издержки многострадального пубертата

      Чан любит чёрные вещи всех оттенков и размеров (но оверсайз любит чуточку больше), горячий кофе со сладким сиропом и мороженое с карамельным наполнителем. Чан любит красивых девочек (которые неизменно его кидают), свои серебристые шарики в брови и бабушкины яблочные пироги. Чан, если уж совсем честно, любит весь мир. Не любит только свою единственную кремовую футболку и понедельники. Ох, как же он не любит понедельники!       Но так сложилось, что именно на понедельник Чану назначили собеседование на работу в его любимейшее кафе. Так сложилось, что бабушка заставила надеть ту самую кремовую футболку ("Не пугай людей своими готическими замашками!"). Так сложилось, что зонтик Чан не взял и попал под дождь. Так сложилось, что мокрая собака равна злой собаке (да, это Чан о себе). И так сложилось, что именно в этот день Чан встретил Уджина.       По скромному мнению Чана, собеседование прошло не так уж плохо (просто кто-то по жизни оптимист), но стоило ему узреть в кофейне ещё одного кандидата, выглядящего в десять раз приличнее (хотя бы потому что волосы не выкрашены во все оттенки седины и бровь не проколота), как уверенность сразу улетучилась. Чан улыбнулся ему своей привычной "сейчас-глянем-что-ты-из-себя-представляешь" улыбкой и проводил взглядом до дверей. И почему-то, вопреки всем здравым смыслам мира, решил его подождать. Ну вот просто так. Врага нужно знать в лицо.       — Мы вам перезвоним! — натренированный годами неопытных кандидатов голос послышался из-за двери. Чан немного напрягся, привстал и выдал свою лучшую улыбку выходящему ему навстречу возможному коллеге. Тот взгляд Чана заметил сразу и неловко улыбнулся в ответ. "Тут все проблемы и начались. Эта улыбка. Эта чёртова улыбка", — подумал бы Чан в любой другой ситуации (например, если бы был девочкой, потому что такие улыбки сводят с ума преимущественно девочек), но сейчас все его мысли занимало то, как бы вызнать. Что именно вызнать — вопрос хороший (было бы вообще замечательно, если бы Чан знал на него ответ).       — Привет, я Чан, — он приподнимается с места, подавая руку с улыбкой полнейшего счастья на лице, — Бан Чан, а ты?       — Уджин. Ким Уджин, — этот самый Ким Уджин явно не ожидал такого наскока, поэтому, совсем не понимая, чего от него хотят, как будто чисто по инерции пожимает протянутую Чаном руку и улыбается абсолютно зеркально и загнанно. — Чем могу помочь?       — Я просто подумал, что было бы неплохо наладить связи с возможным коллегой, понимаешь? Закажем кофе, посидим немного, как тебе такой план? — "Что ты делаешь, Чани, скажи, пожалуйста?" — явно стучит в голове. Кто вообще вот так с порога подходит знакомиться, если только не стрёмные мужики в общественном транспорте к красивым девушкам? И ведь Чан себя стрёмным не считал, кафе было мало похоже на автобус, а Уджин — на девушку чановой мечты.       — У меня не так много времени, на самом деле, — выдаёт сконфуженно Уджин, глядя на своё запястье, будто на часы. Чан тоже переводит взгляд на его запястье, но часов там не видит, — Но мы можем посидеть около получаса, если хочешь, — Уджин явно не из тех, кто умеет отказывать (или это Чан такой неотразимый?). Они вместе подходят к барной стойке, Чан выпендривается и берёт мятный раф (деньги есть), Уджин же скромно заказывает капучино. Чан пытается играть в Шерлока и вчитываться в детали с привкусом дедукции, но выходит из рук плохо. Либо Уджин любит капучино, либо у него нет денег, либо он не фанат дешёвых понтов (определённо что-то из этого).       — А сколько тебе лет? — как бы между прочим разбавляет тишину Чан, пока они дружно ждут свои заказы. Диалог выходит каким-то совсем детсадовским, как будто Чан только научился спрашивать имя и возраст.       — Восемнадцать, — отвечает Уджин, не особо задерживая взгляд на Чане.       — И давно тебе восемнадцать? — Чан улыбается, почему-то думая, что если Уджин ответит "довольно давно", то они точно поженятся.       — Довольно давно, — вздыхает Уджин, оправдывая все ожидания Чана. — Восьмого апреля будет девятнадцать. А тебе сколько? — в его голосе сквозит какая-то неопределённая незаинтересованность, Чана это немного, совсем немного, самую капельку обижает.       — Мне тоже восемнадцать, — Чан не отрывает взгляд от Уджина, Уджин не отрывает взгляд от барной стойки, где готовится их кофе. Вкусно пахнет сэндвичами. — А на кого учишься?       — На музыку, — со смешинками в глазах отвечает Уджин.       — Не поверишь, я тоже! — Чан оглядывается по сторонам, вдруг их кто услышит, — Бля, буду музыкой, как говорится, — совсем тихо говорит он, будто школьник на уроке, которому за простое и искреннее "бля" классная руководительница вставит как следует. Уджина, кажется, это смешит. — А где учишься?       — В ПНУ, а ты? — объявляют, что их заказ готов, и Уджин, как настоящий джентльмен, берёт поднос с кружками и ставит на столик у окна (плюс этого кафе в том, что столики здесь квадратные и удобные, не как в тупых фудкортах), откуда открывается прекрасный дождливый вид на кофейню напротив.       — Я тоже, — Чан садится и откровенно пялится на Уджина. Не иначе, как судьба их сейчас тут связала. — А в какой ты группе?       — Триста шестнадцать, — Уджин задумчиво смотрит в окно и отпивает глоток из своей чашки.       — Я из сто шестнадцатой, если что, — Чан к своему мятному рафу даже не притрагивается, чуть поднимает голову, цепляя взглядом красивые висячие икеевские лампочки, которые он давно присматривал для своей личной студии (к сожалению, она ещё даже не в планах). — А ещё я из Австралии. Ну там кенгуру, коалы, всё такое.       — О, правда? — голос Уджина теряет всяческую заинтересованность. — А я из пригорода, — он на секунду задумывается и пристально смотрит на Чана, будто решает, насколько тот идиот, — Ну там речка, лес, всё такое.       — Звучит здорово, — вздыхает Чан. Диалог заходит в какой-то неловкий тупик. — А чем увлекаешься?       — Музыкой, — просто отвечает Уджин, попивая капучино. — Пою, на гитаре играю немного.       — А я продюсировать люблю. Хочу повторить путь Сайферов, — Чан отпивает наконец свой раф и обжигает язык. Приходится его высунуть и тихо сматериться. Уджин смеётся и качает головой.       — Ну, Сайферы — это сильно, — улыбка у Уджина снисходительная и очаровательная, с выступающими передними зубами, Чан почти влюбляется, но быстро себя одёргивает.       — Ты что, в меня не веришь? — изображает натуральную обиду Чан.       — Нет, как ты мог подумать, — смеётся немного Уджин, одним глотком добивая свой капучино и вставая из-за стола. — Теперь мне пора. Приятно было познакомиться, Чан.       Приходится проводить Уджина тоскливым взглядом до самых дверей, а ещё понаблюдать немного за ним в окно. За тем, как тот смотрит в небо и открывает зонт. Уджин даже не обернулся, шагая размеренно и уверенно, будто точно знал, что Чан смотрит, и выпендривался. Чан вздыхает очень тяжело и печально и задаётся целью подружиться с Уджином. Максимально крепко. Может, даже в губы.       А через пару дней, проходя мимо этого самого кафе, видит Уджина за барной стойкой. Работающего. Уджина приняли, понимаешь? А Чану даже не позвонили. Поэтому он каким-то чудом устраивается работать в кофейню напротив, чтобы мозолить Уджину глаза. Уджин Чана, впрочем, как будто и не видит вовсе. Но это, конечно, не значит, что Чан так просто сдастся.       