, подумав, Бланш все же протянула ему ключ. — Оставь у себя. Ключ от калитки. Не думаю, что о ней забыли, скорее, хотят прибегнуть к этому последнему средству, если придется бежать. Мимо будут ходить, но можно… подгадать. — А ты?.. — Базиль ключ принял, но ему не понравилось, что Бланш придется возвращаться в дом не так, как она уходила, а значит, объяснять свое исчезновение. — Я? — игриво переспросила Бланш и припомнила ему, с чего начинала. — Я же ходила за колпачками! Меня смутятся и пропустят, но если отпустим монашку, — Бланш посерьезнела, — в доме поднимется переполох. Даже если и узнаю что-то, едва ли смогу предупредить, а так… начнут доискиваться — скажу, что ключ потерялся. Моро про него спрашивал, поэтому пусть лучше будет у тебя. — Может, тогда и не нужно… возвращаться? — осторожно спросил Базиль, и Бланш вздрогнула: она слишком привыкла жить так, при доме. Все то, что затевал Базиль, отчего-то казалось ей таким далеким, не могущим свершиться, что она и не думала, что когда-нибудь придет время остаться снаружи. — Не могу, — опомнилась Бланш, а досказать решилась только потому, что, в отличие от Базиля, Жуль действительно доверил ей что-то важное, и теперь она нарочно не хотела отказываться от этого поручения. — Там… мальчик. Он… только за него просил, а я… знаю, как загнать капитана, — зашептала Бланш, осознавшая что-то важное и точно пытавшаяся в эту самую минуту проговорить это самой себе, не упустив ничего. — Ты ведь… получил, что хотел, оружие и порох, тогда я сделаю так, что его… монашка не сможет вернуться, и Моро не останется ни в этом доме, ни в Марселе, и ему останешься… ты. Обещай, что прикажешь идти впереди, чтобы не посмели стрелять… Пусть сам говорит со своими людьми. Не станут же они стрелять в своего капитана. Попридержи монашку, и он пойдет. — Бланш, — Базиль прикоснулся, привлек, и она прислонилась к нему, слишком чувствительная, слишком растроганная и встревоженная. — Решила — иди. Бланш согласилась. Не стоило расходиться. Рано. — А ты… живи, хорошо? — тоже шепотом ответила она и все же всхлипнула, потому что снова показалась себе маленькой и подумала, что не знает, как быть, если брата вдруг тоже не станет, если он тоже оставит ее. — Я сегодня как будто… отвлеклась или заснула. Открыла глаза, и ничего как прежде, и ты всерьез… А я просто… не знаю, за что хвататься. Бланш слышала, как Базиль вздохнул, почувствовала, как попытался обнять, чтобы утешить и успокоить, а после отвлечь: — Бывай ты здесь чаще — нам всем это только повредило бы, но мы с Шарлем и… Этьен… Мы знаем, что ты о нас помнишь, мы постараемся осторожнее. Потому что… ты не знаешь, но я тоже в обмен на капитана обещал Дидье… — Что обещал?.. — Бланш не утерпела, и Базиль усмехнулся, ответив очень просто: — Суд. — Бланш замерла и от удивления отстранилась, потому что все это время она даже и предположить не могла, что у Жуля с ее братцем существовала эта договоренность, что он не только из-за Эмиля терпел его болтовню. — Ненавидеть он не мог, но он запомнил, и, думается мне, ему важно взглянуть в глаза месье Лефевру и объясниться с ним. Для этого нужно равенство. Для равенства нужна революция. На этом суде я намерен выступить обвинителем и выиграть процесс, а для этого недурно было бы остаться в живых. Бланш усмехнулась и, казалось, даже повеселела. Базиль мог приободрить ее, когда хотел: — Иди, — он неопределенно кивнул в сторону двери и вдруг припомнил ей ее глупые колпачки: — Не хочу, чтобы ты понесла и родила подданного Его Величества, а не гражданина.

***

Когда доводилось, а случалось это не слишком часто, Жуль просто лежал с закрытыми глазами и, выпрямившись, просто ждал, когда иссякнет, истечет время. Он даже не слишком занимался смазавшейся от его усталого безразличия мысли — это осталось с ним с Сен-Лазара, только там он подолгу смотрел в стену, не чувствуя ни тела, ни голода, ни даже растворенной в безвременьи камеры боли. Однако под вечер в дверь постучали, и Жуль с усилием поднялся, точно успел позабыть, каково это — куда-то идти и что-то делать. Он нехотя поплелся к двери, за которой нашел хозяйку, приведшую к нему Руже и оставившую их. — Вы прибыли, — понял Жуль, пропустив Руже в просто обставленную и оттого казавшуюся пустой комнату. — …и уже видели графиню, — подтвердил Руже, чем-то не то смущенный, не то только стесненный. — Сделали нам смотр, но не отличили матроса от пехотинца, а я на одном только строевом шаге дважды оступился. Графиня, держа сына за руку, прошла мимо нас и с каждым сказала несколько слов. Но я не помню, что ответил. — Руже, нервно усмехнувшись, объяснился. — Старался стоять прямее и не назваться своим именем: в реестре Бертье каждому приписано имя прежнего хозяина мундира. Мартен сказал, что ради отдельной комнатушки, пожалуй, можно и умереть, а я почему-то все думаю, что сынок-то ее расстроится, если узнает, что не все его солдаты настоящие. Жуль помнил: брюхо троянского коня тоже щекотали копьями, и все же греки снесли, стерпели, а Руже… Всегда немногословный Руже, который никогда прежде не был с ним разговорчив, казалось, не мог перестать пересказывать своих случайных впечатлений, потому