Горький дым

На улице уже было темно, но времени немного – часов пять, наверное, или шесть – плохо помню. Примерно через двадцать минут я уже звонила в дверь Андрюхиной квартиры. Он открыл не сразу. Я, посмотрев на него, покачала головой и вошла в квартиру. Рядом с диваном в комнате стояла порядочного размера водочная бутылка, и она уже была почти пуста. – Э-э, Андрей! Что это за дела? – поинтересовалась я у хозяина квартиры, попинав бутылку ногой. – Тебе разве не надо на работу? – Я позвонил, сказал, что болею, – пробормотал любимый, садясь на диван и не глядя мне в глаза. Мне неожиданно стало его жаль, и я погладила его по голове. Андрей в ответ полез целоваться и утянул меня на диван. – Вот только пьяных поцелуев мне не надо! – засмеялась я. Тогда Андрюха вздохнул и прижался щекой к моей груди – совсем как маленький ребенок! – Ты такой большой, высокий, – сказала я почти нежно, – а ведешь себя как дитё неразумное! И еще ребенка хочешь... И останусь я матерью-одиночкой с двумя детьми вместо мужа и ребенка! Интересно, государство будет мне за тебя приплачивать? Андрей быстро поднял голову. – Так ты оставила ребенка? – как бы, между прочим, спросил он. Я помрачнела. – Нет. Видишь ли, Андрюша... Ты мне предлагал невозможное. Прости меня! В будущем у нас с тобой еще будут дети. Обещаю! Много детей! У нас же получилось один раз – получится и в следующий. Только не сейчас. Дай мне хотя бы дожить до восемнадцати. Он молчал. Странно, но мне было очень стыдно, потому что Андрюха выглядел так, как будто я его только что убила. – Нет, – забормотала я. – Не можешь же ты так убиваться из-за ребенка? – В моем понимании не увязывалось, как это – двадцатилетний парень убивается из-за того, что его девушка сделала аборт? По идее, страдать должна я, а не он. – Понимаешь, – вдруг сказал он, не поднимая головы. – Я люблю тебя. Очень. Но зачем же ты это сделала? Я не верю в совпадения. У меня никогда больше не будет своих детей. – Солнышко, – я обняла своего незадачливого суженого, – Андрюш, у нас будут дети. Честное слово. Обещаю, слышишь, клянусь! – Не обещай того, чего не можешь выполнить. Тут он встал и, покачиваясь, пошел к двери. – Куда ты? – заволновалась я. – Погуляю немного, покатаюсь, – не оборачиваясь, ответил Андрей. – Мне нужно все обдумать. – Да куда кататься? – крикнула я, вскакивая. – У тебя же язык заплетается! Ты еле на ногах стоишь! Он не ответил, выскочил из квартиры и был таков. Я побежала за ним, но не успела догнать. Когда я выбежала из подъезда, Андрюхина машина, сверкнув фарами, выехала со двора. – Черт, – пробормотала я. Мне было страшно. Запиликал мобильный. – Алло! – глухо ответила я. – Доча, – весело сказала мама, – где ты? У Юли? Давай домой, темно уже. А я пирог с капустой испекла! – Ага, – уныло проговорила я, бренча в кармане ключами от Андрюхиной квартиры. Хорошо, что дверь там сама захлопывается, да вот Андрей свои ключи забыл. Ну, ничего, если что, переночует в машине – включит печку, и все дела. А там созвонимся, и я верну ему ключи. Я вернулась в квартиру за шапкой и сумкой, потому что впопыхах выскочила на улицу, напялив только дубленку. И не торопясь пошла домой. Дома я еще звонила Андрею на мобильный, но он не брал трубку. Я уговаривала себя не волноваться, но все равно мне было плохо. Я оставила без внимания мамин пирог, хотя она отлично готовит, и, сославшись на головную боль, поспешила лечь спать. Мне казалось, что, чем пережидать эту ночь, лучше заснуть поскорее, тогда она быстрее пройдет. Но у меня никак не получалось заснуть. Я все названивала Андрюхе, и, чем больше звонков оставалось без ответа, тем сильнее я дергалась. Но часов в одиннадцать он сам мне позвонил. К тому времени я уже настолько извелась, что едва не умерла от радости, увидев на дисплее мобильника слово «Андрей». – Андрюха, – пробормотала я и, не выдержав, разрыдалась. – Андрюша! Где ты? Почему не отвечаешь? Ты в порядке? Алло, да не молчи же!!! Алло, Андрю-юша!! – Эй, девушка, вы сами не даете мне ни слова сказать! – возмутились там, откуда звонили. – П-постой, – до меня все тяжело доходило. – Ты не Андрюха! Кто ты? Откуда у тебя его телефон? И тут до меня дошло. – Он жив?! – заорала я так, что в мою комнату зашла мама. – Говори, он жив? Что с ним? Не молчи!!! – Жив, – успокоил меня голос. – Прекрати, наконец, орать и дай мне сказать! – Слава богу, – вздохнула я, вытерла слезы и словно извиняясь, посмотрела на маму. – Извините, просто он сел пьяный