Чёрная кровь

      Тирей выглядит по меньшей мере измученной. Последние несколько дней мы все провели в ожидании неизбежного. Саламандра исчез из гробницы — так сказала Арндис, будучи единственной оставшейся в сознание той страшной ночью. Ведьма кричала несколько часов, пока не пропал голос. Чёрная кровь под кожей пульсировала и горела, даже после возвращения в её дом. Она не знает почему, Арндис хмурится и строит догадки. Мы заложники обстоятельств и древнего монстра.       Арндис знает лишь чуточку больше меня. Вампирша слышала лишь упоминания о древних, безумно древних, элементалях, проводивших тёмные ритуалы по меньшей мере четыре тысячелетия назад. Тирей знает ответы на наши вопросы, но едва ли способна мыслить здраво. Ещё не пришла в себя и вряд ли это случится в ближайшее время.       — Он вернётся, — говорит Арндис, отложив в сторону ветхий ведьминский фолиант. Она пытается найти хоть что-то о том заклинание, но всё безуспешно, а непрочитанных книг становится всё меньше и меньше. — Всегда возвращается.       Отчётливо помню, что Доротея из её воспоминания говорила нечто похожее. Аналогия настолько иронична, что хочется удушиться.       — Я могу задать вопрос? — вампирша приподнимает свои светлые брови, такие же, как и у отца. Девушка полная копия своего отца. И это даже не пугает; просто наблюдение вызванное открывшейся правдой. С полминуты сверлит меня своими демоническими глазами и кивает. Едва ли догадывается, что пришло мне на ум. — Почему вас заперли в гробнице более чем на век?       Вампирша не выглядит сильно удивлённой. Она вообще не проявляет много эмоций, когда дело касается вещей произошедших много веков назад.       — Ты читала дневник Кристины? — киваю и вампирша усмехается, словно другого ответа и не ожидала. Как будто так и должно было быть. — Она могла бы стать великой ведьмой, если бы не встретила Саламандру. Думаю ты знаешь, что он обратил её.       — Да, мы встречались с ней.       — Бедная девочка, — тоже самое могу сказать и про неё. Ведь Саламандра ей не Создатель, а отец. — Много веков назад, когда ещё существовал Совет, Саламандра уже был сторонним наблюдателем. Он никогда не влезал в игры за власть и территории, он просто был, — Арндис смотрит на огонь в камине, плотно сжимает губы, подбирая слова. — Уже тогда мы почти не пересекались. После смерти матери наши пути разошлись. И однажды Совету надоела его отстраненность. Они нашли меня и заточили в гробницу, а после стали ждать, когда Создатель почувствует боль своего Дитя. Прошла неделя, месяц, год. Моё тело ссохлось из-за отсутствия крови, но не умерло. Совет не знал, что я связана с Саламандрой и не могу умереть, пока жив он. И только спустя целый век один из моих Дитя нашёл его и рассказал о произошедшем.       — Он отомстил за вас?       Вампирша прыскается. От её мелодичного, но всё же холодного, смеха становится жутко. В голубых глазах нет никакой радости, только боль и горечь. Эти чувства, пускай и не мои, оседают на языке и в горле.       — Саламандра вырезал Совет подчистую, — произносит с нескрываемым отвращением. — Им правила холодная ярость; он мстил долго и со вкусом: убивал детей и Дитя, а через несколько лет он явился на Совет. Спалил всё дотла и даже глазом не моргнул.       Вот что случилось с теми, кто решил пойти против самой Чёрной Саламандры. С теми, кто покусился на самое дорогое, что у него осталось. Его дочь. Каким бы чудовищем он не был, но даже у него есть эмоции и чувства, пускай чуть атрофировавшиеся.