что знал, что другой такой возможности поговорить с кем-то… равным от своего имени ему не представится. Жуль помнил, каково это, и понимал Руже: в доме графа тот чувствовал себя до времени неразоблаченным самозванцем, выхваченным из привычного хода своей жизни, оттого и сердце у него трепыхалось, оттого он и говорил так жадно, когда ему на время дали передышку от этой распирающей голову роскоши, на которую не хватало глаз. — А что капитан?.. — настороженно спросил Жуль, которому что-то не нравилось в том, что Руже молчал о Моро, и тот как будто проснулся и разом отрезвился. — Сказал, что не хотел бы увидеть меня на воротах, хотя бы это и было для него удачей. Попросил передать тебе это, — Руже отдал записку, составленную на плотной, сложенной вчетверо, но не запечатанной бумаге. — Ну и, раз уж мне досталась вторая очередь, поехать за его вещами, потому что из-за лейтенанта ему пришлось остановиться в месте поприличней. — Больше вы… ни о чем не говорили?.. — посерьезнев, спросил Жуль, потому что видел, что смышленый и за то всегда выделяемый капитаном Руже из одной своей преданности слишком доверял Моро, а потому не задавал вопросов, на которые тому не хотелось отвечать. Проступившее на переменившемся лице Руже осознание заставило Жуля пойти проверить дверь и поплотнее затворить ее. Руже спросил в спину, не дождавшись, когда он обернется: — Почему мне не повезет, если Бертье прикажет стоять на воротах?.. — Руже, что ты знаешь? — держа дверь, точно ее могли рвануть снаружи, спросил Жуль. — Сначала ты. — Я думаю, что капитан не может влиять на распоряжения лейтенанта Бертье, потому что не хочет, чтобы тот о чем-то догадывался, а догадываться есть о чем. Моро прав. Ему повезет, если на воротах окажешься ты, потому что на тебя он может положиться, но он знает, что тебе не поздоровится, если станешь его покрывать. — Жуль старался говорить так, чтобы Руже не сомневался в том, что, разговорившись, не обменяет свое откровение на безделицу. Руже колебался. — А еще я думаю, что капитан послал с этим поручением тебя, потому что хотел, чтобы мы поговорили начистоту, иначе письмо было бы запечатано. — Что написано там? Жуль прочел послание и возвратил Руже. — Надеется увезти кузину графа де Варандейля и венчаться тайно. Я нужен как свидетель. Должен ждать их неподалеку в закрытом экипаже. Руже не понял, как это связано. — Прежде она предназначалась капитану Рейнманду. Я видел ее, потому что капитан брал меня с собой в Париж как своего камердинера. Она знает, что я не позволю навредить ей, потому что… Руже, она приняла капитана и калекой. Я знаю, что приняла, хотя ни сам капитан, ни граф не хотели этого допустить. Для того ей позволили… приехать, всего один раз, чтобы взглянуть на культи. Она спросила меня, возможно ли привыкнуть. Я солгал ей тогда, сказал, что привык, потому что хотел капитану счастья. Она не заслуживает, но если останется там — умрет. Руже кивнул, хотя и выглядел озабоченным… оттого, что так многого не знал. — Я не стану мешать, — убежденно повторил он, но Жуль видел: теперь он готовился пойти на это не только ради капитана. — Но знаешь, что дурно… «Альбатрос» принадлежал Рейнманду, а Моро на «Тритон» назначен. — Что это значит для капитана? — Одно слово графа — и он не капитан. Никто. Месье и так остался недоволен, что не досчитался одного… — Жуль мысленно кивнул: Сенье сказался больным, потому что капитану было нужно лишнее платье. — А в Адмиралтействе только и ждут, когда появится достаточный повод, чтобы освободить капитана от чина, а себя — от его услуг. Жуль не задал вопроса, только взглянул на Руже, чтобы тот не думал запираться теперь, когда им обоим сделалось ясно, как много Моро видел и нарочно утаивал, чтобы только никто из них не догадался поставить успех измышленной авантюры под сомнение. Сокрытие истинных причин смерти лейтенанта Косельни, растравленный мятеж, выданные матросам ружья, казенный порох, растраченный на то, чтобы один из них наконец продырявил личину короля, подлог, измена, пренебрежение мундиром, побег, тайная церемония — и… исчезновение?.. Жуль перебирал и не находил, что могло ждать Моро и Фаустину после, потому что счастливое осуществление замысла значило только одно — ими слишком долго руководил не капитан, а живой мертвец, разжалованный до рядового, но, впрочем, весьма оптимистически настроенный. Жуль только теперь начинал вспоминать, как часто Моро проговаривался: «…никто не станет доносить на капитана, пока не сделается ясно, что его дело дрянь». Они с Руже переглянулись — в последнем сомнений не осталось. Дела капитана шли неважно, но он, должно быть, не хотел, чтобы им открылась великость той жертвы, что возвышала его и уже давно была принесена. — Капитан недоволен тем, как эти люди потрепали «Тритон», потому что все эти «сокращения» не просто унижают — подводят его. Случись что, мы не выстоим или он потеряет слишком многих, это уничтожит его имя, если прежде этого не сделает уменьшившийся паек. Никакого назначения его не ждет, скорее, напротив, он убежден, что нам всем предстоит подыскивать себе новое судно, а ему — сесть за составление рекомендательных писем. Жуль слушал