за руль, а потом долго не отвечал... Простите, я уже не знала, что и думать. – Ничего, – не обиделся голос. – И то вижу, двадцать два пропущенных вызова, и все с одного номера... Кем вам приходится Слепнев Андрей Владимирович, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения? – Другом, – оторопело пробормотала я, искоса посматривая на маму. – Лучшим! – добавила я для весу. – Любовником, – определил мужик и, не дав мне возразить, приказал: – Назовите ваши паспортные данные – ФИО и год рождения. – Зачем? – удивилась я. – Для больницы, – пояснил мужик. – Вдруг пригодитесь для опознания? – Типун тебе на язык! – заорала я. – Объясни, наконец, что случилось! – Приезжайте, – буркнул мент и отсоединился, объяснив, куда приехать. – Что случилось? – набросилась на меня мама. – Кто жив? Кто тебе звонил? – Все потом, мне надо бежать, мама! – воскликнула я и побежала в большую комнату, где смотрел телевизор мой отец. – Пап! Сможешь меня отвезти? – Куда на ночь глядя? – удивился папа. Я объяснила, куда. – Да зачем тебе? – недоумевали родители. – С Андрюхой что-то случилось! На дороге! А я его просила не ехать... А менты сказали, все расскажут... Папа! Хватит болтать, отвези! Иначе я такси поймаю и все равно поеду! На грани истерики, я поскакала обратно к себе, спешно принялась напяливать на себя первое, что попадалось под руку. Папа, на удивление, не стал пререкаться, и в прихожей неспешно натягивал куртку. – Расскажи хоть, что за Андрюха, – со вздохом попросил он, выруливая на проспект. – Это мой знакомый... хороший знакомый, – уточнила я. – Мы друзья, не подумай чего плохого... – Но почему именно тебе позвонили? – недоумевал папа, закуривая. Я еле преодолела желание отобрать у него сигарету и подымить самой. – Просто я оказалась последней, кто ему звонил, – равнодушно ответила я, отворачиваясь к окну. – Пап, ты быстрее не можешь ехать? – Один уже ехал быстрее! – резко бросил папа, и больше мы по пути на шестой километр не разговаривали. Издалека еще мы увидели место, где произошла авария. – Папа, – прошептала я, – мне так страшно! Он принялся меня успокаивать, но я не слушала. На онемевших ногах я пошла медленно и неторопливо. Старая серая Андрюхина «Тойота» лежала на левом боку в канаве, почему-то со стороны встречной полосы. Весь ее правый бок был смят, как бумажный, переднего колеса не было совсем, а капот все с той же «водительской» стороны был словно вмят чьим-то тяжелым кулаком. – О господи! – прошептала я. Возле «Тойоты» стояла ментовская «жулька», рядом маячили двое мужиков с сигаретами. – Папа, – прошептала я, – посиди в машине, пожалуйста. Я сама все улажу. Он настороженно посмотрел на меня, но согласился. Сел на водительское кресло, выставил ноги наружу и снова закурил. – Простите, – пробормотала я, подойдя к ментам. – Мне тут позвонили... Мужики повернули головы ко мне. – Наконец-то! – проворчал один из них. – Заебались ждать! Я узнала голос того, который звонил мне. Второй с укоризной посмотрел на коллегу и, кашлянув, обратился ко мне: – Девушка, кхм... Я его перебила: – Расскажите скорее, что с Андреем случилось, да в какую больницу его отвезли. И быстрее! – Ну ладно, – согласился тот. – В машину нашу сядете? Холодно тут, жуть! – Ну, уж нет! – возразила я. – Некогда рассиживаться, рассказывайте, да я поеду. – А нечего рассказывать! – встрял первый парень. – Ехал он, ехал, пьяный в стельку. Поздно заметил поворот направо, когда повернул, выехал на встречку, а тут еще кто-то едет, да прямо на него. Ну он, дурень пьяный, нет бы на свою полосу заехать, свернуть направо! Он крутанул руль налево, на излете зацепил капотом столб (видите вмятину?) и, не остановившись, с маху влетел в канаву, да и лег набок. Машина этим столбом вся промялась со стороны водителя, да и встряхнуло ее не слабо... Если бы он ехал на скорости пятьдесят–шестьдесят километров, еще бы ничего, а он пер на сотне – вообще удивительно, как жив остался. Хотя пьяным все по фигу. Другого бы убило, а этот жив! Только, думаю, если мозги у него и были, то их порядочно встряхнуло. Да и вжало его этой дверью в кресло, короче... – Короче, – резко крикнула я, – не вам выводы делать! Куда Андрюху отвезли? – На больничный комплекс, куда еще? – благодушно ответил мент. – Ему-то ладно, если камикадзе безмозглый, а нам париться! Да и тетку ту, что с ним едва не столкнулась, откачивать пришлось, сознание потеряла, болезная... Вот кого жалко, а уродов таких, как твой любовник, совсем не жалко. – Сам урод! – заорала я и понеслась назад, к папиной машине. – Может, вместо нас останешься, эвакуатор ждать, если такая умная? – насмешливо донеслось мне вслед. – Поехали на комплекс! – воскликнула я и снова зарыдала, едва оказавшись в машине. – Ну, что там произошло?