Крылья

Подбирать слова было некогда, Отступать, бежать назад Просто некуда, да! Если ты со мной, Я принимаю бой! Хочешь — буду твой, Я — твой! Бумбокс — Я твой.

Скрипучая кровать мотеля на окраине города, где пустырь и лавочка на возвышенности. Кто же мог знать, что Стив умеет играть на гитаре. И теперь, сидя и поедая пиццу, Сэм счастлив как ребенок, а Наташа думает о том, что она задолбалась и нужно выпить еще обезболивающих. Нат покупает пару пачек окислителя для волос и дает себе обещание о том, что как только доест кусок пиццы, то сразу пойдет в ванную. Ловя взгляд Стива, Наташа думает о том, что Бог не должен повторять ошибки. Смотря на себя в отражении, Нат думает что ей не нравится. Не нравится все. Глаза, губы, волосы, но, особенно, глаза. Пустые, открытые, забытые. Её изломанное, изрезанное доверие до конца растоптали и смешали с обычной грязью. Оно истекает кровью. У Наташи запястья тонкие, утонченные. Руки-веточки, как говорят. Красивые ключицы и ярко-выраженные скулы. Нат — скульптура. Выточенная из камня, мрамора. Ей бы в музеях стоять. У Наташи руки красивые, аккуратные. С жёсткими венами. В её взгляде — железо, в осанке — сталь, а вместо кожи — свинец. В её теле больше всего притягивает осанка — ровная. С видным позвоночником. Таким хрупким. Стив думает, что если чуть тронешь, она разобьется. Что тут говорить о падении? А еще, у неё хрупкие колени. Изящные. Чуть ниже, ступни. Такие изуродованные. Жёсткие пальцы, слишком тяжелые для хрупкой (железной) Нат — восхитительный изъян. Красота в силе характера. Стив смотрит за движениями рук Наташи, смотрит куда-то внутрь ее майки. Под кожу. Под ребра. Туда, где сердце. Его спокойные голубые глаза такие яркие, похожие на лёд. Наташа не хочет проваливаться под его стекло. Она ведь скульптура. Она выточена из камня. С эгоистичным сожалением, она тоскует по собственной красоте, мелькнувшей, подобно звезде, что оставляет свет в небе и угасает серым осколком в траве. Роджерс не представляет Наташу блондинкой, отчего смеется и садит ее на бортик ванны, помогая прокрасить корни. И трогает рыжие прядки, что еще не покрашены. — Каждый раз меняешься. Что потом? — Стив смеется, щелкает ей по носу. — Ты красивая. Наташа смущается. Она вспоминает себя, когда у нее внутри была спокойная осень со сладким шёпотом. Теперь, в ней ураган, землетрясение и характер сильнее и холоднее камня. Она прочнее мрамора. Но с самого начала, каждый акт творения изначально акт саморазрушения. — Спасибо. Излишки профессии. — Наташа поднимает голову, — Сам то, щетину под Тора отращиваешь? — Ага. Очень остроумно. — Стив аккуратно касается кистью волос, — Острячка. — Сможешь подстричь волосы? — Романофф смотрит на него через зеркало. Стив красивый. Его нежные черты лица и морщинки от бесконечных нервов, делают его очень уютным. — Смогу. Насколько ты хочешь? — Он чуть отмеряет взглядом длину ее волосы. — Чуть выше плеч, нормально будет? — Наташа советуется с ним, вдруг вспоминания события года два назад, когда Стив смотрел влюбленными глазами на Шэрон, и хмурится. Она сама советовала ему её, но в тайне надеялась, что он разглядит в ней самой что-то больше, чем друга.

***

Теперь, смотря на себя новую, Наташа удивляется аккуратности Кэпа. Волосы подстрижены ровно, а прокрашены лучше, чем в салоне. Черт его знает, чем её задевает он. За свою жизнь она подыхала тринадцать раз. Чертовка. Наташа не боится ни боли, ни смерти, только свою слабину. И Стива. Она встречает его в серой большой футболке на голое тело. Стив раскладывает продукты на маленьком столе, стараясь не обращать внимание на осанку — тонкая, ровная спина с позвоночником, выкованным из стали. Стив переплетает руки под мощной грудью и смотрит на нее сверху вниз. Она вдруг смеется. Бархатный, хриплый, низкий голос. Так бы смеялась лиса. — Нат? — Стив смотрит на нее. Он думает о том, что если бы им восхищалась девушка вроде Наташи Романофф, ему бы хватило её одной. Он бы кутал эту гордую суку в свою кожаную куртку — и ее губы стоили дороже всех. Наташа всегда держала удар. От белых губ, перекошенных железной улыбкой. Стив может говорить с ней на равных. Она ему как раз по плечу. — Стив? — Наташа издевается. Она решает испытать его на прочность, её глаза царапаются, сводит скулы. — Как у вас дела с Шэрон? — У Стива срывает крышу, он даже не отдает себе отчетности, его ноздри расширяются. — Какого тебе было трахать внучку Картер? Или, как ты там говорил? Фондю? — Наташа смеется. Она не отдает себе отчетности о том, что говорит. Стив грубо хватает ее за плечи, Наташа думает, что будут синяки. Стив зол. Он не контролирует себя. Он легко стискивает её и бросает на кровать. Оба её запястья легко умещаются в его ладонь; Наташа бьется в тисках его пальцев, когда Стив заламывает ей руки над головой. Она в ужасе. Страх стучит в горле, и огненная волна окатывает его горячими мурашками до самого затылка. Стив уверен, что эта сука такими беспомощными глазами не смотрела ни на кого. — Как у тебя с Брюсом? Или он недостаточно сдержанный? — От её взгляда прошибает озноб. В голове стоит какой-то механический шум. Некуда деться и слов не подобрать. Её пристальный лукавый взгляд разъедает его глаза как кислота. Наташа, оказывается, умеет бояться. От её безоружного вида щекочет в солнечном сплетении. — В этом весь ты. Такой сдержанный, такой… — Они смотрят друг другу в глаза, с диким чувством, — Ты всегда знаешь, что сказать, ты сильный и прямой. — Дурочка. Хватит уже. — Наташа поднимается, смыкает руки у груди, словно боится, что сердце вот-вот выпадет наружу. Стив ловит ее, замыкает руки. Обнимает за прямые плечи, такие маленькие, но твердые, как металл. Одному богу известно, как ей херово. Ей плевать и она ищет обезболивающие в своей тумбочке. Плевать. — Я тебя любил. Люблю до сих пор, Нат, — на то, чтобы признать свою слабость, у него уходят все силы. Смешок. Романофф тычется носом в его шею. Он бы не вынес. Он все также боится её. Смертельно. Она что-то бурчит, целует вздутую венку. А он трется носом о её висок. Сколько власти она имеет над его душой. Только она умеет смотреть на него так, что хочется сдохнуть. — Что ты хочешь? — Тебя. Я хочу тебя, Нат.