Руже со всем вниманием, потому что все несколько лет на «Тритоне» его считали правой рукой капитана, что обязывало Руже держаться отдельно и не распространяться о капитане или его решениях. Появление на «Тритоне» Планеля заставило Руже уступить возрасту, опыту и, наконец, авторитету человека, который держал в повиновении экипаж «Альбатроса», но эта необходимость мало что изменила в отношениях Руже и капитана Моро. Какая-то инстинктивная подозрительность мешала Жулю видеть в откровении Руже только искреннее недовольство Моро решениями графа или подсказками месье Лефевра — слишком ответственная задача возлагалась на плечи Руже, чтобы его можно было оставить в доме графа, не позаботившись о том, чтобы тот не вздумал всерьез печься о его семье. А еще… названия этому Жуль не находил, хотя и видел, что его мать поступала схоже всякий раз, когда попрекала отца или отцом. Мать ругала тем запальчивее, чем сильнее любила, вот и Моро прежде всего, казалось, старался отвратить от «Тритона» и службы не Руже, а самого себя, из года в год внушая, что здесь ничего не ждет и держаться не за что, потому что иначе ни оставить, ни лишиться, ни решиться предать он не мог. Жулю вдруг подумалось, что он и на Базиля согласился взглянуть только для того, чтобы этот хваленый уличный писака как-нибудь разрешил его сомнения. — Ты знаешь, что он шесть часов делал в Адмиралтействе? — Скверно с ним обошлись, — Руже поморщился, но все же повторил слова своего капитана: — «Мордой возили по отчетам и ничем не хотели удовлетворяться». Ну там, знаешь… — Руже замялся. — Почему людей меньше, а расход пороха в последние несколько лет — больше, хотя никакие столкновения или бури в бортовом журнале не упомянуты. Он сказал, что матросы со скуки стреляли по чайкам. Его спросили, что он за капитан, если не может найти занятие своим матросам. Придрались к одному — и все превратилось в экзекуцию: у капитана выспрашивали всю подноготную, заставляя припоминать и давать отчет за каждый истершийся канат. Когда капитана спросили, как он допустил, что оружие попало в руки его матросов, он сослался на то, что за оружейную камеру ответственен офицерский состав морской пехоты, и оказался виновен в том, что позволил пехотинцам погулять в порту. Несправедливо, — выразительно взглянув Жулю в глаза, Руже досказал: — Ты плавал с Рейнмандом и не станешь отрицать, что даже на «Альбатросе» это позволялось, а у Рейнманда не было проблем с Адмиралтейством. Капитан виновен не больше, чем те, кто его отчитывал. Жуль подтвердил, потому что Руже важно было удостовериться в том, что по крайней мере в этом пункте к Моро придрались, но, говоря по совести, на «Тритоне» и в самом деле не было бардака — Планель бы не потерпел. — Вот и я о том, — все еще возмущенно подхватил Руже. — Потом, конечно, добрались и до Беллами. Им, видишь ли, не понравилось, что он захворал один и весь обратный путь провалялся в лазарете, точно капитан — господь Бог и может по своему произволу карать и исцелять! Капитан не спорил с тем, что Беллами человек крепкого здоровья, но предложил ознакомиться с медицинским заключением месье Арно и месье Лорье, где ясно сказано: «neurosis». Гневные припадки Беллами, разумеется, объяснялись помешательством после смерти лейтенанта Косельни, но к нему-то они и подбирались! Восклицание Руже заставило Жуля нечаянно поднять взгляд и поспешно отвести, пока тот говорил и говорил, как лично задетый всем тем, что довелось выслушать Моро: — Капитан сказал, что по возвращении на «Тритон» Косельни был пьян, вразумлениям не внял, приказ, спущенный графом де Варандейлем и озвученный в присутствии всего офицерского состава, исполнять отказался. Вместо этого принялся словесно оскорблять и называть мятежниками как его самого, так и его матросов, на одного из которых Косельни бросился на глазах у всех. Жуль не ждал последнего и дернулся, но Руже, давно обращенный в новую веру, даже не заметил, и одно это позволило Жулю оправиться и дослушать, ведь в конце концов Руже рассказывал не о нем, а о том, другом, выдуманном для Адмиралтейства. — Устав и честь вынудили капитана привести казнь в исполнение, письменное распоряжение графа также было им предъявлено, но члены коллегии, хотя и нашли наказание справедливым, не преминули заметить капитану, что его халатность и вседозволенность, воцарившаяся на «Тритоне», лишили их достойного офицера.       Тут они впились в умысел, заспорили о том, какие у капитана были резоны объявлять о сокращении пехотинцев в середине плаванья, если он сознавал, что лейтенанты не дают отчет своим действиям. Очевидно, что такого рода «чистки» не могли понравиться Косельни, который занимал должность старшего лейтенанта, но Моро стоял на том, что не имел намерения избавляться от Косельни, провоцировать его, а затем обращать против него букву закона. Они не враждовали, и никто в кают-компании не сказал бы обратного.       