Пара вопросов там, пара вопросов сям и, методом шести рукопожатий, Чан обзаводится неопровержимой информацией о полном расписании Ким Уджина. Не то чтобы Чан так сразу настолько безнадежно влюбился, нет, Чан, вопреки всему, что о нем говорят (зачастую прямо ему в лицо), человек не без гордости. Но Ким Уджин это Ким Уджин, говорить тут больше не о чем. Чан уверенно заходит в аудиторию, где, естественно (у Чана исключительно проверенные источники), на ряду в серединке чуть справа сидит Уджин, во фланелевой рубашке, с челкой лохматой и улыбается, беседуя о чем-то с соседом. Чан, эка деловая колбаса, подсаживается с другой стороны, будто так и надо, так и надо ему здесь на лекции по истории европейской музыки семнадцатого века быть. Уджин внимания ему не уделяет, усмехается разве что немножко, всю лекцию ответственно пишет записи, конспекты и общается на слишком умные темы с ребятами, сидящими вокруг.       — Только не говори, что вы всегда такие зануды, — шепчет Чан Уджину, пока тот зыркает на него недовольно за то, что отвлек.       У Уджина друзья совсем не зануды, как оказалось, а невероятные, совершенно не в лиге Чана, люди, и Чан это понимает ровно в ту же секунду как садится за их вокальный столик в кафетерий, куда Уджин, вежливости ради, пригласил отобедать дешевыми универскими сэндвичами. В Чане бушует неопределенная ориентация: Ун слишком чудесный и милый, улыбается постоянно и смотрит так по-доброму, Чжунэ и Гонхаку бы в кино сниматься с такой внешностью, Сокмин и Джихо поют дуэты из мюзиклов, а Юджу и Ынха такие дружелюбные, что даже зубы сводит.       Чан откровенно всех рассматривает, держа в руках свой разваливающийся сэндвич с ветчиной и сыром. Остальные о чём-то разговаривают, что-то бурно обсуждают, и только Уджин чувствует себя явно неловко.       — Так ты друг Уджина, да? А как вы познакомились? — спрашивает Юджу с цветущей улыбкой на румяном лице. Она сидит рядом с Уджином, но полностью от него отвернувшись, отгородившись, и Чан это замечает сразу.       — Ну, вообще мы претендовали на одно рабочее место, и Уджин выиграл, — Чан улыбается расслабленно и приподнимает бровь с пирсингом.       — Я на твоём месте его бы съела, — смеётся Джихо, и Уджин, поглядев тоскливо на Юджу, тоже выдавливает из себя смешок.       — Я его пожалел и помиловал, — Чан клацает зубами и снова смотрит на Уджина с хитрым прищуром.       — А из какой ты группы? — снова задаёт вопрос Юджу. — И почему с нами на лекции был?       — Он из сто шестнадцатой, — любезно отвечает за Чана Уджин.       — А на лекции с вами был, потому что влюбился, — всё так же расслабленно замечает Чан, откусывая от своего сэндвича маленький кусочек. За столом моментально наступает тишина. Ун издаёт тихое хихиканье.       — И кто из наших девочек тебя так очаровал? — спрашивает Чжунэ хриплым басом. Чан снова смотрит на Уджина, Уджин же смотрит на свой сэндвич с курицей и тяжело вздыхает. Явно догадывается, бедняга.       — А вот, — неопределённо обводит рукой стол Чан, — гадайте теперь, — внезапно все дружно поднимают взгляд куда-то за спину Чана, Чан оборачивается и видит свою старосту, Соён, между прочим единственную девочку в его группе. Её длинные ногти-когти мягко ложатся на плечо Чана, моментально впиваясь. Чан ойкает.       — Дорогой, где ты был вместо лекции? — мягко спрашивает она.       — На другой лекции, — вторит ей Чан с улыбкой. Соён тяжело вздыхает, осматривает собравшихся за столом вокалистов, вздыхает ещё тяжелее и отпускает плечо Чана. Видимо, он выбил правильный ответ. Хлопнув его по плечу и мрачно зыркнув, Соён тяжёлой походкой уходит к своему столику обратно.       — Это твоя девушка? — шепчет Ынха с интересом.       — Хуже, — вздыхает Чан, — это моя староста.        Все смеются, а ведь дело в том, что Чан, по природе своей ответственный (нет) лидер (да?), очень рвался в старосты, но Соён была выбрана единогласно всем мужским составом сто шестнадцатой группы. Осталась только роль её правой руки, за что Чан взялся с некоторой досадой, посматривая на Соён очень ревниво и печально (он ненавидел, когда его в чём-либо обходили, пока не встретил Уджина). Соён, видимо, это замечала, вот у них и сложились какие-то странные отношения полного недоверия друг к другу в стиле "дорогой, где ты был".       — А чем ты занимаешься вообще? — спрашивает на этот раз Гонхак.       — Собираюсь к концу универа выпустить свой альбом, — Чан после нескольких лет тренировок говорит это абсолютно уверенно, даже немного самодовольно, в стиле "посмотрите, какой я классный, а вы что?", однако даже собственная интонация не защищает от снисходительных взглядов.       — Тётя Джихо в одной компании работает, может, Джихо сама трейни станет, — как бы между прочим говорит Чжунэ. — Ты бы тоже мог попробовать, как думаешь?       — У моего бро папа — глава одной из ведущих компаний, так что... — теперь уже Чан улыбается снисходительно.       — Это какой это? — приподнимает бровь Чжунэ.       — Это которая СоХо, — все снова замолкают, но теперь уже поражённо. Даже Уджин поднимает на Чана глаза. Все знают СоХо, а кто не знает, тот, видимо, родился на Луне и ещё не акклиматизировался.       — Папа твоего друга что, Со Джинхо? — недоверчиво тянет Сокмин.       — Типа того. Так что не будьте так снисходительны ко мне, ребят, кто знает, кем я стану через пять лет.        После обеда все встают провожать Ынху, ведь за Ынхой, маленькой милой в цветочном платьице и бантиком в волосах Ынхой, приезжает её парень в косухе на ревущем мотоцикле, и у Чана вообще крышу сносит. Его представляют, как Рави, и Чан даже пожимает ему руку!        У Чана, между прочим, тоже друзья отличные, чего уж там, но Уджина окружает идеальная картинка из идеальных людей, и Чан, король любви к себе, чувствует не пойми откуда взявшуюся резкую и неприятную неполноценность. Однако же Бан Чан не Бан Чан если не будет переть вопреки здравому смыслу. Уджин классный, а на всё, что классно, Бан Чан не посягнуть не может.       Но, мало того, что Уджин просто классный, у него ещё и машина есть. И не просто машина, а бордовый старый джип (Чан собственными глазами видел, как Уджин на нём уезжал). А, по скромному мнению Чана, лучше собственного старого бордового джипа может быть только секс. Ещё одна причина приклеиться к Уджину намертво материализовалась как будто из воздуха, и вот уже Чан мысленно делает себе пометку при случае доебаться.       Случай представился в середине марта, когда их скромную Трирачу приглашают на выходных на какое-то сомнительное выступление никому не нужных и неизвестных исполнителей (но почему-то Чан знал их всех) в Тэджон (Джисон обозначил это место смачным "жопа"). Они купили билеты на поезд, обо всём договорились, списались за неделю, за три дня, за день, а потом Чанбин просто взял и проспал (как обычно ушёл спать в четыре утра, несмотря на подъём в шесть). Чан от шока забыл телефон дома, Джисон чуть не умер по пути на вокзал, как итог — на поезд они сильно опоздали, а находиться в Тэджоне к вечеру было жизненно необходимо. Тут-то Чан и вспомнил про Уджина и его старый бордовый джип.       — Алло, — послышалось в трубке заспанно, голосом Уджина.       — Привет, это Чан. У нас тут вопрос жизни и смерти с моими друзьями, ты не мог бы нас подвезти кое-куда? — протараторил Чан на одном дыхании.       — Куда? — Уджин как будто сразу же проснулся.       — Ну... Как бы тебе сказать... В Тэджон, короче, — Чанбин на фоне скрещивает пальцы.       — Ого, — Уджин звучит совсем бодро, а потом настаёт недолгая тишина, прерываемая каким-то копошением на фоне, — ну, если заплатите за бензин, то без проблем.       — Заплатим, — уверенно заявляет Чан, уже строя планы по тому, как и откуда вытряхнуть деньги (правильный ответ: из Чанбина). — Мы сейчас на вокзале, подберёшь нас?       — Ждите, — вздыхает Уджин и кладёт трубку.       