Капитолийский холм

2.0 помнить тебя помнить себя в тот год в тот день в то мгновение дня…

Михаил Гофайзен

2.1 — И что это… — довольно уныло пробормотал Бонифаций. — Куколка, по-моему, ты сделала что-то совсем не то… Мария скрипнула зубами, коробочка в руках побледнела и выцвела почти до серого цвета. Пламени в ней больше не ощущалось. Чезаре, раздраженный, разжал кулак, позволяя кофте Фаче выскользнуть из хватки, и с очень нехорошим выражением лица обернулся к ней. — Ты дура, Суперби, — резюмировал он, старательно пытаясь успокоиться. — Тебе делать было нечего? Так полюбуйся, в какой мы теперь заднице! Мария вспыхнула. — Если бы вы не вели себя, как последние идиоты, я бы и не подумала ее в руки брать! — Ты могла бы просто не обращать внимания! — Вы могли бы просто успокоиться! — Вот и успокойтесь сейчас, — недовольно обрубил разговор Бонифаций. — Вы хотя бы можете понять, где мы? Я не чувствую иллюзии. И что у тебя в волосах? — он протянул руку и вытащил цветной стикер. — Что это? Стикеры были точь-в-точь как в записной книжке дядюшки Кавахиры. Мария, холодея, огляделась вокруг; вывески на магазинах были допотопного устройства, какое уже давно не используют. Стрекочущая светодиодная надпись на ближайшей заправке показывала цифры, подозрительно напоминающие дату двадцатилетней давности. На стикере почерком дяди была выведена издевательски короткая надпись: «найдите арию». 2.2 как же я как же я не сумел вовремя остановиться?..

Океан Эльзы

2.3 При ближайшем рассмотрении это и правда оказалось прошлое. Чезаре слабо сел на бордюр, вытянув ноги, и в ночном свете желтоватых фонарей его лицо казалось нарисованным. Он похлопал ладонью рядом с собой. — Садись, Суперби. Поболтаем о всяком. Откуда, говоришь, у тебя эта коробочка? — От Кавахиры, — вместо нее ответил Фаче и уселся с другой стороны, вольготно кладя голову на ее колени. — Я посплю, а вы пока разбирайтесь. Мария, смешавшись, натянула ему капюшон на самый нос и отвернулась от Чезаре. Чезаре смерил ее долгим взглядом. Закурил. — Как хорошо, — наконец, выдохнул он, — что мы имеем представление о базуке десятилетия. Не находишь? А то бы носились тут, нервничали… кто такая Ария? Мария погладила Бонифация по короткой кудрявой челке. Он и вправду заснул — устал, наверное. Бедный ребенок. — Если из нашего круга, — она особенно выделила эти слова, — то это мать госпожи Юни. Она умерла примерно в тот год, когда мы родились. Госпоже Юни было около шести. — Ммм, — кивнул Чезаре, а потом, затянувшись, откинул назад голову. — Мадонна, как же это все глупо. Откуда у него такая коробочка? Почему он впихнул ее именно тебе? Почему ты такая доверчивая, Суперби? Марии нечего было ответить. Она обхватила спящего Фаче руками и принялась убаюкивать его, словно младенца. У Бонифация волосы были светлые и курчавые, топорщились надо лбом челкой ангелочка. Длинные линии век, выцветшие до белесого цвета ресницы, веснушки на носу… он даже посапывал, как малыш. — Прекрати уже нянчить его, Мари, — хрипло и тихо сказал ей Чезаре. — Он вырос, понимаешь? Всего на год младше нас с тобой. Она кивнула и перевела разговор на другую тему слишком поспешно, чтобы это казалось искренним. — И что нам делать? И вправду искать синьорину Арию? Чезаре усмехнулся и смял тлеющую сигарету в кулаке, глядя на макушку Фаче долгим взглядом. — Конечно. Что еще делать? Мария стушевалась и опустила голову на его плечо. Чезаре невесомо погладил ее по лбу. — Не спи, Мари, — шепнул он. — Не спи. У нас много-много дел. И еще я не сказал, что звонила твоя мама. Звала тебя во Францию на каникулы. А я не пустил. Сказал, что ты занята. Чтобы ты не уезжала от нас. Слышишь меня? Не спи. Она улыбнулась, закрыла глаза и ткнулась носом в его плечо. 2.4 И ты неожиданно замечаешь, что тишина имеет лик того, что ты потерял…