Следствие запутывалось, адмирал и члены коллегии начинали уставать и склоняться к тому, чтобы найти историю просто неприятной, но во всем остальном вполне тривиальной. В конце концов лейтенанты мерли и на дуэлях. Спорили уже не о действиях капитана, а о размере пенсиона, который предстояло назначить семье Косельни, приняв во внимание все обстоятельства. — Он был в духе, когда они с Бертье выходили из Адмиралтейства, — несколько помолчав, чтобы удостовериться, что Руже не собирается продолжать, с сомнением произнес Жуль, нашедший, что не может соотнести своего впечатления с тем, что стало известно со слов Руже. — Радовался, что все закончилось. Бертье вызвали, когда обглодали капитана, но Бертье из хорошей семьи, последние несколько лет проводил на военном фрегате больше шести месяцев в году, должность перед ним освободилась — препятствий не было. Его допрашивали из почтения к протоколу, хотя, как по мне, Бертье больше выгоды от смерти Косельни, чем капитану. Ссоры и взаимную неприязнь между капитаном и лейтенантом Косельни он отрицал, и члены адмиралтейств-коллегии, не найдя противоречий в ходе раздельного допроса, согласно удовлетворились показаниями. — Поговори с ним. Если капитана снимут с должности, Беллами начнет болтать. Я думаю, он расскажет как есть, — Жуль нарочно припомнил Руже, что на самом деле Косельни умер не так, как все они привыкали говорить и думать. — Если добьется своего, капитану придется предстать перед судом, в противном случае… его станут искать, и вернуться в Марсель он уже не сможет. Да и… остаться в Париже тоже. — Не послушает, — возразил Руже. — Не верит, что этих людей получится защитить, а значит, своей невесты с ними не оставит. — Почему не верит? — Говорит, что дом графа — не форт, чтобы удержать его силами двадцати пехотинцев. Главное же, позволил вступать в переговоры. Сказал, что ситуация может переменится и мы не должны умирать на воротах, если почувствуем, что не сможем сдержать натиск. Переговоры приказал вести мне, но стоять только за жизнь, потому что… теперь не время занимать сторону. — Он правильно сказал, — подумав, Жуль согласился с этими соображениями, окончательно убедившись в том, что Моро, зная, что ему некуда возвращаться, переводил своих людей под начало Бертье вовсе не для того, чтобы те не остались на улице, и не потому, что своей верностью они заслужили лучшую жизнь. Просто Планель был хороший старпом, не слишком запятнавший себя службой на «Тритоне», а до этих людей правосудие рано или поздно дотянулось бы… и лучше бы им договориться с Базилем, чем объяснять марсельскому сенешальству, зачем один стрелял в монарших особ, прибитых к мачте, а другой, будучи пособником капитана, прикладом оглушил лейтенанта Беллами, когда тот посмел напомнить о соблюдении Устава. Свое место в этой цепочке Жуль тоже прекрасно сознавал. Уж точно получше, чем все то, что стояло за складным планом капитана Моро и чего он упорно не замечал до разговора с Руже. За вещами они зачем-то поехали вместе, как люди, повязанные откровением. Жуль помог снести по лестнице сундук — не слишком тяжелый, но громоздкий, после чего Руже, не отпустивший экипаж, вернулся, чтобы забрать шляпную коробку — подарок невесте. Жуль дожидался его в экипаже. — Тяжелая, — удивленно заметил Руже, устроив коробку на коленях, когда они тронулись. — Открой. Не думаю, что там женская шляпка, — предложил, а после и подтолкнул Жуль, в доказательство того, что тоже не врал. Руже с недоверием взглянул на него, но, помня о кузине графа, все-таки приподнял и отложил крышку. Шляпа в коробке все-таки была, но мужская и без окантовки, она, очевидно, не нуждалась в оказанных ей почестях, а потому Руже вытащил ее и поставил рядом с собой на сиденье; под ней лежал предназначавшийся Сенье мундир, простой и немаркий, но Руже не стал его разворачивать, а только приподнял, зная, что внутри найдет белье — рубаху, жилет, бриджи и чулки. Под мундиром скрывались мужские туфли, похожие на те, что были на самом Руже, только не такие разношенные, а совсем новые. Он возвратил шляпу на место и аккуратно закрыл картонку. В Марселе ее еще не было, значит, приобретена в Париже. Сцена вышла столь многозначительной, что Жуль не мог ожидать, что Руже вновь обратится к нему, но он что-то для себя понял и потому намерен был досказать: — Дидье, ты тоже… Дождешься его, не молчи. Достаточно капитану забот, и лучше ему не злить графа. Вдруг девушка испугается и не захочет бежать… Скажи капитану, что она не умрет, потому что мы намерены выполнить приказ и постараемся защитить семью графа от безначалия, ни в чем не препятствуя народу Парижа. Пусть знает, что она не умрет. Жуль обещал, хотя и сомневался, что граждане Парижа по-прежнему намерены соблюдать законность. Он думал так потому, что на несколько дней растянул свой запас сухарей и сушеного мяса: во всем Париже нельзя было найти ничего съестного, ни за какие деньги. Жуль расстался с Руже, прилично не доехав до графского дома, и теперь шел пешком. Это казалось не таким приметным, особенно когда кишки подводило от голода и Жулю невольно думалось, что его глазами, глазами сотен таких же прохожих на дом графа взглядывал жеводанский зверь, блуждавший кругами, исходящий слюной и не видевший ничего, кроме овец, беспечно пасшихся в своем загоне. Прежде они паслись просто так, но теперь о звере прознали, и к овцам приставили пастухов, которым не хотелось попасться на глаза.

