Навечно

      Терра прекрасна, когда наблюдаешь за ней из космоса. Она зеленая, дышит своими собственными легкими лиственного покрова. Она покрыта почвой и песками, выстанывая проклятия в адрес поработителей-людей сотнями ветров и десятками вулканов. Она голубая в своей водяной крови, которой захлебывается раз за разом, в попытках избавиться от проказы.       Она куда более человечная, чем все те, кто ее населяют. Будь она подобна целестиалам, имей она способность представить себя в виде гуманоида, она бы непременно была очень юна и красива. Но раны на теле ее были заметны настолько, что ясно было бы даже полному идиоту: они не поддаются никакому исцелению. Они глубоки и омерзительны.       Терра больна. Грут смотрит на огромный шар, приближающийся с дикой скоростью, прижимая Ракету к себе двумя цепкими руками-ветками. Тот бы и пытался протестовать, но Тор со своей секирой и Радужным мостом развил такую скорость, что они чудом разве что живы. Яркие цвета сливаются в один, но разум представителя Флора Колосс и не такое способен отследить. Он видит все, но ему страшно и он закрывает глаза.       Грут еще ребенок. Подросток, максималист, которого пыталась воспитать шайка героев-по-случаю. Они ведь даже не скрывают, что добро творят лишь по настроению, а в плохишей превращаются, как только подвернется выгодное дельце. Его папаша — чокнутая белка, а мать, судя по всему, собственная приставка. За добрых дядю и тетю — Звездный Понт с чувством собственного величия от целой планеты и зеленая полукиборг киллер. Вместо брата и сестры — умственно отсталый качок берсерк и наивная телепатка богомол. Ему за дедушку выходит сушеный виноград с маниакальным желанием геноцида и тягой к редкой ювелирке.       У Грута все славно. Он прижимает к себе плешивого енота и жмурит огромные глаза, которые вместо нарядных цветов отражают миллиарды звезд необъятного космоса.       Только на доли секунд за смежившимися твердыми веками мелькают отблески волшебного пути. Они вплетаются яркими всполохами в трещины молодой древесины и бьют по сжавшемуся нервному зрачку. Синие, красные, зеленые. Словно диско шар ожил внутри мозга с воем тысяч пронесшихся мимо световых лет. У Квилла был такой, кажется. Больше не у кого было увидеть такое барахло с Терры.       Но светомузыка за авторством Вселенной исчезает, а темнота охватывает своими жалящими щупальцами со скоростью трех световых лет в пределах миллиардных долей миллисекунды. Это не нормально, потому что Терра только-только показалась на далекой периферии зрения, скрытая золоченой дорогой богов павшего Асгарда. Это точно не приземление, что отдалось бы напряжением в ноги и крепким ударом давления на позвоночник.       — Не думал, что единственным, до кого смогу добраться будет дуб. Предполагал, конечно, но надеялся на другого, — едкий голос слаще патоки и шоколадных драже в стеклянных вазочках корпуса Нова. Он затекает прямо в сознание, минуя слух и заставляя трясти головой. По крайней мере, так кажется.       Грут отрубил себе руку, чтобы у бога грома была новая секира. Он видел, как этот златовласый гуманоид едва не сгорел в пламени Нидавеллира, чтобы заработать сильнейшее оружие против Таноса. Ракета, этот маленький алчный енот рисковал своей жизнью ради них, привезя их всех туда. Грут чертовски напуган происходящим. Настолько, что тонкие побеги на его теле торчат дыбом и ломаются, рассыпаясь в прах и оставляя след по всей Галактике.       Этот голос заставляет бояться лишь больше, потому что время вокруг него будто бы застыло. Они должны перемещаться по Бивресту, но Грут жмурился, видимо, так сильно, скрываясь от внешнего мира, что слишком глубоко провалился во внутренний. Туда, где нет таких понятий, как время и пространство. Тем более, когда ты представитель гениальной расы флораподобных существ, о чем многие порой забывают из-за неразвитого речевого аппарата.       — Я есть Грут, — в подтверждение будто отвечает он. В голосе детская обида на оскорбление. Какой он, к Таносу, дуб? Он куда более продвинувшееся в эволюции существо. Он может двигаться, говорить и жрать что-то кроме святого духа и космических лучей далеких звезд. Не всегда с благим исходом для организма, но все же.       Голос обретает фигуру и, наверное, плоть и кровь, если так можно сказать о воплощении собственной фантазии.       Этот мужчина высокий, жилистый и крепкий. Он бледный едва ли не до синевы и облачен в простые зеленые одежды из плотного льна. У него глаза под стать голосу и хищным шерстяным зверям с населенных планет. Он смотрит так, словно уже знает все наперед, да и мысли все здесь принадлежат именно ему. Он словно бы всем тут владеет безраздельно, а не заглянул на огонек случайным гостем. Нежданным и незваным.       У него волосы черные, а брови — в тон им — тонкие, словно стрелы. Они сходятся на точеной переносице. Все его лицо похоже на мраморное изваяние, в общем-то. Холодное и резкое, выточенное умелым скульптором и брошенное на произвол судьбы со своим обладателем.       Он шагает по окружающей темноте с видом то ли победителя, то ли все просравшего, не разобрать. Но подбородок его вскинут гордо, а шея закрыта высоким воротом, словно ящик Квилла под стеллажом. Что-то из разряда “засекречено” и “закрыто для просмотра”. Грут отводит взгляд и пятится назад. Ему бы ущипнуть себя, да явно так просто не выбраться из паутины собственных мыслей. Не от этого человека-существа-монстра ему бежать.       — Брось, ты понял, что под дубом я имел в виду не то, — незнакомец неопределенно ведет ладонью в воздухе. Тот разбегается мутной рябью, кольцами и кругами расходясь вокруг, словно вода от брошенного камня. Оттенками антрацитового, аспидного и графитового они волнуют не только тьму, но и самого Грута.       Ему страшно, но шутка заставляет хмыкнуть то ли в одобрении, то ли в мрачном отторжении. Это нервное, но просто так по чужим головам телепаты не ходят.       — Я есть Грут, — у них мало времени, наверное. Не следует пользоваться его благоволением еще больше. Тем более, что страх наверняка отступил лишь на время.       Наверное, этого мужчину следовало бы поблагодарить за эту передышку. На Терре все, скорее всего, не так радужно, как на треклятом мосту, от которого, если честно, хочется выблевать Скиттлс, чем бы он ни был. Так часто Квилл говорил, когда упоминал семицветный спектр и что-то отвратительно милое вроде отношений Дракса и Мантис. На Терре идет бой, к которому как магнитом тянет Тора, а с ним и их лесной дуэт. Ракета счастлив до омерзения от предвкушения грядущей заварухи. А подростку из целлюлозы хочется просто порубиться в приставку. Это максимум тех боев, в которых он хотел бы принимать участие.       — Ты прав, я не просто так здесь, — от незнакомца пахнет гарью и жженым пластиком. От него тянет кровью и смертью, да и выглядит он чуть получше трупа. Но он говорит, он двигается, а, стало быть, он живее, чем можно было бы представить. Мертвые не имеют обыкновения трахать чужие мозги в самые неподходящие моменты. — Мне нужно, чтобы ты передал кое-что моему брату.       Он делает глубокий вдох, отводит взгляд. Тонкие губы чуть изгибаются в подобии улыбки, хотя глаза далеки от выражения даже намека на радость. Словно стыд и сожаление сплетаются в единое целое и заставляют страх отступить. Грут делает шаг вперед. Он видел подобное на лице Тора, когда тот говорил про погибшую семью. Когда Ракета, решив сыграть роль капитана, нашел в себе силы спросить и выслушать, пусть это и было совсем не в его стиле заносчивой кибернетической обезьяны.       