Горький дым

В своей жизни я дважды бросала курить. В первый раз – на три дня. Во второй раз я продержалась то ли три, то ли две недели, пока мне не приснилось, что я курю. Мы с мамой гуляли по парку, и тут мне непонятно зачем понадобился телефон. Я сунула руку в карман и случайно вытащила сигарету. – Ладно, – сказала мне мама. – Не выбрасывать же ее. Пойди и выкури, но смотри, чтобы никто не видел! Я курила минут пятнадцать, смакуя, и поняла, что абсолютно не чувствовала запаха, только потом, когда с сожалением проснулась. Только сон, а как растравил нервы! Я решила, что бросать курить больше не буду. Хрен с ним, со здоровьем, я его больше потеряю, если буду так мучиться. Сигареты, конечно, приходится прятать. В моей сумке есть тайник – особый такой карман, на который невозможно случайно наткнуться. Не думаю, что мама стала бы искать его в моей сумке... Поэтому в этом же кармане я до определенного времени хранила и фарматекс. Конечно, неприятно, если мама находит сигареты, но если она находит противозачаточные – то это тушите свечи. Это многоуровневый скандал, а не милая семейная расплева, способная рассосаться за несколько часов. Мокро как-то на улице... Сыро и промозгло. Ненавижу вставать рано. Ненавижу свою работу. И у меня кончился «Winston». Проблема. Если о сигаретах узнает папа, он тоже устроит скандал и напинает мне как следует. Он курит с шестнадцати и вроде бы не имеет права меня упрекать – но я-то курю с четырнадцати. И соврать нет никакой возможности. Мне еще нет шестнадцати. Может, стрельнуть у кого-нибудь? Не у кого. Выворачиваю карманы – денег нет. У меня никогда нет денег. Пока лето и школы нет, я устроилась на работу. В издательство «Светоч». В девять я уже на месте. Похоже, никого из нашего штата еще нет: Серега вряд ли притащится до двенадцати, мымра в отпуске. Красота! Впихнувшись в свой крошечный кабинетик, вижу, что и Ляська еще не пришла – свет не горит, компы выключены. Слева узкий шкаф, справа зеркало, прямо календарь с портретом Штырова, под ним – маленький офисный стол. И нигде нет сигарет. Черт! Кипячу воду. Нет сигарет – зато нашелся кофе – не кофе, а растворимая хрень из пакетиков с орлом. Канцерогены и холестерин. В общем, отрава натуральная. Ляська подползает только к половине десятого. – Привет! – Ага, – буркает она. Глаза мутные. Сама бледная. Усталая. Опять не выспалась – под глазами синяки. Либо бухала ночь напролет, либо опять словила проблемы. – Юлясь, – мой голос звучит даже почти заискивающе, – Юлясечка! Есть курить? В ответ она, стаскивая в углу куртку, просто посылает меня матом. И даже аргументирует: – Не до тебя сейчас! Я равнодушно отворачиваюсь к монитору. Неохота ругаться. Все понимаю. Наверное, у Ляськи и вправду случилось что-то эдакое – иначе бы она сдержалась. – У меня нету, – Ляськин голос звучит чуть виновато. Да понятно, что нету! Иначе сейчас бы она была немного добрее. «Mary with her eyes so bright Looks at heaven at midnight On the longest night of year. That’s the one she holds most dear». Боже. Ну и хрень я должна переводить. «Мэри такими яркими глазами смотрит на полуночное небо в самую длинную ночь, в ту, которая ей дороже других». Мне-то что? Мое дело маленькое: сделать подстрочник, то есть максимально точно перевести стихотворение, а уж потом Ляська будет разбираться, что из переводов кому отдать, чтобы эти неизвестные мне люди сделали из моего топорного подстрочника произведение искусства, но уже на русском языке. Ляська по документам главнее меня – у нее куда больше стаж, да и распределением переводов тоже она занимается. А так обычно выполняет ту же работу, что и я. Она садится напротив меня, отгородившись большим допотопным монитором – таким же, как и у меня. Они с трудом умещаются на узкой «парте», служащей нам столом, но в эту