***

— Руже, как тебе исполнять приказы сумасбродного идиота? — В новинку, — Руже не стал отрицать очевидного, и честность его ответа произвела на лице капитана почти самодовольную усмешку: по крайней мере прежде за ним такого не наблюдалось. Руже тоже усмехнулся, но капитан не отпускал его и они продолжали стоять над внесенным в комнату сундуком с вещами, на котором стояла шляпная картонка, обшитая кожей: Руже в недоумении поставил руки на пояс, не зная, что с этим делать, а Моро сцепил руки на затылке и посильнее зажал свою бедовую голову локтями — думал. — Ты бы сказал своей невесте, что спрячешь предназначенный ей подарок возле скамьи в одной из парковых аллей, чтобы она сама отыскала его и вместе с этой коробкой как-нибудь незаметно пробралась к себе?.. — Нет, не сказал бы, капитан, — отозвался Руже, измерив взглядом коробку. Моро напряженно выдохнул и уронил голову: следовало что-то придумать, потому что тем вечером его спасло только то, что Титин не с чем было сравнить и она во всем полагалась на его опыт. Последний же ограничивался службой и портовыми девками и понятия не имел о парижанках, в особенности же знатных. Если первые хотели от мужчины, чтобы тот не числился в должниках и исправно платил, не был слишком пьян или слишком драчлив, то тут требовалось поразмыслить: посылать Руже в женскую половину дома — только пугать дам мундиром и близостью казармы. — Сможешь сговориться с кем-то из женской прислуги? — Думаю, это можно. — Не спрашивай, где покои mlle Фаустины, просто скажи, что я заплачу, и попроси передать. Еще, Руже, — Моро взглянул в глаза и переменил тон, точно теперь речь зашла о самом важном, — смотри, чтобы не стерва и не любопытная. Не вроде той, что была с графиней на смотре. Руже согласился исполнить поручение, потому что знал, в чем причина всех этих предосторожностей капитана, однако последнее замечание его насторожило: девушка, сопровождавшая графиню, показалась ему не менее любезной, чем сама Кларис де Варандейль. — Постарайся передать поскорее, чтобы после ужина я мог удостовериться, что посылку она получила, — сказал Моро, отойдя к столу. Срезав половину листа, он начал писать что-то, но вдруг остановился и, оглянувшись, через плечо спросил: — Бертье ничего не говорил о перераспределении вахт? — Расписание останется тем же, что и на корабле, капитан. — Решил не изменять привычкам. Хорошо, — заметил Моро, дописавший что-то совсем короткое (Руже предположил, что время), после чего запечатал воском конверт с запиской, которую опустил в коробку, лишь немного приподняв крышку. — Повезло вам с этим Бертье, да?.. Руже не ответил, потому что знал: капитан спросил оттого, что он слишком засмотрелся на коробку, а потому вместо ответа отнял взгляд. Он сам станет думать, что в этой картонке спрятана какая-то колониальная диковинка, тогда и девушка, к которой он обратится за помощью, ничего не заподозрит: подарок невесте — и та должна увидеть вещицу первой. Дело осложнялось тем, что дом Руже знал слишком плохо, а потому, дойдя до комнат прислуги, находящихся в противоположном конце того этажа, где размещали их, он нашел только запертые двери и пустой коридор. Следовало догадаться, что женщин в этот час следовало искать или в кухне, или в прачечной, но никак не в верхних этажах, и потому Руже, помедлив, вознамерился спуститься вниз в надежде, что какая-нибудь добрая, сострадательная женщина, заметив его потерянность, согласится выручить его за скромное вознаграждение в несколько франков. План рушился с каждым его шагом и не мог быть осуществлен, но вместе с тем неумолимо приводился в исполнение: женщина нашлась — возникла из-за неприметной двери, замаскированной под тканевые обои. Она несла кувшин с теплой водой, обложенный полотенцами, и испугалась… то ли его, застывшего в конце коридора, то ли своей задумчивости, в которой она по нечаянности поднялась на этаж выше. — Вас проводить?.. — спросила она, решив, что он заплутал в незнакомом, непривычно большом доме, и тут же поспешно предложила отвести в бывшие лакейские комнаты. Руже, видя ее торопливость, ведь вода не должна была остыть, запротестовал. Служанка жестом подозвала, и он объяснился: его не нужно провожать так далеко — всего лишь передать mlle Фаустине подарок от капитана. — Идемте, — предложила она, отворив дверь и выйдя в прохладный застенок, где располагалась узенькая винтовая лестница, ведущая в служебные помещения на цокольном этаже. Они спустились на этаж ниже, там служанка предложила ему подержать кувшин, а сама приняла коробку, пообещав скоро вернуться. Руже нашел, что это хорошо, что у нее было дело и что она не потребовала денег вперед, значит, в самом деле должна была в скором времени возвратиться, хоть и походила на ту, что сопровождала графиню, и слишком мало устыдилась мысли проводить его в лакейские комнаты. Ей, казалось, даже было любопытно, что там теперь происходит, но этой мысли Руже закончить не успел: девушка приоткрыла дверь, позволив ему выглянуть в коридор и убедиться, что посылка не осталась под дверью, затем аккуратно переняла кувшин и деньги, подсказав, не расхаживать здесь, а спуститься на несколько этажей ниже, в подвал, и уже через него выйти во двор. Титин вздрогнула, когда одна из служанок, что готовили ее к ужину, убирали волосы и помогали с платьем, открыла дверь и, приняв какую-то посылку, счастливая за свою госпожу, объявила, что это подарок от капитана. — Оставь, — распорядилась она, испугавшись за сохранность их тайны. — А если там шляпка? Похоже на шляпку, госпожа, капитану будет приятно, если… — Появлюсь, но на завтрашней прогулке, — стараясь справиться с нашедшим на нее волнением, говорила Титин, которая, казалось, не могла успокоиться до тех пор, пока служанка не поставила коробку на прикроватную банкетку. Титин повернулась к зеркалу, но продолжила следить за неприкосновенностью коробки: ни к одной из служанок она так и не привыкла, не привязалась; ей было безразлично, кто расчешет волосы, кто затянет корсет или набросит поверх тюрнюра верхние юбки. После того разговора с Моро