***

      Тирей медленно идёт на поправку. Почти не ходит и неохотно разговаривает. Ведьма словно постарела лет на десять, минимум. Кожа покрылась морщинами, а в смоляных прядях начала проглядывать не редкая седина. Арндис проговорила с ней на своём родном языке больше часа и теперь исправно — три раза в день — готовит ей какой-то отвар. Единственные запах, который мне удалось услышать: горькая полынь. Не знаю, что было намешано в маленьком котелке, но Тирей начала оживать.       От меня нет никакой пользы, поэтому очень часто ухожу из дома прогуляться по окрестностям. Вампирша только фыркает, мол всё равно далеко не уйдёшь, и возвращается к штудированию толстых фолиантов. Она читает все книги, которые только может перевести или понять, но за последнюю неделю она не продвинулась даже на крохотный шажок вперёд. Здесь нет ни одного упоминания о древних магах, а если и есть, то они, должно быть, скрыты. «Запечатаны» — сказала Арндис, досадливо закусив губу.       Спустя ещё неделю Тирей начала отвечать на односложные вопросы и улыбаться, если Арндис говорила что-то, по мнению ведьмы, забавное. В библиотеке остались книги и свитки, которые принадлежали даже не Милейне, а её давним предкам. Вампирша хмурилась и ругалась, но вчитывалась в каждую строчку, проводя в библиотеке по шесть-семь часов; прерываясь на приготовление зелья и еды для Тирей, а раз в пару дней, ещё и на охоту. Мы перешли в режим ожидания. Ожидания, когда же Тирей хотя бы частично оправится от удара, что нанесла ей древняя магия. Ожидания когда же древнее Чудовище изволит вернуться и все объяснить. Если не мне и Тирей, то хотя бы своей дочери.       И в один день, когда солнце уже начало садится за горизонт, на пороге дома появилась Арндис с какой-то стопкой пожелтевших листов бумаги. Чудом, наверное, сохранившихся.       Она раскладывает найденные рукописи на столе в библиотеке, а сама исчезает, вернувшись с чистым листом и карандашом. Хотя и без этого стол завален каким-то записями и заметками. Смысл которых мне все равно не известен.       — Это труды скандинавской ведьмы, сбежавшей из родных краев в Британию, — поясняет вампирши, протянув мне листок, исписанный косыми рунами. — Она работала над неким заклятием «бесконечный мрак».       Девушка выписывает несколько рун на отдельный листок, показывая их в тексте. Как будто я могу понять, что там написано.       — А это её более поздние труды, — потягивает другой листок, исписанный рунами немного отличающимися от тех, что были показаны ранее. — Здесь встречается похожее сочетание рун, — выписывает на тот же листок это сочетание, приравнивая их. — Руны похожи, однако в более поздних записях используется второе сочетание, а оно переводится, как: «вечный мрак». На шведском это словосочетание звучит…       — Evig morke, — заканчивает появившаяся в дверном проёме ведьма. Она выглядит куда лучше, хотя все ещё кажется порядком ослабшей. В темных глазах проглядывают нотки беспокойства и смертельная усталость. — Заклятье старо, как сам мир, и столь могущественно, что никто из ныне живущих никогда не сможет его использовать.       — Тебе не стоило вставать, — шипит вампирша, бросив осуждающий взгляд на ведьму. Но Тирей игнорирует её, проходя внутрь библиотеки и садясь в одно из кресел у окна.       — Ты перерыла всю библиотеку в поисках зацепок, но не рискнула спросить меня, — в голосе ведьмы слышу упрёк, но вампирша, фыркнув садится на угол стола и всем своим видом показывая, что готова выслушать.       — Тогда, может, расскажешь?       — Что же. По сути это заклятье отделяет сущность от тела, заключая её в какой-то предмет. С помощью аналогичных, более безопасных, заклятий ведьмы и сейчас создают различные обереги или артефакты, — ведьма начинает крутить в руках кулон на шеи и замечаю, что внутри хитрого серебряного плетения заключён какой-то сверкающий камень. Если это камень, а не так называемый «артефакт». — Но «Evig morke» требует определенных условий: полнолуние, кровавые жертвы и, самое главное, смерть того, кто его использовал. И переносит оно сущность не в какой-то предмет, в живое существо.       — Саламандра сказал, что его сестра отдала жизнь за него, — ведьма глубокомысленно кивает, задумавшись над чем-то. — Но, даже если она перенесла в его тело сущность вампира, это ведь не объясняет его абсолютное бессмертие и силу?       — Верно, — ведьма кивает, переводя взгляд с вампирши на меня и обратно. Стучит пальцами по подлокотнику, а на исчерченном морщинами лице застыла маска растерянности и какой-то сонливой задумчивости. Проходит несколько минут, прежде, чем ведьма начинает говорить вновь. Тихо, сбивчиво, наверняка, просто высказываю мысли вслух. — Даже, если бы было кровавое полнолуние, а заклятье было прочитано на смертном одре, это ничего не объясняет. Только, если… нет это невозможно… элементали были сильны, но не настолько…       Хочется спросить, что она имеет в виду, но слова застревают в горле, когда на плечи обрушивается знакомая тяжесть. Арндис зашипела, косясь в строну входа в библиотеку, шепча что-то на подобие: «Явился-таки». Тирей закатывает глаза, но никак не реагирует на появление вампира. Как будто она ждала его появление.       