Он приезжает через полчаса с крекерами, бобовыми булочками и колой, тем самым сразу завоевывает сердца Чанбина и Джисона и заставляет сердце Чана биться чуть чаще (нет, конечно Уджин Чану не нравится, вы что, как вы могли такое подумать). Чан запихивает молодёжь на заднее сидение, а сам садится рядом с Уджином, блеснув покрасневшими от холода коленками в дырках джинсов.       — Не холодно тебе с такими пробоинами ходить? — не особо заинтересованно спрашивает Уджин, настраивая навигатор. Чан чешет бровь и улыбается.       — А что, волнуешься?       — Да не особо, просто ты же заболеешь и заставишь меня таскать тебе мандарины, — печально вздыхает Уджин, устанавливает навигатор и плавно выводит машину на трассу. Водит Уджин слишком хорошо, можно сказать даже идеально, наверняка Чонин, которого всегда сильно укачивает, был бы, во-первых, укачан не так сильно, а, во-вторых, абсолютно счастлив. — Дорога долгая, придётся несколько раз заправляться.       — Деньги не проблема, — хмыкает неопределённо Чанбин, глядя в окно на мелькающие здания. — Чани-хён запла...       — Мы скинемся, — обрывает его Чан, пальцами проходясь по замёрзшей коленке.       — У меня нет денег, — дует щёки Джисон.       — Всё у тебя есть, не пизди, — бубнит Чанбин, отвешивая Джисону щелбан. — Кто газировку покупал сегодня на станции?       — Это были мои последние кровные... — Джисон потирает лоб, — а ты бы помолчал, все мы знаем, кто твой папа, вот и плати! — и лезет Чанбина щекотать. Тот пытается вывернуться, задыхается в смехе, пока Чан тяжело вздыхает, откидывая со лба свои сизые кудряшки.       — И сколько у тебя таких друзей? — улыбается Уджин, явно подразумевая не друзей, а детей.       — Шестеро. Детский сад "Почемучки", ясельная группа, — хмыкает Чан, оборачиваясь на копошение на задних сидениях. — Самому младшему только пятнадцать в феврале исполнилось, представляешь, а всё туда же, к большим мальчикам.       — Не назвал бы тебя большим мальчиком, — смеётся Уджин, отрывая на секунду руку от руля, чтобы погладить Чана по голове. Чан замирает и смотрит, слегка прихуев. Они ещё друг к другу ни разу не прикасались вообще никак, а особенно вот так нежно, а особенно не с подачи Чана. Приходится быстро прийти в себя, мотнув головой, и перевести взгляд в окно. Копошение сзади притихает, в зеркало Чан видит, что Чанбин прижал Джисона всем своим маленьким весом к сидению и никуда не пускает.       — Эй, вы бы пристегнулись там, — прикрикивает Чан, вызывая новую волну шебуршения — это дети так пристёгиваются.       — Чан-уебан, — бурчит себе под нос Джисон.       — Что ты сказал? — переспрашивает Чан с улыбкой агнца божьего, дайте ему нимб и закиньте в лик святых, пожалуйста.       — Джисон сказал "Чан-уебан", — довольно хмыкает Чанбин.       — Значит, Джисон и заплатит за весь бензин, — с лёгкой руки решает Чан, когда они выезжают в пригород.       — Какой ты жестокий, — блестит глазами Уджин, оборачиваясь на Чана. — Кстати тут недалеко мой родной дом, километров двадцать ещё.       — О, ты из пригорода, хён? — с интересом спрашивает Джисон, забыв на секунду, что сильно дуется.       — Да. Мой отец — один из ведущих производителей курятины в стране, так что у нас большой участок, большой дом и много кур.       — Интересно посмотреть, — вздыхает ни к чему Чан с явным намёком.       — Посмотришь может быть, — хмыкает неопределённо Уджин и сворачивает на заправку.       Чан, несмотря на то, что Чанбин с Джисоном даже решили на камень-ножницы-бумага, чьи деньги улетят, всё равно платит за бензин все три раза за всех троих (как-никак его дети), и денег остается ровно на то, чтобы воспользоваться общественным туалетом где-нибудь в маленьком торговом центре на отшибе жизни.       — Ну что, Чани-хён, Уджин-хён красивый, да? — хмыкает Чанбин с заднего сидения, стоит только Уджину отойти оплатить бензин и купить ещё еды. Чан приподнимает бровь и оборачивается.       — Ты что, — издевательски шепчет Джисон, — забыл, что у хёна вообще-то девушка есть?       — Ты что, — вторит ему Чанбин, — забыл, что она его бросила?       — Вы что, — Чан снова смотрит в окно на возвращающегося Уджина, — забыли, что я ещё тут?       На следующей заправке Чан выходит вместе с Уджином и тяжело вздыхает, глядя на ассортимент ярких пузырящихся газировок на полках.       — Вот эту я пил в детстве, когда первый раз приехал в Корею, — ни к чему говорит Чан, тыкая в зелёную упаковку. Уджин понимающе кивает и берёт её с полки.       — Я куплю тебе её тогда, так уж и быть, — улыбается он.       — А я тебе что? Вечное рабство? — с подозрением спрашивает Чан, когда они уже стоят на кассе.       — Заметь, не я это озвучил.       Уджин добрый запредельно, иначе как ещё назвать то состояние, когда ты сидишь весь из себя с газировкой, в которой плавают кусочки винограда, едешь с ветерком, а тебе ещё и музыку классную включают. У Уджина в плейлисте смесь попсы, инди и старого доброго рок-н-ролла. Где-то под "Love Me Like You Do" Чанбина вырубает на плече у Джисона, где-то под "Let It Be" Чан допивает свою газировку, где-то под "The Night We Met" Чанбин просыпается от предложения Джисона подрубить что-нибудь повеселее, на крайняк одну из песен Трирачи, а лучше даже новую демку Чана. Уджин очень за, Чан очень против, приходится чуть ли не драться с Джисоном и обещать показать что-нибудь в следующий раз (Уджин реально берёт с него обещание, посмотрите, кто это так заинтересовался).       — А у меня в Австралии любимая собака осталась, — пытается сменить тему Чан. — Берри зовут. Такая лапочка, если честно, ужас.       — У меня была собака тоже в своё время, — тактично отзывается Уджин, — но умерла, когда мне было двенадцать. Машина её переехала, — все замолкают как бы в память о безымянной уджиновой собаке. — Я уже плохо помню, но, кажется, она очень громко лаяла и больно кусалась.       — Ужасно, — печально вздыхает с заднего сидения Чанбин. — У меня вот кролик Карл есть, чёрный такой, шебуршит вечно чем-то. А у Джисона никого нет, Джисон сам себе животное.       — Слышь! — Джисон шлёпает Чанбина по ноге, Чанбин шлёпает Джисона по голове.       — Кстати в Австралии всё другое совсем, — снова пытается сменить тему Чан, — даже дороги другие, прикиньте. А если дожди ебанут, то всё, это надолго. И насекомые страшные и огроменные, моя бывшая вечно визжала, когда их видела, и просила убить, а я ведь сам боюсь, понимаете.       — А правда, что у вас кенгуру по дорогам бегают прямо? — спрашивает Уджин с интересом.       — Нет конечно, это миф, джоук, наёбка, обман, чтобы набрать классы и туристов. Все кенгуру в заповедниках, подальше от общего доступа, — хмыкает Чан.       — Ну, один кенгуру у нас в общем доступе есть, — Уджин хитро улыбается и переводит взгляд на Чана с явным намёком на то, что тот не только клоун по жизни, но и кенгуру. Джисон с Чанбином на заднем сидении смеются.       Они подъезжают к Тэджону, когда мартовское солнце светит во всю, совершенно не грея, и Чан вытряхивает из Чанбина деньги на бензин Уджину на обратную дорогу.       — А что, Уджин-хён не подождет нас? — дуется грустно Джисон.       — Уджин-хён не в состоянии ждать нас сутки, Джи, — хмыкает Чан раздражённо, хотя и сам очень хочет, чтобы Уджин всё же остался, пусть даже это противоречит всякой логике, обратные-то билеты на поезд у них есть. Когда бордовый старый джип Уджина скрывается за поворотом, Чан тяжко вздыхает.       Как-то так после поездки в этот многострадальный Тэджон они и подружились. Чан познакомил Уджина с остальными спиногрызами, начал звать тусить (особенно Уджин понравился Хёнджину, как-никак, общий слог в имени) и подсаживаться в столовой. Уджин, пусть и делал вид, что ему в абсолютной степени похуй, явно что-то испытывал. К мелким и, возможно, даже к Чану (во всяком случае, Чан очень на это надеялся и держал кулачки).       