Титин не раз возвращалась к мысли о своей неправильности и о том, почему при ней так и не появилась девушка, которой она могла бы довериться, которую взяла бы в подруги, и принуждена была признать, что та история с Бланш… все же слишком напугала ее и отвратила от мысли о возможности дружбы. Секрет, который госпожа сообщает своей служанке, — господский секрет, а потому все равно что сплетня, грязь, которой ни одна из этих милых девушек не преминет вымазать имя своей госпожи при первой же ссоре. В распоряжение же Бланш попала целая корзина этой грязи, а с нею и слишком много, пугающе много власти над Кларис де Варандейль. Титин нашла, что это правильно, что ее служанки довольно часто сменялись, потому что она никому не оказывала предпочтения, и, успокоившись, она поспешила отпустить их, после того как приготовления завершились. Титин знала, что там, и все же аккуратно подняла крышку коробки, нашла письмо и похолодевшими пальцами сломала печать из нескольких восковых капель, затем взглянула на часы: Натаниэль писал, что станет ждать ее в тени парадной лестницы с половины четвертого утра, а значит, до венчания оставалось каких-то семь-восемь часов. Ей, однако же, не следовало спускаться слишком рано — Натаниэль уверял, что вахта не опустеет, пока не явится сменщик, поэтому им вполне достанет нескольких минут: ей — дойти до ворот и сменить на них озябшего пехотинца, а ему сделать вид, что проверяет караул первой ночной вахты, и выручить ее из затруднения. Рука была его, она узнала, но все прочее… ни посылка, доставленная прямо в ее комнату, ни план побега не сходилось с тем, что он говорил тогда, в парке. Титин надеялась сегодня после ужина спросить, как найти комнату, но он, по-видимому, счел, что ей это будет неудобно… появляться в мужской половине дома, а расспросить служанок она не решится, поэтому-то все так переменилось. Подумав, Титин сожгла письмо, а конверт разорвала, после чего перебрала посылку и по отдельности припрятала туфли, шляпу и сверток мундира, а в коробку поместила одну из своих шляпок, которые вместе с прочими прибыли в дом накануне ее представления в Версале и которые с тех пор остались ею позабыты. Шляпки выходят из моды чаще, чем бывают нужны, особенно если не покидать дома. Она хотела взяться еще за что-то, но строго укорила себя за то, что откладывала спускаться к ужину и боялась, когда должна была быть смелой. Чего она опасалась? Покинуть дядюшку? Нет, Титин слишком доверяла Моро, чтобы считать, что они расстаются надолго. Его гнева? Ничуть, она не только надеялась по возвращении все объяснить и своей искренностью смягчить сердце графа, но и не считала, что хоть в чем-то выходит из его воли — они с Моро несколько лет как помолвлены. Догадливой тетушки? Пожалуй, но Титин помнила, что ее догадливость почерпнута не с чужих слов и не из книг, и все же Кларис де Варандейль была прощена своим супругом. Себя? Своего чувства? Его последствий? Вовсе нет! Натаниэль не выглядел всерьез напуганным плетьми, а дядюшка не казался ей жестоким или скорым на руку, а потому она надеялась, что никому не придется отвечать за ее побег: ни самому Натаниэлю, ни тому, кто передал посылку, ни той, кто приняла ее, ни пехотинцу, чей пост она заступит, ни лейтенанту Бертье, ответственному за этого пехотинца, ни тому солдату, который уступил ей свой мундир и которого еще утром не досчитался месье Лефевр. Титин вдруг сделалась зла на своего капитана за его излишнюю самоуверенность, за то, что он заранее знал, что уговорит, упросит ее — так далеко тянулась эта нить, исчезающая где-то в недрах Парижа, куда сегодня днем оказался послан человек, привезший этот мундир, и где, наконец, их должен был ждать Дидье. Он ведь не мог не быть предупрежден?.. Свой гнев Титин нашла нашедшим очень кстати: тесно переплетенный с любовью, он делался едва ли не комплиментом капитану Моро, достаточно изобретательному и деятельному для того, чтобы привлечь стольких людей ради торжества их чувства, но вместе с тем внимательному к ее жалостливым письмам. Было хорошо, что Натаниэль вышел виноват — этот антидот очень пригодился ей, на протяжении всего вечера не поддавшейся на очарование его учтивости и даже весьма холодно ответившей «да» на вопрос о том, передали ли ей подарок. Ужин прошел обычно, говорили о пехотинцах, о том, как мало в доме переменилось с их появлением и что это к лучшему. Бертье рассказывал о семи вахтах, две из которых неполные, двухчасовые, что позволяло сделать так, чтобы одна и та же смена не заступала на пост в одно и то же время. Титин стоило многих усилий не взглянуть на Моро, когда речь зашла о часах утренней вахты, начинавшейся перед рассветом в четыре утра, сразу после самой тяжелой — ночной. Месье Лефевр сомневался в том, не нужно ли удлинить дежурства или увеличить число смен, но Бертье, казалось, не усматривал в этом никакого посягательства на свои пажити и весьма любезно разъяснял, что сговориться с кем-то на воротах практически невозможно: — При четырехчасовом дежурстве, месье, люди не слишком устают, а значит, станут исправно нести караул, притом привычка… их жизнь годами была подчинена расписанию, следовательно, его нельзя изменить. При этом, если расположить людей на шести постах и не пренебрегать регулярными ротациями, то есть следить за тем, чтобы солдаты каждой из смен дежурили по двое и не повторялись в парах, то человек будет дежурить на одном и том же посту только раз в двенадцать дней. — О каких шести постах вы говорите? — почтительно осведомился граф, отдав должное тому, с какой легкостью Бертье удерживал все это в голове. — Мы с месье Лефевром нашли, что правильнее всего расположить людей следующим образом: на воротах, на главном и черном входах, возле хозяйственных построек, двум другим же поручить обход территории и первого этажа. Словом, оставить то же расположение, что они заняли сегодня днем. Титин украдкой взглянула на Моро, тот слушал со всем вниманием, и она объяснила это тем, что все сказанное лейтенантом Бертье имело непосредственное отношение к их маленькому