Эти две были похожи. Грут ни черта не понимает. Кто это, что он забыл в его голове и, главное, почему именно в его? Но один только взгляд на этого недалекого и становится немного яснее. Он просто вцепился в того, кто оказался ближе. Одушевленный кусок дерева — все, что смогло уловить импульс, крик о помощи.       Когда они летели на Милано, приняв сигнал от разбитого в щепки корабля, ощущалось что-то подобное. Это было едва ли не в начале суточного цикла, по которому приучил всех жить Квилл. Однако, теперь уже, это было так давно, что и не вспомнить. Грут находит на пределах памяти схожие ощущения, но даже замечать мысль не хочет. Не пускает сознание к тому, что видел это существо мертвым, бледным осколком личности, изломанной куклой пролетающей мимо лобового иллюминатора их корабля.       Не хочется накладывать на этот образ обледеневшую корку космической гибели или синеву бездыханного тела. Не хочется вспоминать шутку Тора про изучение грутианского на факультативах, потому что юмор — удел живых. Не хочется даже подозревать существо перед собой в том, что оно, в общем-то, уже лишь отголосок. Лишь крик в бесконечность и последняя воля колдуна, коих во всей Вселенной можно найти достаточно, чтобы не считать редкостью.       — Я есть Грут?       Страх живет, казалось бы, уже в подкорке головного мозга, если он только есть у древоподобного. Но сочувствия, пожалуй, больше. Этот парень нашел именно его. Сегодня Грут уже смог совершить геройский поступок, что ему стоит еще один?       Мужчина вновь смотрит твердо. Подходит ближе и опускается на одно колено, положив руку на тонкое плечо подростка. Грут выше, но этому странному явно нужен столь тесный контакт.       — Мне жаль, что я снова не сдержал слово. С Солнцем я погорячился.       В глазах напротив он словно бы ищет понимание. Хотя бы подтверждение и согласие на роль ворона-почтальона или кого там используют на Терре.       Грут кивает и кладет твердую руку на чужое плечо в ответ. Словно у них жест договора. Словно бы они пришли к одному решению и заключают мир. Если бы все зависело от них двоих, то так бы и получилось.       Вот только планеты вращаются совершенно в других системах и по иным правилам.       Мужчина кивает в ответ и, чуть сильнее сжимая пальцы, исчезает черным пеплом, растворяясь в окружающей мгле, словно перья бумажного тлена на порыве ветра. Концентрация углекислого газа в воздухе увеличивается. Внутри что-то спирает и дышать становится невозможно, словно горевшая, расплавленная стальная обшивка огромного когда-то корабля из воспоминаний стала прорастать где-то в грудной клетке.       Грут прижимает туда руки, пытаясь пальцами добраться, и почти кричит.       — Спокойно, деревяшка. Прибыли, не делай из меня котлету раньше времени, пусти! Пусти, кому сказал! Заваруха!       Ракета быстро выбирается из ставших слишком крепкими объятий, прыгает на плечо Тора и тут же уносится в бой с воплями едва ли не радости. Он маневрирует между молний Тора. Вокруг суматоха и крики. Никакой темноты. Никакого странного колдуна.       Грут рычит и кидается в мешанину тел и крови следом. Сейчас он все равно не сможет передать чужие слова. Асгардианин не откликнется, да и переводить суматошное “я есть Грут” в очередной раз не станет, то ли придуриваясь, то ли и впрямь понимая.       Они победят в этой битве и тогда подросток расскажет о странном госте в его голове на пути до Терры. О пронзительном ощущении катастрофы и хитрых глазах. Об улыбке, как у самого Громовержца. Это ведь он — брат, да? Если и нет, все равно поймет. У них с Ракетой таких знакомых не было.       У Грута слишком важная миссия по окончании боя. Они обязаны выиграть.       Вот только незнакомец погорячился дважды. Выбрал не того почтальона, чтобы передать последние слова.       Можно подумать, что они все увидят завтра рассвет. Солнце над половиной из них больше не воссияет.       И Тору принять раскаяние от брата тоже не суждено.