итальянская народная песня

2.5 Чезаре дождался, пока Мария уснет, и потом растолкал Бонифация. — Просыпайся, ляля, — сказал он. — Давай, пойдем искать ночлег. Фаче заспанно протер глаза и проследил взглядом за тем, как Чезаре закидывает на спину рюкзак Марии и поднимает ее саму на руки. — Можно я? — встрепенулся он. — Дай мне! Я хочу понести куколку. — Обойдешься, — отмахнулся Чезаре. — Найди гостиницу, что ли. Или лучше на вокзале переночуем, в этом времени же только наличка ходит. Блин, в чем смысл кредиток? Давай, нужно найти приют. Бонифаций обиженно засопел. Мария свернулась на руках у Чезаре и пристроила голову на его плечо, продолжая спать; ее длинные снежные волосы желто отсвечивали в в свете ночных ламп. — У меня сто евро есть, — вздохнул Фаче. — Я в чехле телефона хранил. — Это не те ли, которые Мари тебе подарила, типа как талисман и все такое? Бонифаций развел руками. — Это было лет пять назад! Ты все еще их хранишь?! — Так куколка же подарила, — удивленно протянул он. — Не буду я ее подарки тратить. Большой брат, ты странный. Чезаре неверяще покачал головой. Бонифаций был странным, конечно, но на фоне Цуру, сына дона Вонголы, его безумие несколько терялось. Порой Чезаре всерьез думал, что семья принца Бельфегора нехило так баловалась кровосмешением, и результаты этого отразились в неуравновешенности и самого Бонифация, и его отца. Фаче улыбнулся, ногтем поддел краешек чехла и снял его с телефона, мигом вылетела зажатая между ними банкнота. Он наклонился, поднимая ее. — Вот. Теперь мы можем жить не в каком-нибудь подвале, а в нормальном хостеле. Только надо понять, где мы вообще, и деньги разменять. — В двадцатилетнем прошлом, — буркнул Чезаре. — Пламени Тумана я не чувствую, на той заправке дата именно что двадцатилетней давности, да и ощущения от этой убогой коробочки точь-в-точь как от базуки десятилетия. Блин, гребаная мафия, уже ничему не удивляешься. Он сгорбился, перехватывая Марию поудобнее, и длинная тень скрыла его лицо. Фаче подбежал, пристраиваясь рядом; его макушка доходила Чезаре почти до уха. Он некстати вспомнил, что Мария ростом совсем не отличалась, едва-едва дотягивалась ему до груди. А ведь она была самой старшей. Ее и Чезаре разделяло полтора месяца. Он покосился на Фаче, на его бледно-желтое лицо с мешками под глазами и нечетким взглядом, и неожиданно даже для самого себя ощутил острую жалость к этому ребенку. Какой бы сентиментальной дурой Мария не являлась, она была тысячу раз права — в шестнадцатилетнем придурке по имени Бонифаций не было ничего сознательного и взрослого. Всю жизнь с ним таскались они двое — Чезаре и Мария, любимые и никому не нужные дети. Все осознанные детские воспоминания Чезаре занимала Мария — тогда еще круглощекая, с вечно приподнятыми будто в удивлении бровями, в своих белых кукольных платьицах, в которые ее наряжала синьора Бьянки, она, казалось, ни на миг не оставляла его одного. И тогда, в детстве, Чезаре было плевать на кудрявую смуглянку, которая его родила. Его не трогало острое равнодушие Карлотты, не волновали ее истерики и вечные попытки сбежать — у него была Мария, милая плакса Мария, и никто на свете не значил так же много, как и она… Чезаре посмотрел на ее макушку, на ирреально безмятежное лицо с застывшими ресницами, и крепче стиснул зубы. Потому что потом появился Фаче, потому что потом они начали понимать весь мир чуть лучше — от отца несло тяжелым алкогольным запахом, Карлотта на прощание влепила Чезаре пощечину и сбежала, синьора Бьянки вышла замуж за Реборна и Мария, которую Скуало считал глупой копией Бьянки, плакаться побежала к дону Вонголе, а не к родному отцу, и Фаче был страшно болен в первые месяцы жизни в Варии… Они с Марией его воспитывали. Прятали от Бельфегора, когда тот выходил из себя, учили читать, писать, потом вместе ходили в школу. Чезаре никогда не мог однозначно сказать, как Бельфегор относился к своему сыну- с одной стороны, он нес в себе королевскую кровь и был его наследником, а с другой, если безумие самого Принца-Потрошителя отражалось лишь в редких приступах бешенства от вида крови, то Бонифаций иногда попросту зависал в пространстве, или реагировал на все заторможенно, или вообще отключался. У его безумия не было никакой — как бы цинично это не звучало — практической сферы применения. Бонифаций был как неисправный дорогой телефон — выкидывать жалко, ремонту не подлежит, и пользы от него ноль. Чезаре развернулся и толкнул Марию ему в руки. — Ты чего? — растерялся Бонифаций. — Не беси меня, Фаче, — процедил Чезаре. — У меня сейчас руки отсохнут ее тащить. Держи, осторожно. Фаче взял ее на руки, и лицо его словно засветилось изнутри — он смотрел на замершее лицо Марии с ее белесыми ресницами, подбородком касался ее макушки, и казался самым счастливым на свете. Чезаре подавил настойчивое желание выругаться. 2.6 В ее аромате, во всем ее облике было что-то от лета, что-то от роз.