приключению; тетушка, напротив, казалась осчастливленной тем, что во втором этаже она могла чувствовать себя вполне свободно: поскольку визитам месье Лефевра пехотинцы никак не препятствовали, он мог, как и прежде, посещать ее. Кларис одним только взглядом поощрила своего любовника за эту трогательную предупредительность. — Люди на воротах будут стоять с внутренней стороны, что защитит их от колющих ран; если же народ Парижа каким-то образом завладеет ружьями, то мы потеряем только двоих — дальности выстрела не хватит, чтобы пуля задела тех, кто будет стоять на ступенях. Последние смогут предупредить домашних. Двенадцать человек спустятся вниз с запасными ружьями: толпа ничего не сможет противопоставить отряду опытных солдат в двадцать два человека, каждый из которых вооружен двумя ружьями, что существенно экономит время перезарядки. — Откуда у людей из толпы ружья? — нервически спросила графиня де Варандейль, взглянувшая на месье Лефевра так, точно это случилось по его недосмотру. — Насколько мне известно, городские арсеналы хорошо защищены, — не переменившись в лице, заверил Лефевр. — Бесспорно, но недоброжелатели Ее Величества, и прежде всего герцог Орлеанский… — Бертье, вдруг усомнившись, взглянул сначала на Моро, а после и на графа, но тот жестом позволил ему досказать, — вполне могут быть заинтересованы в том, чтобы сбывать оружие низам. — Возмутительные пасквили и контрабанда — дело рук одной и той же придворной клики, — согласился граф, так, точно все это портило ему аппетит, в особенности же циничное растление умов, выгодное герцогу, желающему сместить австриячку и любой ценой занять французский престол. — Пленница она, Кларис, а не мы. Для нас трудности — временные, как и предпринятые меры. Ей же никуда не деться. — Вы читаете то, что пишут в газетных листках? — с удивлением, сквозь которое проступало уважение спросил, наконец, Моро. — Я похож на того, кто заткнет себе уши? — веско переспросил граф, тем одним припомнив, что не приблизил бы его, если бы не верил в могущество печатного станка. — Я убежден, что без этого невозможно понять, какое направление примут стремительно развивающиеся события, и потому читаю все, что пишут о королеве. Но этим летом Неккер, покрывший расходы американской революции, возвращен на пост министра финансов, следовательно, Людовик XVI еще не окончательно лишился рассудка и ангел-хранитель не оставил Франции. Граф привстал, и тост оказался поддержан — пили за светлый гений Неккера, единственного министра, который еще мог вывести Францию из того затруднительного положения, в котором она оказалась, поддержав Штаты. Надежда возвратилась в Версаль, но на всех присутствующих за столом этот разговор наложил печать какого-то тяжелого размышления, и потому после ужина все разошлись довольно скоро. В одиннадцатом часу Титин позвонила — спустя некоторое время явились девушки, помогшие ей снять платье и корсет, умыться и разобрать волосы; к полуночи Титин осталась одна и думала сесть за письмо, но само это намерение в глубине души возмущало ее чувство, поскольку обнажало сомнения в том, что Моро сдержит слово. Отложив перо, Титин взялась перебирать корреспонденцию, почти целиком состоявшую из его писем, которые она выложила на стол, потому что не хотела забыть: слишком личное, чтобы стать пищей для чьих-то сплетен. Титин поднялась и заперла дверь, после чего выложила мундир на неразложенную постель, развернула и нашла все то мужское платье, которым располагала; выстиранное и вычищенное, оно ничем не пахло после долгой дороги, но хранило следы грубых мужских швов, свидетельствующих о том, что платье перешивали… по памяти. Последнее значило только одно: оставшиеся четыре часа еще могут ей пригодиться. Титин надела чулки, затем довольно свободно сидящие бриджи, после чего, придержав пальцами, подошла к зеркалу и наметила, куда должны сместиться пуговицы. Льняная же сорочка совсем не шла к ним: топорщилась, пузырилась, а главное — никак не защищала, а потому за нее Титин принялась в первую очередь, вполне сознавая, что придется испортить разом две. От одной Титин отпорола кружево, прежде чем укоротить подол до середины бедра и подшить; от второй, напротив, ей нужна была только юбка, длина которой теперь соответствовала длине разложенных на постели бридж. Сложив юбку вдвое, Титин разрезала подол на две части, после чего принялась сшивать ткань по внутренним сторонам получившихся штанин, низ которых она подшила, как и срез у талии, заложив в подвернутую ткань тесьму — тонкий поясок. Штанины, однако же, не сходились в промежности, а лен слишком плохо тянулся, чтобы надеяться, что шов при ходьбе не лопнет. Титин устало окинула взглядом окружавшие ее обрезки и не нашла ничего лучше, чем поставить ромбовидную заплатку-ластовицу, сшив для нее несколько слоев ткани. С тревогой взглянув на часы — провозилась почти три часа! — Титин поспешно отпорола пуговицы, чтобы через несколько минут примерить получившиеся панталоны. Титин заправила сорочку и затянула тесемку, сошедшуюся у самых ребер, после чего надела свои чулки и, подвязав их, наконец, нашла, что может попытаться и сама затянуть корсет. Последний едва держался, проворачивался и все же был оставлен, хотя и скрадывал грудь, которая, к счастью, почти не была заметна под просторной рубахой, схваченной поясом кюлот. Титин наклонилась и застегнула пуговицы у колен. Далее последовали несколько просторный жилет и тяжелый, сшитый из жесткого, неподатливого сукна мундир. Достав спрятанные под кроватью туфли, Титин придирчиво всмотрелась в свое отражение, чтобы удостовериться, что по крайней мере в темноте не заметно, что она женщина. Теперь оставалось только на время скинуть мундир и убрать волосы, но она и шагу ступить не смогла в этих срывающихся с ноги и громко ударяющих каблуком об пол туфлях. Как же мучительно! Мучительно, но вместе с тем легко поправимо: Титин свернула несколько обрезков ткани и заложила их в носки и пятки туфель, после чего, не разуваясь, прошла к туалетному столику: не так-то много времени у нее оставалось на то, чтобы привыкнуть