Чан шевелит губами и не произносит не звука, внимательно наблюдая за хоккейным матчем, где главная звезда вечера — Хёнджин, когда рядом садится кто-то и хлопает по плечу легонько совсем. Чан поднимает взгляд и видит Уджина. Тот протягивает ту самую зелёную виноградную газировку из детства и улыбается совсем мягко, как большой плюшевый мишка.       — Как тебе матч? — спрашивает Уджин. — Что я пропустил?       — У Хёнджина, кажется, снова пошла кровь из носа, а так совсем ничего, — Чан берёт газировку из рук Уджина, открывает и отпивает, жмурясь.       — Мне кажется, ему бы пора к врачу сходить, — хмурится Уджин, потягиваясь.       — Мне тоже так кажется, но не насильно же его туда тащить, правильно?       — Я поговорю с его мамой, — Уджин смотрит куда-то вверх, потом вниз, — или она опять не пришла?       — Опять не пришла, — поджимает губы Чан, отпивая ещё глоток. — Кстати будешь? — протягивает коробку пеперо.       — Ого, предлагаешь поиграть? — хмыкает Уджин, но палочку одну берёт.       — Если только вдвоём, — шевелит бровями Чан. Уджин смеётся.       Он вообще красиво смеётся, просто потрясающе красиво (или просто влюблённый (зачеркните это тупое слово) Чан видит во всём красоту?). А ещё хорошо готовит кофе, фреши, смузи и сэндвичи (научился в своём тупом кафе). Чан тоже готовит кофе, фреши, смузи и сэндвичи по выходным, но они и в половину не такие вкусные, как у Уджина, что немного задевает гордость.       Они сидят теперь на обеде за отдельным столиком, отгородившись от всех: и от одногруппников Чана, и от друзей Уджина.       — Слушай, почему ты всегда берёшь сэндвичи с курицей? — с интересом спрашивает Чан, попивая свою любимую виноградную газировку (Уджин каждый день откуда-то её берёт и приносит Чану, как самой доброй души человек).       — Привык уже, — неопределённо отвечает Уджин, — всю жизнь ел, зачем прекращать?       — Попробуй, — Чан протягивает свой обкусанный сэндвич, как достойный человека самой доброй души. Вопреки всем здравым смыслам Уджин тянется вперёд и откусывает чуть ли не половину, прямо по руку Чана, у которого в голове моментально щёлкает, и представляются почему-то собственные пальцы где-то во рту у Уджина.       Они впервые обнимаются, когда вся компания приходит на тухлую тусовку, куда добавить остроты позвали Трирачу. Просто так, пока Чан зачитывает прямо на низком деревянном столике, как на импровизированной сцене. Просто кладёт руку так удачно подвернувшемуся Уджину на плечо, а на партии Чанбина Уджин, явно уже слегка поддавший, притягивает за талию к себе ближе, заключая в полноценные объятия.       А потом они, дружно подпевая одной из песен Эда Ширана (Чан легко, абсолютно без корейского акцента, Уджин же с сильным акцентом и натужно, вытягивая каждую ноту), качаются из стороны в сторону: Чан всё так же на столе, Уджин утыкается ему куда-то в шею, тяжело выдыхая. У Чана мурашки ползут тараканами.       Или вот Чан после закрытия своей кофейни обязательно ждёт, пока Уджин закончит (и наоборот), а потом они вместе идут до магазина, где покупают бобовые булочки (для Уджина) и виноградную газировку (для Чана), дальше до ближайшей парковки, где обязательно стоит бордовый джип Уджина, и прощаются, крепко и чисто по-братски обнимаются. Иногда заходят в старбакс (предатели), Чан покупает кофе на двоих (потому что у Уджина нет таких денег), всё время выебывается, и, даже когда Уджин просит просто капучино, Чан всё равно покупает ему что-нибудь подороже, с кучей сливок и зубодробительно сладкое.       — Удачи, ребят! — кричит в окно своего джипа Уджин, высадивший Феликса и Хёнджина прямо у танцевального зала, где было положено начало их собственной кавер дэнс команде. Чан сидит на пассажирском сидении спереди, улыбается, наблюдая за пропадающими из вида светлой макушкой Феликса и тёмной — Хёнджина, и совсем ненавязчиво кладёт свою ладонь на ладонь Уджина. Тот выглядит не особо впечатлённо, но за руку Чана берёт. — У тебя руки какие-то слишком холодные, говорил же перестать носить эти тупые джинсы с дырками в половину ноги.       — Так сильно обо мне волнуешься? — чуть не мурчит Чан, переплетая с Уджином пальцы.       — Да не особо, — хмыкает Уджин, сжимая руку Чана крепче и глядя в окно.       — Тебе нравится классическая музыка? — не отрываясь от конспектов, спрашивает Чан. Они сидят в библиотеке, каждый пишет свой доклад. Уджин задумчиво поднимает глаза от книги про Вивальди и прикусывает губу. Чан любуется, склонив голову на бок.       — Думаю, мне нравится вся музыка, иначе я бы не поступал сюда, — отвечает, наконец, Уджин клятвенным шёпотом. — А тебе?       — Знаешь, я считаю, что наше поколение слишком непросвещенное в плане классики. Как литературной, художественной, так и музыкальной, — Чан опускает взгляд на конспекты. — Мне бы хотелось это исправить.       — Мне бы тоже, — вздыхает Уджин, кажется, немного удивлённый наличием у Чана мозговых клеток, достаточных для построения настолько сложных предложений.       — Привет, хёны! — шепелявит Чонин, залезая к Уджину в машину. Они решили забрать мелкого после школы, так как тот слишком поздно освободился из-за своих многочисленных активностей и репетиций.       — Привет, Чонин, — одновременно в унисон произносят Уджин и Чан, моментально прерывая своё очередное держание за ручки.       — Как всё прошло? — спрашивает Чан мягко, оборачиваясь.       — Бомгю опять сосался с Соми на прощание, печальное зрелище, — хмыкает Чонин с каплей, как кажется Чану, зависти.       — Ох уж эта молодая любовь, — улыбается Уджин, как будто и не замечает взгляда Чана определённого содержания на себе.       — Знаешь, — начинает внезапно Уджин, когда они в очередной раз обнимаются после работы на парковке, — у меня день рождения восьмого апреля, это в конце недели. И я бы хотел... ну... пригласить вас всех к себе в пригород на шашлыки, — Чан от шока даже отрывается от обнюхивания шеи Уджина, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Ты серьёзно?       — Почему ты так удивлён? Мы же все друзья, — улыбается Уджин, пока Чана душит какая-то жирная зелёная жаба. — Да и думаю, что мелкие будут рады.       — Нет, ну ты же понимаешь, что отказать тебе просто невозможно? — хмыкает Чан, снова утыкаясь Уджину в шею.       — Впервые слышу, — Чан чувствует вибрацию от смеха Уджина кончиком носа.       И ведь без шуток они собираются все семь штук и набиваются к Уджину в несчастный бордовый джип. Чан снова выбил место впереди, но рядом пришлось посадить Чонина, который с каждым километром всё сильнее зеленел.       — Мелкий, может, пакетик? — сочувствующе тянет Чан, поглаживая прижавшегося к собственному плечу Чонина по волосам. — А то вырвет тебя, и что делать будем?       — Н-не надо, — прикрыл глаза Чонин, всем видом показывая, что ещё секунда, и он ёбнется.       — У меня в бардачке есть грушевые сосательные конфеты, дай их Чонину, — Уджин, хоть и сосредоточен на дороге, но мониторит ситуацию в машине отменно. Чан, не слушая никаких протестов Чонина, даёт ему в руки пакет с конфетами.       — Когда меня укачивало в детстве, сосать помогало, — объясняет Чан. Ребята на заднем сидении моментально отзываются смешками. — Конфеты сосать, стадо вы шакалов!       — Конечно конфеты, о чём ещё мы могли подумать, хён! — клятвенно заявляет Чанбин под гогот Джисона. Чан закатывает глаза.       — Уджин-хён, а на права сдавать было сложно? — меняет тему Сынмин.       — Да не особо, просто нужно хорошо готовиться и стараться. Как и во всём, — отвечает Уджин, пока за окном мелькают едва-едва начавшие зеленеть деревья.       — Я просто собираюсь сдавать, как совершеннолетним буду, уже начал готовиться, — Сынмин собой явно гордится.       — Ты такой зануда, Сынмин, — хмыкает Хёнджин. — Серьёзно, начинать готовиться в пятнадцать?       — Ты сам мотоцикл хочешь, а для него тоже права нужны, — поджимает губы Сынмин.       — Разве? — приподнимает бровь Хёнджин. — Чан-хён, реально нужны?       — Реально нужны, так что не быкуй на Сынмина, — Чан переводит взгляд с окна на Чонина. — Не волнуйся, мелкий, скоро приедем. Держись давай.       — Надеюсь, никто ничего не забыл? Зубные щётки? Пижамы? — Уджин сворачивает на повороте к посёлку.       — Я, кажется, забыл зубную щётку, — мрачно чешет бровь Хёнджин.       — Значит, будешь чистить пальцем, огр, — задорно улыбается Джисон. Они с Хёнджином сидят у противоположных окон, поэтому, чтобы передать Джисону подзатыльник, Хёнджину пришлось постараться. — Ты бля тупой? Тебя отпиздить? — шипит разозлённый Джисон, пока машина заезжает на участок.       — Бля, а я кажется комп не выключил, — вздыхает Чанбин, когда Уджин паркует джип у дома. Чан с Уджином переглядывается и одними губами говорит: "Детский сад "Почемучки", ясельная группа". Уджин улыбается.       Они кое-как выбирают себе комнаты (удивительно, но в этом огромном курятнике аж четыре гостевые, хватит на всех), Чан же притирается жить к Уджину в его старую комнату (он ничего не говорит на это, только кивает, Чан считает это своей маленькой победой, представляешь, целая ночь один на один с Уджином!). Они знакомятся с бабушкой и папой Уджина, милейшими людьми, помешанными на курице ещё сильнее, чем Уджин (хотя куда уж сильнее, казалось бы). Шашлык, не поверишь, у них тоже куриный.       Потом оказывается, что кетчупа в доме почти нет, и приходится идти за ним в ближайший магазин. Чан (помимо очевидного Уджина) с собой берёт Чонина и Джисона, как самых взрослых и ответственных (у Чана своё понятие о взрослости и ответственности). До магазина не так далеко, нужно всего лишь пройти через весь жилой посёлок. Уджин, по ощущениям, первый парень на деревне, дружелюбно здоровается со всеми бабусями и красивыми девочками, Чан старается не отставать, но от него-то явно веет городом, и бабуси с красивыми девочками не воспринимают его всерьёз.       — Вау, — поглядев цены, выдыхает Чонин, — хён, я хочу здесь жить!       — Думаю, мои папа и бабушка с удовольствием тебя тут оставят, усыновят, воспитают, как родного, — смеётся Уджин, похлопывая Чонина по плечу.       — Вы только посмотрите! — восхищается Джисон, рассматривая, почему-то, не свежие огромные помидоры по скидке, а футболку с дурацким принтом Луны, похожей на сыр. — Я хочу это. Забирайте мои деньги.       Чан же внимательно рассматривает разные сорта кетчупов, которых тут хоть и меньше, чем в городе, но зато они в разы дешевле.       — Возьмём эти два и майонез, — бурчит он, передавая всё Уджину.       — Колу возьмём? — появляется рядом Чонин с двумя огромными бутылками колы.       — Естественно, — кивает Уджин, не отрывая взгляд от Джисона, который всё же купил ту футболку. А потом колокольчик на двери звенит, они все дружно оборачиваются и видят Юджу, Ынху и Уна, одногруппников Уджина, заходящих в магазин в какой-то недостижимой цветочной ауре, будто сейчас все лесные нимфы в округе слетятся к ним и будут петь свои сладкие песни.       — О, Уджин, какая встреча! — улыбается мягко Ынха, пока по лицу Уджина явно видно, как он хочет сбежать подальше. — И Чан с тобой!       — Да, прекрасная встреча, — откашливается Уджин, замерев, пока Чан оперативно берёт у него из рук два кетчупа с майонезом и подзывает за собой остальных в стиле "дайте взрослым людям решить свои взрослые дела". Чонин, положив на кассу всю свою колу, очень долго и пристально смотрит на банановую жвачку и шоколадку с фундуком, поэтому Чану приходится купить ему ещё и это (всё ради простого детского счастья). Чан старается не вслушиваться в разговор части триста шестнадцатой группы, но всё же вылавливает неловкий смех Уджина. Распихав всё по пакетам, Чан невзначай трогает Уджина за плечо, как бы говоря: "Хозяин, нам пора". Уджин будто только этого и ждал. — Ладно, было приятно пообщаться, ребят, увидимся на парах!       — И что это было? — спрашивает тихо Чан, когда они отходят на достаточное расстояние и не видят больше длинных красных волос Юджу, и дождавшись, пока мелкие уйдут чуть дальше.       — Самый неловкий диалог в моей жизни с моей бывшей и её компанией, — морщится Уджин и забирает у Чана один пакет.       — Погоди... что? — округляет глаза Чан.       — Ну, Юджу моя бывшая. У неё семья тут рядом тоже, в школу вместе ходили, и, не поверишь, она поступила туда же, куда и я, более того, попала в мою группу. А потом мы расстались в начале марта, и стало как-то неловко, — у Чана, если честно, буквально сломался мир. Однако это многое объясняло, буквально всё, начиная от неловкого натужного хихиканья Уджина в окружении своих одногруппников и заканчивая их хищно-приветливыми взглядами в его сторону.       — Она злится на тебя?       — Не думаю. Просто это немного неловко, как бы мы ни старались отпустить и забыть, — последние слова он пропевает.       — Отпусти и забудь, прошлого уже не вернуть? — Чан чувствует себя немного в ебаном дешёвом диснеевском мюзикле, когда поёт в ответ. Всё, чтобы вызвать улыбку на лице загруженного жизнью, как грузчика в порту, Уджина.       Уджин, ко всем своим прочим положительным качествам, умеет дрова рубить. Незаменимый мужчина в доме, Чан прямо так и видит, как они с Уджином уедут в село, заведут коров, куриц, коней, собак, детей и заживут долго и счастливо, а Уджин будет рубить им дрова, жарить куриный шашлык и смеяться до искрящихся звёздочек в глазах.       Когда всё было готово, Чан с Уджином и Чанбином, как самые старшие в компании, принялись обсуждать шашлычные заправки, Хёнджин чуть не сжёг весь шашлык в пизду, как настоящий гуру и шашлычных дел мастер, решив, что огня нужно побольше (Хёнджина чуть на месте не зажарил Джисон). Феликс с искренним интересом смешал два купленных кетчупа, лизнул и чуть не умер (один из них был острым). Чонин же с Сынмином, как самые дисциплинированные, играли в догонялки не на жизнь, а на смерть (кажется, Чонин снова назвал Сынмина уродливым).       Когда все расселись в импровизированный кружок и зачавкали, никто долго не подавал голос. Бабушка и папа Уджина решили детям не мешать, удалились на свой личный романтический ужин при свечах или что там обычно положено делать бабушкам и папам. Чана поражала природа вокруг так сильно, что он надолго подвис на рассматривании кромки леса, погружающейся в тёмное туманное царство сизой ночи.       — Кстати, Чан, — внезапно прервал тишину Уджин, оторвавшись от своей ножки, — когда покажешь мне свою демку?       — Погоди, впишу в неё что-нибудь о красоте здешних мест и покажу, — вздыхает зачарованно Чан.       — Мы что, теперь поём о лесах и лугах? — тут же подаёт голос Джисон. — Ещё скажи, что напишешь песню об уджиновом коне, — всех пробирает на тихие (чтобы не разрушить какую-то волшебную атмосферу) смешки.       — А кто запретит мне писать об уджиновом коне? — усмехается Чан, потирая запястьем бровь с пирсингом. — Кстати, малышня, расскажите, кто куда поступать хочет, кто кем быть в будущем вообще хочет?       — Ты как батя, который на год пропал, — ржёт Хёнджин. — Как будто сам не знаешь.       — Я для науки спрашиваю. Наукой я называю Уджина, — поучительно и общеобразовательно грозит пальцем Чан. — Ну-ка быстро все сказали, кем хотите быть.       — Ну, я хочу быть хоккеистом, держу в курсе, — поднимает большой палец вверх Хёнджин. У него на носу пластырь телесного цвета, который Чан почему-то замечает только сейчас.       — Я собираюсь на политолога, — чешет нос Сынмин.       — Я вот хочу блогером быть. Путешествовать там, тревел-влоги снимать, — Феликс кладёт голову Чанбину на плечо и улыбается. — В универ не хочу вообще, школу бы закончить.       — А я точно не хочу быть фигуристом, — вздыхает Чонин, которого отдали на фигурное катание чуть ли не сразу, как ходить научился. — Никем не хочу быть, если честно.       — А мы с Джисоном хотим быть как ты, Чан-хён, — задирает подбородок Чанбин гордо. Чана ответ немного удивил, потому что, по сути, Чан вообще кто? Да никто особо.       — А почему? — спрашивает он с интересом.       — Ты наша ролевая модель, хён! — отвечает за Чанбина Джисон. — Так много знаешь, так много умеешь, это реально очень круто, по нашему скромному мнению, — отовсюду раздаются поддакивания, все кивают головами, а Уджин блестит глазами и, сука, улыбается так, будто гордится Чаном, как собственным сыном.       — Кстати, как на личном фронте, хён? — явно с издевательской интонацией спрашивает Хёнджин. Чан немного теряется, смахивает с глаз сизые кудряшки и неловко смеётся.       — Хороший вопрос, — начинает он, — теперь следующий вопрос в студию, пожалуйста.       — Хён, так нечестно! — протестует Чонин. — Доверься нам!       — Ну, нас с Уджином бросили девушки, так что мы теперь волки-одиночки, сбившиеся в стаю, — неопределённо разводит руками Чан, вызывая дружный тихий налёт смеха.       — За себя говори, — хмыкает Уджин, складывая руки на груди.       — А что, ты не волк-одиночка? — изображает шок Чан.       — Лучше. Я медведь-одиночка, — улыбается Уджин снова.       — Кстати о медведях! — задорно подхватывает тему Джисон. — У меня девушка появилась.       — У тебя? — насмешливо и зло отзывается Хёнджин. — У тебя ж брекеты, какие тебе девушки.       — В отличие от некоторых я не мучаю бедную Йеджи уже год своим существованием, а очень люблю и ценю свою Лию!       — Что ж, посмотрим, сколько она продержится с таким слюнтяем, как ты!       — Что ж, посмотрим, как быстро тебя кинет твоя ненаглядная Йеджи!       — Что ж, посмотрим, на сколько хватит моего терпения! — повышает голос Чан, все сразу замолкают.       — Как хорошо, что у нас с музыкой всё прекрасно и серьёзно, живём душа в душу, не жалуемся, — разбавляет атмосферу Чанбин, зубасто улыбаясь в языках огня.       — Вообще-то музыка моя, — отсвечивает Чан.       — Ну, мы можем быть шведской семьёй, — отвечает Чанбин. Все снова шелестят смешками, а Уджин достаёт из-за спины настоящую живую гитару.       — Ну что, споём, Чан? — и начинает наигрывать "Perfect" Ширана. У Чана останавливается сердце, потому что это буквально их песня, буквально то, под что они танцевали тогда свой первый медляк, когда Чан ещё на стол встал.       И они поют. Вместе, дуэтом. Уджин очень старается, вывозит каждую ноту на недосягаемый уровень, а Чан просто вкладывает в каждое слово всего себя, все свои чувства к кому бы то ни было (к Уджину). Ах, как бы Чану хотелось танцевать в темноте, босиком на траве именно под эту песню, обнимая именно Уджина. Все остальные слушают завороженно, Чонин даже рот открыл. И весь остаток вечера проводят за песнями у костра, передают гитару из рук в руки, учат играть на ней Сынмина, а потом Чан прогоняет всех умываться и спать, а сам предлагает Уджину немного прогуляться, затестить окрестности, так сказать.       Колосья какой-то травы неприятно щекочут коленки, но Чан всё равно послушно идет по полю за Уджином, только уздечки не хватает. Уджин молчит, осторожно перешагивает через попадающиеся под ногами пучки цветов, напевает что-то под нос себе, а Чан думает. Думает о том, что Уджин хороший, что умный, красивый, добрый, а руки какие у Уджина, ох, какие у Уджина руки… Думает о том, что Уджина поцеловать прямо жизненно важно. Уджин — оазис в этом поле, и пусть аналогия метеорологически и географически не очень правильная, Чану бы сейчас как следует напиться.       — Чан, это Река, Река, это Чан, — торжественно, но вполголоса заявляет Уджин, наверное, чтоб атмосфера не сыпалась, а Чан, между прочим, даже не заметил, как они к реке вышли. Красиво, как в кино: вода чистая, на зеленые заплывшие мусором и тиной городские реки совсем не похожая, по берегу камушки милые, зелени куча, где-то ручей журчит и даже, кажется, сова угукает. Светлячков с огромными такими горящими жопами не хватает, а так прямо идеально. Уджин сам не знает, чему способствует, коварно думает Чан. — Мне когда лет пять было я здесь постоянно ловил лягушек, жаб там всяких, ящериц, и таскал в дом, а бабушка ругалась на чём свет стоит, — Уджин улыбается краешком рта и у Чана сердце трепещать начинает, что за хрень. — Один раз даже змею здесь с друзьями нашли и м-м…       Чаном движет что-то очень похожее на чувства, когда он вот так прямо бесцеремонно прерывает Уджина поцелуем. Уджин, между прочим, даже в ответ целуется (ура!), даже за талию обнимает (ура!!), и, если Чан и чувствует во всём этом какое-то слегка раздраженное подчинение ("Ладно, Чан, так уж и быть, целуй, а то заебал"), то предпочитает игнорировать. Окрыленный таким успешным поворотом событий, Чан тоже берет Уджина за талию с намерением спуститься на камни, как Уджин тут же отстраняется.       — Здра-а-астье приехали, — возмущается он.       — А что? — искренне не понимает Чан и тянется обратно за губами, за то получает рукой по своим.       — Ты что делаешь?       — Ай! Я пока еще ничего не делаю! Хочу я тебя, что, нельзя?       — Блять, — Уджин закатывает глаза, — Можно, но не тут же!       — Почему не тут? Красиво же!       — Тоже мне, эстет нашёлся, тобой клещи давно не ужинали? Ты вообще слышал меня, тут змеи вообще-то.       — Ну и что, моя змея здесь самая пиздатая, ай! — Уджин больно дает Чану подзатыльник, — Ладно, ладно, пойдем домой… — недовольно бурчит Чан, потирая затылок, и окликает пробирающегося сквозь кусты Уджина, — Уджин! Только мы же дома это, ну то самое, да?       Уджин замирает буквально на полсекунды, и Чан может поклясться, что слышит что-то типа "не могу нахуй поверить, что ему до меня кто-то додумывался дать".       — Вот бы сейчас к реке…       — Вот бы ты заткнулся хоть на секунду, — Чану такое никогда не говорили, раздевая, но Уджин инноватор во всех смыслах этого слова. — Я серьёзно, заткнись, стены тонкие, дети услышат, как ты тут содомию разводишь.       — А чё сразу я-то?       — А кто, я что ли?       — Ну не знаю, кровать твоя, смазка твоя, я тоже твой, — Чан многозначительно шевелит бровями.       — Радость-то какая, — бубнит себе под нос Уджин. Чан бы обиделся, но он Уджина знает уже, Уджин хоть и закатывает глаза, но спать с Чаном таки не отказался, а это успех.       — Зачем нам вообще смазка, кстати? Не ебёмся же, можно просто в руку плюнуть.       — Сам в свою руку плюй тогда и сам нам дрочи.       — Блять, может ты сразу после, прости, Господи, коитуса простыни стирать и стены дезинфицировать собираешься?       Уджин на это ничем не отвечает, и Чан на секунду даже пугается перспективе правдивости своих предположений.       Уджин, несмотря на то что всем своим существом демонстрирует, что ему как бы похуй, запредельно нежен. Чан так и знал, вот он так и знал, что Уджин только на словах колок, а на деле заставляет Чана чувствовать себя как невесту в первую брачную ночь. Руки у него нежные, заботливые, надежные, боже, ничто так Чана не выхолащивает, как руки Уджина, Чан готов им оды петь, молиться, делать жертвоприношения и восхвалять. Впрочем, как и всего Уджина. А затем Уджин снимает с себя белье и Чан всё, Чан аж захлёбывается.       — Блять, напомни мне, почему мы договорились не ебаться сейчас?       — Не смей, слышишь? Народу в доме слишком много, а я за тебя не отвечаю.       — За себя отвечаю я.       — Ты в этом так уверен? — тихо смеётся Уджин, и у Чана в сердце щемит.       — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя член божественный? — лучшее признание в любви, Чан считает.       — Чего?       — Член. Твой. Прежде чем мы начнём, позволь выразить ему почтение.       — Ещё одно слово, и ты уходишь спать в стойло. Тебе там самое место.       — Обижаешь! Я — волк, а волкам в стойле не место.       — Если волка оседлать, то место.       — Оседлаешь?       — Не сегодня.       — Противный. Я вообще-то комплименты тебе делаю!       — Не мне, а члену моему. Так и знал, что я тебе нравлюсь только из-за члена.       — И снова обижаешь! С членом твоим мы знакомы чуть меньше минуты, а тебя я знаю уже давно. Могу и тебе почтение выразить, хочешь?       — Знаешь, сейчас я хочу, чтобы ты просто замолчал.       Очередная тупая шутка падает смертью храбрых, так и не покинув губы Чана, потому что Уджин целует его и одновременно с этим берет их члены в руку.       — Блять, как хорошо, что у тебя была смазка…       — Видишь, а ты плюнуть хотел, — смеётся Уджин.       "Охуеть", — думает Чан, пока Уджин целует линию его челюсти, затем ухо, затем ниже, прикусывая кожу на шее, потом языком ведет по ключицам и там же ставит по ощущениям красочный засос и всё это с мастерством тайского секс-гуру, боже, как же Чану повезло. Чан проводит руками по животу Уджина, по его талии, по ребрам, не ниже, не выше. У Уджина мышцы двигаются невероятно, еле заметно, но какое-то время это всё, на чём Чан может фокусироваться, особенно когда Уджин, с каждым нарастающим стоном Чана, напрягается и горячо выдыхает в шею в ответ.       — Тише, пожалуйста, — смешно, что Уджин пытается контролировать ситуацию, даже когда сам еле себя контролирует.       — Ты себя вообще видел, вот сам с собой переспи, посмотрим тогда, как тихо у тебя это получится, — всё-таки сквозь зубы цедит Чан, потому что вот так стонать мужчине (волку) как-то не пристало, но блять, Уджин творит чудеса.       — Ну всё-всё, не болтай, — Уджин улыбается, смеётся, сияет буквально, — Поцелуй меня лучше.       Ну и как тут отказать? Чану дважды говорить не нужно, он запускает пальцы Уджину в волосы, целуется неаккуратно, с языком, зубами, пусть Уджин, ипохондрик этот, удавится. Уджин же не жалуется абсолютно, даже охотно кусается в ответ, не грубо, нет, совсем нет, а игриво, кокетливо как-то. Чан бы расплакался от умиления, но Чану жарко очень и он слегка задыхается и хочется быстрее, горячее.       — Уджин… Сильнее?       Уджин ещё раз целует его, обнимает и переворачивает так, что Чан оказывается сверху.       — Давай, как тебе хочется.       Святой, думает Чан, ложась так, что нога Уджина между его ног. Он утыкается Уджину в плечо с влажным стоном, почти всхлипом и трётся, рассчитывая на то, что руки Уджина его удержат от любых бурных реакций, потому что блять, как же охуенно.       — Блять, Чан, я сейчас кончу, — голоса Уджина вполне достаточно, чтобы тело Чана поняло, что всё, мы приехали, наша остановка. Чан, вопреки титаническим усилиям, стонет так, что все сверчки за окном в шоке умолкают.       Чан нежится в руках Уджина ровно полминуты, прежде чем Уджин его с себя спихивает и шлепает по предплечью.       — Вот я кончил, а теперь тебя прикончу, сука, я кому говорил "заткнись"? Весь дом перебудил небось!       — Ну извини, что ты такой охуенный, — запыхавшись, отвечает Чан и снова лезет обниматься.       — Если у них завтра будут вопросы, разбираться будешь ты, — вздыхает Уджин, позволяя Чану удавом обвиться вокруг себя и натягивая на них обоих одеяло с пола, — Хотя знаешь что, я тебе не доверяю. На вопросы отвечать буду я.       — Как скажешь...       Вопросов почти не было, зато были хитрые взгляды Чанбина и Джисона, которые жили прямо в соседней комнате, но, раз никто ничего не озвучил, значит, всё в порядке и можно жить дальше. Уджин тоже быстро отошёл и, видимо, как-то смирился со своей ролью негласного бойфренда Чана. Ворчал, бурчал, нервничал периодически, но Чан уверенно наведывался каждые выходные к Уджину с огромной сумкой, будто решив вообще переехать в его маленькую съемную однушку недалеко от универа.       — Ты умеешь готовить что-то кроме сэндвичей? — спрашивает Чан с улыбкой, забравшись с ногами на кухонный стул в квартире Уджина.       — Умею, но денег и сил нет, — вздыхает Уджин, разрезая хлеб.       — Деньги — не проблема. Я просто хочу фруктовый салат с йогуртом, если ты понимаешь, о чём я, — многозначно двигает бровями Чан.       — Не понимаю, но теперь тоже хочу... — ещё печальнее вздыхает Уджин.       По этому случаю на ближайших выходных Чан покупает бананы, киви, апельсины, яблоки, груши и, собственно, сам йогурт, а потом они пытаются сделать салат, но Чан всё время лезет под руку, тащит из тарелки фрукты, облизывает пальцы и в целом ведёт себя, как мудак последний, о чём Уджин не забывает ему сообщить. И по рукам дать тоже не забывает. А обо всём остальном как-то забывает, когда Чан его целует, измазав йогуртом ему щёки.       — Мам, это Уджин, Уджин, это мама, — улыбается Чан, представив Уджина своей семье, состоящей из мамы, бабушки и тёти, как своего лучшего друга (пока что). Они сидят за семейным ужином, и Чан поглаживает бедро Уджина под столом почти невесомо, а тот как будто в принципе на такие провокации не ведётся. Помогает вот посуду помыть, чем окончательно завоёвывает сердца всех женщин дома Бан.       Стоит же только Чану позвать Уджина в свою комнату и закрыть за ним дверь, как наступает оно. Время играть в приставку. Уджин смачно проигрывает, поэтому Чан обещает придумать какое-нибудь желание, а потом лезет целоваться под тихие кусачие протесты Уджина, который шепчет что-то вроде "а вдруг кто-то зайдёт", на что получает чаново "дверь закрыта на ключ, уникум" и очередной поцелуй.       А ещё они ебутся регулярно, как женатики в медовый месяц, серьёзно. В основном инициатор, конечно же, Чан (кто же, блять, ещё), лезущий к Уджину буквально по причинам типа "ты слишком громко дышишь в мою сторону" или "ой, я вижу, что ты вышел из душа, а я как раз пиздец как соскучился" или даже "камон, Уджини, я получил хорошую оценку за доклад". Но не то чтобы Уджин был уж так сильно против.       — Это что?       Уджин очередным вечером как всегда недоверчив, ибо знает всё о потребности Чана авантюрить. Чан же целиком и полностью уверен в своих манипуляторских способностях.       — Это? — невинно так глазами хлопает. Уджин в ответ хмурится с ещё большим подозрением. — Это краска!       — Боюсь спросить для чего…       — Для волос, орех, для чего ж ещё!       — Так, — вздыхает Уджин, пропуская наконец Чана в квартиру, — не для моих, надеюсь?       — Прикинь! — Чан ржёт, размахивая маленьким пластиковым пакетом у Уджина перед носом. — Не отказывайся, тебе пойдёт!       — Чан, ты заебал.       — Да ладно тебе, любишь ты меня, я же знаю, — Чан толкает Уджина в спальню. — Снимай футболку, а я пошёл искать где краску размешать.       — Не смей посуду брать!       Спустя пять минуть Чан довольный, в латексных перчатках и каким-то пластиковым контейнером в руках, приглашает Уджина в ванную, присесть на притащенный из кухни стул.       — Пожалуйста, скажи мне что ты знаешь, что ты делаешь, — улыбается Уджин, смиренно опускаясь на специальное место.       — А то! — Чан вообще не особо салонных дел мастер, но сам себя уже который год обесцвечивает, может вполне считаться, если не гуру, то знатоком. Во всяком случае так он считает, пока у Уджина не начинает гореть скальп и его волосы оказываются на волоске (“Чан, не время шутить сейчас!”) от смерти и Чан буквально запихивает Уджина под душ смывать осветлитель.       — Ты откуда такой экстремал вообще взялся? — Уджин набирает кому-то сообщение на телефоне, и Чан, набирая в ладонь горсть темно-коричневой жижи, не сразу понимает, что с ним разговаривают.       — Я-то? Не знаю. Во мне живёт Сидней.       — Феликс тоже из Сиднея, но он же не такой отбитый, как ты.       — Феликсу пять лет от силы.       — Не суть. Я о том, что ты на месте не сидишь. Музыка — это единственная стабильность в твоей жизни.       — Ты тоже у меня стабильность!       Уджин хмыкает по-доброму, но Чана всё равно немножко коробит.       — Как ты меня терпишь вообще? — неожиданный вопрос: обычно Чан уверен, что Уджин терпит его, а не наоборот. — Я же зануда, холерик, староста к тому же, прости Господи.       — Ну-у… мне нравится. Ну в смысле, что ты такой спокойный, что ты можешь сказать мне "прекрати", и я оценю ситуацию заново и не стану творить хуйню. Ты мой контроль импульса, вот!       — А ты и есть мой импульс, — смеётся Уджин, — Жил себе спокойно, ел сэндвичи с курицей, и тут вдруг ты на мою голову.       — Любовь зла.       — Да. Только ты не козёл, ты конь.       — Я волк, блять, сколько раз тебе говорить! — Чан тянет Уджина за волосы больно.       — Псина моя, — Уджин тянется целоваться и получает локтем в ухо, брызгами краски по всем стенам, раковине и кафельному полу, — Блять, Чан!       — Что? Что "Чан"? Сам виноват!       — Чан, оно меня сожрёт, — чуть не хнычет Уджин, печально плюхаясь обратно на стул.       — Кто?       — Хозяйка квартиры…       — Не ссы, уберёмся, — Чан зачерпывает остатки краски из контейнера, делает последние штрихи и запускает грязные перчатки по-баскетбольному в мусорку. Приземляются они на пол, но кого это волнует, точно не Чана.       Уджина же волнует, потому что пока Чан валяется на кровати и играет в темпл ран, Уджин, с пакетом на голове ("Так надо, чтоб голова грелась и краска схватилась, доверься мне"), оперативно убирается в ванной. Мелькает в дверном проеме то со шваброй, то с влажными салфетками, то с губкой. На его "может, поможешь?" Чан лишь мычит что-то. Уджин в ванной, кажется, снова закатывает глаза, но Чан не может быть уверен.       — Чан! — зовёт Уджин, — Уже можно смывать?       — Смывай!       Чан ждёт подозрительно мало и уже хочет было с ходу заявить, что Уджин, вероятно, недосмыл краску, но Уджин после душа… мда.       Чан, глядя на голого Уджина, из раза в раз чувствует себя извращенцем. Но кто же виноват, что у Уджина фигура Геракла, руки сильные, плечи широкие, родинки на ключицах очаровательные, а какая у Уджина попа…       — А ты знаешь, — Чан спрыгивает с кровати и подходит к Уджину, строя изо всех сил из себя соблазнителя, — что ты невъебенно классный?       — Слыхал, — Уджин улыбается.       — Ещё раз послушаешь?       — А посмотреть можно?       Чан хватает его за руку, опрокидывает на кровать, буквально прыгает сверху, бесцеремонно, всем телом. Им всего пары минут мейкинг-аута достаточно прежде чем Чану невмоготу. Он настолько поспешно снимает с себя джинсы, что чуть не путается, чуть не падает, смешит Уджина. А Уджин такой красивый лежит на подушке, волосы влажные, нового карамельного цвета, что грех менять положение. Чан уже хочет было по привычке усесться Уджину на бедра, как вдруг Уджин останавливает его.       — Не сюда, — улыбается, — А сюда, — показывает пальцем на свои губы.       Чан аж опешил.       — В смысле?...       — В смысле да. Поможем друг другу, Чани?       — Ох ты ж бля, — Чан, если честно, такого никогда не делал, в его голове это лишь пошлая цифра для глупых шуток, но Уджин закусывает губу и что-то с этим цветом волос ему отказать прямо таки невозможно. — Поможем конечно, как мужчина мужчине, — бормочет он, на коленях двигаясь ближе. — Эм… Спиной к тебе, да?       — Конечно спиной, что ты как девственник в самом деле.       Чана, по правде говоря, самую малость потряхивает, по большей части потому что круто, по меньшей потому что он нервничает. Странное какое-то положение, уязвимое, немножко некомфортное и Чан уже хочет было дать задний ход, но чувствует вдруг губы Уджина, язык Уджина и стонет исключительно унижающе громко. Где-то под ним Уджин довольно усмехается, а у Чана голова кругом. Он начинает покачиваться немного, задает ритм, а Уджин языком делает такие вещи, что Чан где-то подсознательно напоминает себе спросить где он так делать научился. Уджину нравится, Чан это видит явно перед собой и, была ни была, тоже приступает. Уджин дергается и останавливается от неожиданности, и тоже громко стонет.       — Чтоб тебя, не останавливайся! — просит Чан, — Я просто не мог твой, сука, член больше игнорировать, блять…       Уджин находит в себе силы продолжить (Чан настолько уверен в своих навыках), а затем одной рукой шлепает Чана по заднице. Вот прямо всерьёз шлёпает, звонко так. Чан чуть не взвывает. Уджин шлёпает его ещё раз, два, три, прежде чем сменить язык на пальцы. Это слишком, думает Чан, сквозь горячую пелену, слишком новые, острые ощущения, слишком много всего, слишком-слишком-слишком, до такой степени слишком, что Чан об Уджине позаботиться дальше просто не может, просто ложится головой на бедро и стонет безбожно, будто его с десяток лет не ебали. Уджин с придыханием бормочет какие-то до боли ласковые вещи, а Чан не слышит, Чан проваливается глубже и глубже и боже, как же он любит этого зануду, как же он его любит, любит, любит…       — Чан.       Чан честно не помнит, что произошло между тем как он кончил и как улёгся спать. Вот это секс, вот это да. Быстрый взгляд за окно одним полуоткрытым глазом говорит о том, что часов восемь утра, не позже, но Уджин снова настойчиво трясёт его.       — Мне на учёбу пора, просыпайся говорю!       — Ну блин, — ноет Чан, открывает глаза: перед ним Уджин, собранный, одетый, причесанный, уже в наушниках. — Тебе же на учёбу, не мне, чё ты будишь меня…       — Чтоб додраил ванную и постирал постельное бельё. Чтоб сверкало, блять, чтоб ни единого пятнышка, понял меня?       — Чего? Чего ты опять злой с утра? Какое бельё?... — но Уджин уже сбежал на пары. Чан хнычет себе под нос, пытается уснуть минуты три, проклинает Уджина за то, что прогнал его сон. Хочет было потянуться за телефоном который в кармане брошенных на пол джинсов, как вдруг понимает, что его сегодня ждёт: подушка, простыня, часть одеяла, да что уж там, вся постель (как впрочем и пальцы Чана) — в темно-карамельной краске для волос.       В мае стоит прекрасная погода, светит солнце, расцветают деревья, и сладко пахнет почему-то карамелью. Слаще пахнет только увольнением, ведь Чан наконец-то решился, Чан, самый взрослый и умный мальчик, наконец-то уволился и может делать всё, что захочет (искать новую работу, например).       — Что ты тут делаешь? — поднимает брови Уджин, чьи волосы отливают карамелью на майском солнце, когда Чан заходит на его территорию (в его кафе), поглядевший на свои воображаемые часы на запястье.       — Пришёл увидеть своего самого лучшего в мире парня конечно же! — хмыкает Чан, садясь к барной стойке. Посетителей в такой ранний час почти нет, все отсыпаются, как и подобает нормальным людям в воскресенье. — Уволился я, порадуйся!       — А, то есть теперь я тебя должен обеспечивать? — улыбается Уджин, начав протирать стакан.       — Возможно, — зеркалит улыбку Уджина Чан и достаёт телефон. — Кстати, вчера видел таких интересных девочек, взял у одной инсту, хочешь посмотреть? — Уджин что-то угукает, и Чан показывает ему экран. — Её зовут Джихё, классная правда?       — Ага, — хмыкает Уджин, даже не посмотрев, и мягко улыбается, — так что закажешь?       Чан любит чёрные вещи всех оттенков и размеров (но оверсайз любит чуточку больше), горячий кофе со сладким сиропом и мороженое с карамельным наполнителем. Чан любит красивых девочек (которые неизменно его кидают), свои серебристые шарики в брови и бабушкины яблочные пироги. Чан, если уж совсем честно, любит весь мир. Но Уджина любит особенно.