спичечную коробушку просто невозможно впихнуть еще один стол, пусть даже совсем маленький. Мы с Ляськой и так с трудом здесь поворачиваемся. Ну, дела, да ее гелиевых ногтей-то и нет. Наверное, снова не хватило денег на коррекцию. «Stars, my friends, she often used to say, How I wish I could make you stay». Я хорошо знаю английский, но не умею рифмовать. А есть в нашем издательстве люди, у которых это получается великолепно, но вот инглиш подгулял... Сама-то я давно уже не пишу стихи. Исписалась, наверное... Ну и хрен с ними, не такие уж и хорошие они у меня получались. Правда, некоторые Андрюхе даже нравились. «And although they can’t remain Time will make them round again». Иногда мне кажется, что я ненавижу инглиш. Хотя нет. Его я люблю: я только ненавижу свою идиотскую работу – переводить какие-то глупые, явно никому не нужные стишки. – Зачем тогда работаешь? – спросила как-то раз Ляська. – Сидела бы дома, кайф ловила. – Нечего там делать, – быстро ответила я. – Да и деньги нужны. Далеко не так, как Ляське, между нами говоря. И, тем не менее, этим летом я в обход конторы устроилась в «Светоч» на полный день. Хотя несовершеннолетним это запрещено. Устроила меня мама. Она знакома с начальницей нашего отдела (мы зовем ее мымрой, потому что она мымра и есть), и та записала в ведомость мою маму, ну вроде как это она работает на должности переводчика стихотворных произведений, а на самом деле эту сволочную работу выполняю я. Правда, и зарплата, не такая уж большая, достается мне. И в получении зарплаты расписываюсь тоже я, подделывая мамину подпись. Естественно, об этом знают все, кроме налоговой, но ей-то как раз на таких, как я, плевать. Поэтому она и не возбухает. В прошлом году, когда я здесь работала по всем правилам (по полдня, как обычный четырнадцатилетний подросток), мы с Ляськой уже были близко знакомы. По работе, а после и вне нее. Ляська говорила, что завидует мне. В мои обязанности входило мыть полы в коридорах издательства, ну и еще мне иногда приходилось носиться по мелким получениям вроде покупки булочек для мымры и сигарет для ее зама (мы привыкли звать его Серегой). Начальство даже платило мне чаевые, небольшие, правда. Зато я была свободна после двух, никто меня особо на работе не шпынял, относились все как к дитю и редко обращали на меня свое царское внимание. В ноль шестом году еще не было указа о том, что работающие подростки должны получать не менее трех с половиной тысяч рэ, и я сидела на твердом окладе в две сто. Плюс конвертик от Сереги с жалкой подачкой в сто-двести рублей в конце месяца. Набегали вполне приличные по моему тогдашнему мнению деньги, которые я, кстати, не тратила, ибо некуда было. Мои подруги покупали на подобные «лишние» деньги косметику или компакт-диски, но захоти я, и у меня этого добра было бы навалом даже безо всякой работы. Косметикой я пользовалась нечасто (до определенного момента), с домашним компом общалась редко, из музыки ничего конкретного не слушала. Другое дело Ляська. Прошлым летом она еще училась экстерном на третьем курсе ЯГУ на каком-то языковом факультете, в Нерюнгри приехала из Томмота и зарабатывала себе исключительно на жизнь. В Нюрке приличную квартирку можно снять за копейки, и мамка Ляськина эти копейки ей охотно высылала. Но, повторяю, на все, от макарон до коррекции обожаемых гелиевых ногтей, Юлька зарабатывала сама, и именно в этом глючном издательстве. – Классно тебе, было! – уныло сказала она как-то. – Болтайся на работе до двух, а весь оставшийся день в твоем распоряжении... Ага, и в два за мной приходил Андрюха. – Денег платили меньше, – резко ответила я тогда, постаравшись одной фразой закрыть тему. – А мне деньги очень нужны! Деньги, конечно, нужны всем. И кое-кому очень остро. У меня никогда не было необходимости зарабатывать