к этим башмакам! Преодолев многие и многие тяготы этого несносного переодевания, Титин опустилась на стул и закрыла уставшие, начинавшие слезиться глаза, после чего принялась зачесывать и заплетать в тугую косу волосы, потому что не было ничего проще, чем спрятать ее под парик или под шляпу. До выхода оставалось каких-то десять-пятнадцать минут, которые Титин рассчитывала потратить на то, чтобы походить по комнате и освоиться со своим платьем, но воспоминание о письмах отчего-то испугало ее, точно она забыла о чем-то еще, чего никак не могла вспомнить, как в лихорадке раскладывая конверты по карманам камзола. Вдруг ее осенило: Сен-Лазар, алчность отца Рамо, серьги и кольцо, в негодовании сорванное с пальца. Дрожащими руками, в какой-то страшной спешке она подхватывала и ссыпала за конверты жемчуг, колье и ожерелья-склаважи, давившие шею, подвески, медальоны, цепочки, серьги, броши. Карманы мундира топорщились — и тогда массивные украшения Титин в панике выкладывала, а прочие старалась распределить между карманами мундира и кюлот. Время неумолимо гнало ее, принуждая оставить разворошенные шкатулки. Утоленный страх разом схлынул, когда она вышла и едва слышно затворила дверь: несколько десятков шагов отделяли ее от лестницы, но Титин оглянулась и в предрассветном сумраке коридора увидела женщину, силуэт узнанной ею женщины. Раз попавшись, спрятаться она не могла, но Бланш не подняла шум, и Титин постаралась с достоинством дойти до лестницы и не сорваться, точно мальчишка-пехотинец мог в самом деле что-то забыть в ее комнате, а после преспокойно возвратиться на свою вахту. На лестнице самообладание оставило ее, и она побежала, стуча каблуками по ступеням и задыхаясь. Когда Моро перехватил ее и, зажав рот, втянул под лестницу, Титин трясло — она только и могла, что хвататься за запястье, касаться лица и расширившимися от ужаса глазами из-под сбившейся на лоб шляпы смотреть в его глаза. — Тихо. Тише, прошу вас, — вразумляющим шепотом попросил Моро, скосив глаза и вслушавшись в пустоту коридора. Титин не дышала, но помнила, что по первому этажу ходили двое. Моро посмотрел наверх и отпустил Титин, когда удостоверился, что она затихла, и вскоре действительно послышались гулкие шаги, сначала где-то в отдалении, затем прямо напротив них и снова дальше. — Я видела ее… — выдохнула Титин, не отпуская руки. — Бланш. — Бланш спит с Бертье и испугалась не меньше вашего, — отрезал Моро. — Все хорошо. Идите к воротам — теперь. Моро поторопил ее, и она пошла… с неестественно прямой спиной и на деревянных, мало слушавшихся ее ногах, надеясь, что совсем скоро это закончится и они поговорят. Титин понимала, что шла только по тому, что сначала каблуки стучали по камню ступеней, а затем шуршали по мелкому гравию дорожки, и ничего не видела перед собой, кроме пехотинца, который только и успел, что удивиться тому, что она явилась без второго сменщика. Однако же задерживаться на посту ему хотелось много меньше, чем любопытствовать, и потому человек уступил ей свой пост и оставил наедине со своим товарищем. Моро вышел из дома почти сразу же, столкнувшись с солдатом на пороге, и также выразил удивление тем, что пехотинец покидал пост один. — Капитан, — пехотинец поприветствовал Моро, на что тот так же коротко объяснил свое появление: — Проверка вахты. Сменщик не явился? — Склянки не бьют, капитан. Должно быть, проспал. Моро усмехнулся, действительно, на время здесь они полагаться не могли — он сам понял, что почти четыре только по появлению Фаустины, но это не означало, что они не должны поторапливаться, если хотели исчезнуть до завершения пересменки. — Я постою. Разыщи его, а наутро доложи лейтенанту. Пехотинец кивнул и, сдав ключи, направился к дому. Моро дождался, когда он скроется в дверях, и, торопливо перебрав связку ключей, отпер ворота, выпустил Титин и вышел следом, заперев створки, а связку ключей отбросив куда-то в сторону парковой дорожки. — Идемте, нас ждут, — подхватив растерявшуюся Титин повыше локтя, Моро повел ее дальше от дома. — Вы тоже столкнулись с нею?.. Вас она не видела?.. — едва поспевая, спрашивала Титин, еще не вполне веря, что все получилось; не верил и Моро, а потому тащил к каким-то улицам, переходящим в улочки и, наконец, совсем уж тесные проулки. Дальше, дальше от дома графа — и от ответа. — Остановитесь и ответьте мне, — задыхаясь, приказала Титин, вдруг остановившись и отняв руку в отместку за то, что так и не дождалась объяснений. — Нет. — Моро солгал прежде, чем успел подумать. Бланш ждала под самой его дверью, но не увязалась следом, потому что он шел делать обход — и не дал ей почувствовать, что уличен. Ее же появление в мужской части дома Моро списал на связь с Бертье, в которой не оставалось никаких сомнений — даже в играх один другому старался услужить и составить пару, потому в это поверила и Титин. Однако Титин не могла столкнуться с Бланш в мужском крыле дома, а значит, Бланш подслушала и нарочно поджидала их: сначала его, потому что думала, что Титин пойдет к нему, заподозрит измену и из гордости откажется бежать; затем — ее, чтобы припугнуть, но не выдать и тем не менее сделать возвращение невозможным. Иначе зачем отпускать их?.. Титин, казалось, это понимала, а потому тихонько пришла под руку и позволила привлечь к груди. Следовало перевести дыхание и хорошенько осмыслить случившееся: подслушанный разговор в парке и те причины, которые заставили Бланш, не отказавшей себе в удовольствии показать им свою власть, все же позволить уйти. Если чье-то слово и стояло за их свободой, то принадлежало оно Базилю. Моро скосил взгляд и посмотрел на Титин: захочет ли, сможет ли, случись что, вернуться? Думалось, нет. Прощенная или нет, Бланш и свою тетушку она не снесет, не потерпит, но его сдержать слово и защитить детей — заставит. — Не говорите Дидье, — негромко попросила Титин, недоверчиво прислушавшаяся к глухому биению чужого сердца. Моро кивнул. Он и не собирался: считал, что не его это дело, к тому же Бертье — надо отдать ему должное — ничего ему не говорил и достоверно он знать не мог.