Герман Гессе

2.7 — Япония, — пробормотал Чезаре. — Япония, Мадонна! Какого хрена мы оказались в Японии двадцатилетней давности?! — Не упоминай Мадонну рядом с матами, — отвесила ему подзатыльник Мария. Он хмуро сверкнул глазами, перехватывая ее руку и крепко сжимая. На Чезаре была тысячу раз застиранная черная рубашка, вылинявшая до мутно-серого цвета, и сам он был смуглый, как чёрт; в его хватке тоненькая белая рука Марии казалась нереальной. Она дернула ладонь в попытке освободиться, но Чезаре лишь усилил хватку. — Не лезь ко мне с бессмыслицей, — внятно предупредил он. — Все серьезнее, чем ты воображаешь — мы, merda, в двадцатилетнем прошлом! Я не собираюсь торчать здесь всю жизнь без документов и нормальной жизни, как беженец в Сиракузах. Мария помрачнела, вытащила руку и закинула на плечо рюкзак. Чезаре проводил ее хмурым взглядом. Комнату они нашли в невзрачном хостеле из тех, где всем плевать на твои документы, пока ты платишь; взяли номер с тремя койками, торчащим из стены ржавым краном и окном с видом на сплошную кирпичную стену. Чезаре в последнее время был на взводе; ей и самой не нравилась вся эта ситуация с перемещением в прошлое, но Мария воспринимала все несколько философски, будучи по натуре своей фаталистом. А Чезаре жил будущим. Им было по двенадцать, когда он предложил переехать из особняка Варии в собственную квартиру. С жильем, удивительно, помог Фран, всегда питавший к Марии несколько ироничную привязанность. Так Мария и Чезаре оказались одни. И Чезаре, трудяга, где только не подрабатывал, чтобы не зависеть от отца; в силу возраста его брали лишь на мелочную работу, и он стискивал зубы, глотал оскорбления и работал до поздней ночи. Мария, в отличие от него, в детстве была почти белоручкой — мама ее баловала, оберегала от внешнего мира, и единственная несправедливость, с какой она сталкивалась в то время, была жизнь в Варии. Поэтому она почти с нуля училась проводить уборку, готовить и брать на дом мелкую работу, вроде шитья игрушек или присмотра за соседскими детьми. Честно? Марии не нравилось так жить. В старой квартирке с крохотной кухней, совместным санузлом и единственной спальной комнатой ей было тесно. Она не была Чезаре, не была приучена ежедневно монотонно работать в поте лица. Она привыкла к достатку — конечно, ей не нужны были излишества и роскошества, но нужен был простор. Знаете, почему она все- таки вытерпела и осталась? Всю жизнь Мария была ведомой, и ее светом, ее Небом был Чезаре. И он жил этим, жил мечтой о независимости, о своем доме и честном, счастливом будущем, и ради этого был готов трудиться двадцать четыре на семь. У Марии не было своей цели и своей мечты, поэтому ее мечтой была мечта Чезаре. Она прикусила изнутри щеку и слепо шагнула к двери; Чезаре беззвучно выругался, опасаясь разбудить Бонифация, схватил ее за руку и повернул к себе. — Куда собралась? — грубо буркнул ей он. — Да зная тебя, ты только шаг за порог сделаешь, сразу в передрягу какую-то влезешь. Иди сюда. Мария не сдвинулась с места, и тогда он осторожно потянул ее к себе; рюкзак сполз на пол, она безвольно уткнулась головой ему в плечо, в застиранную блекло-серую рубашку, пахнущую сухим жаром. Чезаре погладил ее по снежным волосам, положил подбородок на ее макушку и закрыл глаза. — Плакса, — внезапно охрипшим голосом сказал он. — Глупая, глупая кукла Мари. Она слепо кивнула. 2.8 Заунывно гудящий певучей струной, Ты <…> как будто тоскуешь со мной…