так, как это делает Ляська. На работу прошлым летом я пошла исключительно от скуки, деньги, еще раз говорю, не тратила, копила неизвестно на что. Потом они мне очень пригодились, но не ради них я сейчас батрачу наравне со всеми, кроме начальников. Родители меня не ограничивают, я – иждивенец во всех смыслах этого слова, и вовсе не горю желанием стать, наконец независимой. Ведь сигареты – это единственное, что мне не покупают. И не исключено, что они – это то единственное, на что я сейчас зарабатываю. До самого обеда мы с Ляськой не разговариваем. Я все вожусь со своими идиотскими английскими стишками, да и Ляська все топчет клаву, тихо мурлыча что-то себе под нос. Когда я возвращаюсь с обеда (удалось занять десятку у Серегиной секретарши), на моей половине стола лежат две сигаретины – так Ляська искупает свою утреннюю грубость. Ляська сидит за своей стороной стола, спиной к стене, где висит Штыров на календаре за 2005 год. Кто-то написал под Штыровым «отец всея Якутии» и подрисовал ему большие, выразительные, налитые кровью глаза. Это случилось еще задолго до моего прихода в «Светоч», но никто пока не собрался выкинуть испорченный, да вдобавок еще и сильно просроченный отрывной календарь, застрявший на апреле. Ляська помахивает пачкой голубой «Явы», улыбается. Видимо, успела сбегать на улицу в ларек, пока я была на обеде. Я улыбаюсь в ответ – компромисс достигнут. – Пошли, покурим, Лясь? Она кивает. Ей тоже хочется немного расслабиться. – Только не в курилку, на улицу. О-кей? Я пожимаю плечами. – А че? – Там Серега. С бабами лясы точит. Ну их на хер. Серега неплохой мужик, хоть ему уже под сорок. Это он настоял на том, чтобы у нас была своя курилка, иначе мымра никогда бы нам такого не разрешила. Зимой там не протолкнешься, но зато тепло, а за курение в кабинетах мымра пригрозила лично пороть каждого, за кем учует этот смертный грех. Ляська спала с Серегой года два назад, и теперь его избегает – почему-то она стесняется бывших любовников. Но сейчас лето, покурить можно и на улице. А так и не скажешь, что лето. Сыро, холодно. Дождик противно накрапывает. Вечно в Нюрке не погода, а херня. Ненавижу. Не нарочно, а почти машинально, выйдя из здания, я делаю шаг вправо и украдкой заглядываю за угол. Это вошло в привычку, я этого стыжусь, потому что крайне глупо надеяться на несбыточное чудо – вдруг Андрюха ТАМ? Конечно, умом понимаю, что там-то он точно никак не может оказаться. Хотя когда-то именно в два он ждал меня, и именно ТАМ. Даже когда лето кончилось, и я перестала работать в издательстве. Моего стыдного «маневра» Ляська не замечает. Она по привычке сворачивает от выхода налево, в закуток под козырьком. Прикуриваем. Молчим. С Ляськой мы не так уж и часто разговариваем. Рукой ищу в кармане куртки «Орбит». Взяла или нет? Ага, есть! Главное – зажевать потом хорошо, чтобы изо рта куревом не пахло. А одежда и волосы – это фигня на самом деле. Мама прекрасно знает, что Ляська курит. Я ей вру, что прямо в кабинете. – Неужели прямо на рабочем месте? – удивилась мама как-то раз. – Ну да, у нас все прокурено. Даже от зеркала сигаретами несет, что о шкафе говорить? – И начальство ничего не делает? – А, мам, ты же знаешь, мымре по фигу, хоть она и не курит. А Серега сам такой же. Мне нечего опасаться, мама ко мне на работу никогда не приходит. Как я уже говорила, все документы от ее лица я подписываю сама. Мама вообще мне все время верит, когда надо и не надо, но это меня не смущает. Я часто ей врала. Сейчас – меньше. Раньше все дело было в Андрюхе, сейчас это уже никого не волнует. Интересно, что мама даже не знает, что мы с Андрюхой вообще встречались. Нет, она, конечно, знала, что мы общались, но, наверное, она думала, что на уровне друг–подруга, или скорее даже одноклассник–одноклассница. Хотя она знала, что