- нетерпеливо спросил у меня папа, когда мы уже мчались по покрытой свеженьким снегом трассе. – Машина, судя по всему, в гармошку... а с пацаном-то что? – Не знаю, пап! Совсем не знаю! – заревела я. – Они не сказали, сказали только, что его встряхнуло... и дверью... вжало. – Успокойся, успокойся, – забормотал папа. – Выживет твой Андрей, бегать будет. Не понимаю только, что ты так из-за него убиваешься? Я не ответила. – Что, пойдем уже? – спрашивает Ляська, отбирая у меня свою «Яву». – Не хватит тебе? Куда пятую, куда? Вот дура девка. У меня тоже работы невпроворот, но я же не схожу с ума... – И я не схожу, – отвечаю я. Только что зажженную сигарету тушу и запихиваю в пустую пачку с надписью «Winston» (я еще не успела ее выкинуть). – Потом докурю. Ох, Лясечка... Я не договариваю, первой вхожу в «Светоч». Быстро отворачиваюсь, чтобы Ляська не заметила выступившие слезы. Сейчас далеко не февраль, а июль, и все равно больно и холодно. Так же холодно, как в ту морозную февральскую ночь, когда температура воздуха зашкалила за сорок пять, и так же больно, как тогда, когда мне равнодушно сообщили: «Не довезли. Умер, не приходя в себя, от внутреннего кровоизлияния». Я поклялась себе никогда больше не вспоминать эту историю. Но мои воспоминания сильнее меня. Они приходят сами, когда их не ждешь. Я сходила с ума все эти полгода. Но, едва кончились февральские каникулы, и начался четвертый семестр, снова пошла в школу. Как ни в чем не бывало. Я сходила с ума, но этого никто не замечал, даже самые близкие люди. Я не могла просто сидеть дома. Все валилось из рук. Я умирала. Никогда не признавалась в этом даже Ляське, но я пошла этим летом работать на полный день только потому, что не могла физически ничего не делать. Мне нужно было чем-то занять свои мысли, иначе я бы уже давно спрыгнула с моста в Чульман. Я уже пыталась. После похорон. Пришла на мост, положила руки на обледеневшую решетку и... зарыдала. Ревела как белуга, сидя задницей на холодном снегу. И деньги мне не нужны... Мне нужно, чтобы это чувство любви к умершему человеку покинуло меня навсегда. Думаю, это не очень честно... но оно сведет меня с ума. А я жить хочу. Как и все нормальные люди. – Как думаешь, – вдруг спрашивает Ляська, когда мы входим в свой кабинетец. – Как думаешь, Андрюха погиб из-за того, что ты все-таки сделала аборт? Я резко оборачиваюсь и смотрю на нее. – К чему это такие разговоры? – тихо спрашиваю я. – Зачем? – Просто, – Ляська идет на попятный. – Не хочешь – не говори. Так неужели он свою жизнь угробил только из-за ребенка? – Нет, – удивленно говорю я, – нет! Нет, что ты? Он просто был очень пьян, когда сел за руль. Нет, нет. Я уверена, если бы этого не случилось, мы бы помирились уже на следующий день. Конечно, Андрей бы понял меня. Он меня любил. И понимал, что для меня хорошо, а что плохо. – Ты не забывай его, – сказала с сожалением Ляська. Я, не глядя на нее, сажусь за свой компьютер. Она тоже – за свой. Рабочий день идет своим чередом. Мимолетно, как сигареты, пролетают переводы. Английские стишки проскакивают мимо меня, я их не запоминаю. Руки привычно набирают с ошибками русские слова, мысли вертятся вокруг ничего. Надо будет попросить у предков карманных денег и купить себе наконец сигарет. И новая тушь не мешала бы. Андрюхе очень нравилось, когда я красила глаза. И еще – скоро будет полгода, как он разбился. Нужно будет сходить на кладбище. Интересно, его родители позовут меня? Неизвестно. Вряд ли они знают, что нас связывало. Боль, боль. Когда она меня уже отпустит? Кончился рабочий день. Мы с Ляськой молча идем домой. До второго перекрестка нам по пути, дальше мне прямо, а ей – наискосок. Я просто бросаю: «Пока» и иду дальше, но Ляська ловит меня за локоть. – Прости меня! – Да ладно. Займи лучше полтинник до завтра. Мы расходимся в разные стороны. Завтра встретимся. – Две пачки «Winston», пожалуйста. – Сорок рублей. Сорок так сорок. Прихожу домой – родители еще на работе. «Сплин» погромче, да пара сигарет – у нас и так все на балконе пахнет табаком. Надеюсь, предки не заметят. И я медленно уплываю куда-то, поглощенная горьким дымом своих воспоминаний... Так жалко, так странно. Так грустно...