Иван Бунин

2.9 — Подведем итоги, — резюмировал Бонифаций, свесив ноги с кровати и одернув дешевую хлопковую футболку. — Мы, благодаря синьору Кавахире и его находке, оказались в двадцатилетнем прошлом, в Японии, более того, в Намимори. Это финиш, господа. Должен ли я напоминать, что случилось в Намимори двадцать лет назад? Чезаре отвесил ему подзатыльник и шумно затушил сигарету о подоконник; мысли его занимали отец, дон Вонгола и старик Савада Емицу. В свое время на Конфликте Колец происходил настоящий фарс; Чезаре долго не верил, что это была не театральная постановка. — Тупица, — мрачно цедил ему отец, когда они вместе тренировались в стрельбе. — Постановка была, но лишь в одном — нам нельзя было дать малышне умереть. А Вария всегда работает на поражение. Всегда работала, — он поправил себя. — В те дни больше усилий пришлось прикладывать для их защиты, а не победы. — И дон Вонгола ничего не заметил? — Мозгами раскинь, Чезаре. Савада единственный, кто просек фишку. Пришел потом к нам в госпиталь, глазами хлопает, лицо дебильное. П-придурок. — Занзас зарычал и внезапным выстрелом разнес мишень. — Дальше сам давай. Отец ненавидел вспоминать то время — только-только после Ледяной Колыбели (само название казалось Чезаре издевательским), с душой подростка-максималиста и телом взрослого мужика, в окружении повзрослевших Хранителей — Чезаре ежедневно видел следы унижения на лице своего отца, уродливые шрамы, и ничуть не проникся любовью к деду Тимотео, почившему еще до рождения внука. — Радуйся, что я у тебя такой хороший папаша, — хрипло говорил ему Занзас. — Не как мой. Уж он-то был отличным боссом, но слово «семья» понимал лишь в смысле всей Вонголы. Вот потому-то все три его сына и подохли. А меня он сам закатал. Еще и слезу пустил, скотина. Отец гладил его по голове, по взъерошенным угольным волосам, и Чезаре в такие моменты искренне любил своего отца. Отец не понимал его мечты о тихой счастливой жизни, а он сам не видел смысла во власти и бесконечных интригах, в которых Занзас участвовал как босс независимого отряда в составе семьи Вонгола, — но отец все еще был тем человеком, кто любил его и принимал его выбор, каким бы он ни был. — Ты всегда меня бьешь, — обиделся Бонифаций. — Куколка, большой брат меня обижает! Мария рассеянно подняла взгляд и взъерошила волосы на его макушке. Фаче потянулся за ее рукой, как жаждущий ласки пес. — Говорят, женщины Джильо Неро видят будущее, — отвернувшись от Бонифация, сказала она. — Было бы здорово, если бы она разобралась с этим. — Если мы будем просто сидеть здесь без дела, то нихрена не случится, — Чезаре вспылил и подскочил с места. — Нужно, che diavolo, найти кого-то, кто разбирается во всей этой фигне! Мария схватила его за рубашку, останавливая; Фаче остро почувствовал духоту. Мир сузился до кончиков ее пальцев, побелел и взорвался цветными искрами в затылке. Ему стало дурно. Дверь в номер открылась в тот самый момент, когда Чезаре подхватил Бонифация, останавливая падение. В комнату влетел мужчина, а за ним, брезгливо оглядываясь, вплыла женщина в темно-алом костюме. Кровавом. Чезаре перетащил Фаче на кровать, где в мальчишку судорожно вцепилась Мария, и потом обернулся, и взгляд его злобно следовал за непрошенной гостьей. — Мы собирались вас искать сами, — сдерживая рычание, заметил он. — Пустяки, — она насмешливо скривила рот, и цветочная татуировка под ее глазом чуть сжалась. — Я всегда действую на опережение. Правда, Гамма? Мария застыла, не в силах двинуться; женщина в кровавом смахнула с колченогого табурета пыль и села. Мужчина бездумно кивнул, не сводя с детей глаз. — Конечно, госпожа Ария. 2.10 « — Красный смех, — сказал я. Но он не понял». ©