Андрюхе в прошлом году было далеко не четырнадцать, и даже не пятнадцать лет. Ему было двадцать, мне – на шесть лет меньше. Кошмар! Но меня это не пугало. Я вообще в то время ничего не боялась. Да и мама наивно полагала, что такая ГИГАНТСКАЯ разница в возрасте просто отрицает все другие отношения, кроме официальных, деловых и товарищеских. Собственно говоря, Ляська меня тогда очень выручила – она прикрывала меня перед мамой, она же потом посоветовала фарматекс, сказав, что гормональные таблетки пить в моем возрасте рано и даже опасно. Я боялась забеременеть. Инфекций – нет, ведь я просто была уверена, что Андрюха – мой самый родной и близкий мне человек, который просто физически не сможет меня заразить. Сколько у меня было до него мелких романчиков – не один не ушел дальше флирта и поцелуев. Мне все время попадались «не те». Я пообещала себе недавно, что никогда не буду больше вспоминать об этой истории – но помимо моей воли мой мозг ежедневно, как по заказу, прокручивает ее во всех подробностях. Назло мне. Это меня убивает, сводит с ума. Но я не могу не вспоминать. Со стороны могло показаться, что мы с Андрюхой просто развлекались друг с другом, ну или он меня использовал. Но я-то знаю, насколько настоящим было это чувство. У меня есть причины так думать. Никому не буду об этом рассказывать. Но я точно знала, что именно Андрей – это «тот», «тот самый», «единственный», если хотите. Вряд ли на самом деле единственный, но речь о другом. Считайте это иллюзией, считайте это самовнушением, подростковым максимализмом. Осуждайте, если хотите. Все равно до меня и моей жизни никому нет дела, кроме Ляськи, но она-то как раз меня всегда понимала... Мало кто знал, что мы так близко общаемся. Только Ляська. Она никому ничего не сказала. Черт, пальцы зябнут. Я искоса смотрю на Ляську – она курит как-то механически, вряд ли получая от процесса удовольствие. На лице задумчиво-хмурое выражение. Скоро и я такой же стану. Меня поглотят взрослые проблемы с вечным рефреном «где взять денег?». Конечно, мама и папа никогда не бросят меня и уж точно не допустят, чтобы я нуждалась, но вечно так жить не будешь, захочется и самостоятельности тоже. Любви захочется. Отдельной квартиры. Может, даже семьи. Все это будет. В этом случае Андрюха был бесперспективен. Как-то раз он сказал мне, чтобы я перестала тратить деньги на, скажем прямо, недешевый фарматекс. – Я же забеременею! – испугалась я. Нежелательная беременность порой страшнее СПИДа, особенно когда ты еще, в сущности, мала, боишься обидеть или разочаровать родителей, да и в школе сразу же начнутся проблемы. – Нет, – он меня обнял, наверное, для того, чтобы я крепче поверила в его слова. – В детстве я болел свинкой, получил осложнение... сечешь? Оказалось, Андрюха не мог иметь детей. Вообще. Врач так ему и сказал, добавив что-то вроде: – Крайне маловероятно, что за всю вашу жизнь выработается хоть ничтожно малое количество жизнеспособных сперматозоидов. Шансов стать отцом у вас практически нет, и если даже такое случится, то я лично очень удивлюсь! Конечно, все в руках божьих, но на вашем месте я бы этому ничтожному шансу совсем не доверял. Осознать, что мой любимый человек, за которого я через несколько лет планировала выйти замуж, не может иметь детей, было нелегко. Но это не так уж страшно. Тогда для меня было важнее другое. – Вот видишь! – заволновалась я. – Шанс есть! Он крошечный, но он все же есть! Мало ли что может случиться? Он, то есть Андрюха, пожал плечами и перестал улыбаться. – Я бы не доверял его словам насчет шанса. Я бесплоден, понятно? И заразы у меня никакой нет. Твое дело, конечно, но, по-моему, ты просто зря тратишь деньги на этот твой хренов фарматекс. И я сказала Андрюхе, что прекрасно ему доверяю. И поцеловала. И перестала покупать фарматекс.