Спустя несколько минут в дверном проёме показывается и сам вампир. Выглядит он несколько моложе, чем прежде, как ровесник Райана или около того. На губах вампира играет мягкая усмешка, но что-то меня в ней пугает. Ох не к добру улыбается столь древнее создание.       Вампир прислоняется к стене, сложив руки на груди и молча наблюдает за тем, как его дочь беззвучно бесится: шипя, показная клыки, и сверкая налитыми кровью глазами.       А мне неожиданно, или же наоборот, ожидаемо и логично, становится страшно. Одно дело рассуждать о том, как древний маг стал вампиром, а совсем другое, видеть его в нескольких метрах от себя и знать, что твои рассуждения, возможно, гораздо невиннее, чем суровая действительность.       — Как ты стал неуязвимым?       — Неубиваемым, если быть точным, — скалится, показная клыки, а мне только от одного из вида дурно становится. — Кровавое полнолуние, двенадцать первых вампиров во главе с Дис, четыре элементаля.       — Хочешь сказать, что это было просто совпадение? — Тирей фыркает, выгнув темную бровь, на что вампир отвевает коротким кивком и кривой усмешкой. — И сколько же душ в тебя поместили, чертова Ящерица?       — Тринадцать, — отвечает, явно забавляясь над всей этой ситуацией. А у меня даже слов нет, чтобы описать то, что происходит внутри по мере открытия правды. Тирей выглядит озадаченной, но не шокированной. Скашиваю взгляд на Арндис и понимаю, что ей едва ли легче, чем мне. И только сейчас приходит осознание, что Тирей, вообще-то, старше. Незначительно, может быть на пару веков, но всё же старше. — Но это уже не важно. Природа не позволит существовать ещё одному такому созданию.       — И как ты собрался проводить ритуал? Зачем, если подобное тебе создание может быть только одно? — Арндис фыркает, а затем, поняв что-то, замирает, с сомнением и неверием смотря на Саламандру. Тирей, очевидно давно поняв то, до чего только сейчас дошла вампирша, пожимает плечами, закатив глаза. — Ты же, не?..       Кивает, словно только и ждал этого.       — Решим всё это позже, — перестаёт улыбаться, становясь до дрожи серьёзным. — Элен, подойди.       Его тон не требует возражений или пререканий. Отталкиваюсь от стола, на негнущихся ногах преодолеваю расстояние разделяющее нас и замираю всего в полуметре от вампира. Саламандра протягивает мне ладонь и мне ничего не остаётся как взяться за неё. Мужчина тянет меня на себя, заключая в объятия и в тот же момент нас переносит в мою комнату. Отступает на шаг назад, позволяя перевести дух и смотрит так, будто я что-то значу, а не являюсь просто болтиком в его машине исполнения пророчества.       «Ты так хотела узнать правду, но так страшишься её» — слышу в голове его голос и уже даже не вздрагиваю, различив весёлые нотки. Он издевается или насмехается, потому что правда оказалась далеко не такой, какой я её себе представляла. Мне казалось, что кто-то вроде Саламандры будет похож на Первых. Воин, ремесленник, глава родовой общины; кто угодно, но не древний маг. Он был создан практически случайно. Его сестра просто хотела, чтобы он жил. Но, кажется, по воле случая или какого-то злого рока он стал бессмертным чудовищем, жизнь которого зависит неизвестно от чего. Он потерял сестру, брата, Доротею. Он прожил больше четырёх тысяч лет, но все ещё не сошёл с ума. А если и так, где грань того безумия, что он так усердно скрывает?       — Я много веков наблюдал за Арндис, — начинает весьма неожиданно, сев на самый край кровати. Его взгляд упирается в стену и становится холодным и неживым. Так привычно и нормально — видеть, как он уходит в дебри своих воспоминаний. — Не трудно было догадаться, что все девушки, подходящие для ритуала, так или иначе связаны с её Дитя.       — Почему вы мне это рассказываете? — меня пугают его откровения. Они кажутся неуместными и неправильными. Разве может вампир, причинивший столько боли и страданий, говорить нечто подобное? Стоит об этом подумать, как вампир печально хмыкает, бросив на меня какой-то грустный и усталый взгляд.       — Видишь ли, милая Элен, — улыбается уголками губ, едва показав кромку зубов. — Я верю в судьбу и предназначение. И верю в то, что и то и другое можно предопределить самому.       — О чём вы?       — Арндис должна была стать великим бессмертным чудовищем, — начинает весьма туманно, бросив быстрый взгляд на солнце, что уже начало подниматься над горизонтом. — Я должен был умереть подле своих воинов и сестры, отказаться от дарованной мне силы и принять свою судьбу. Как видишь, я этого не сделал. Доротея могла отказаться от моей силы и выбрать смерть; ей было предначертано умереть, как и её предшественнице. Но она выбрала жизнь, пускай и в такой отвратительной форме. Твоему брату было суждено умереть, но, как видишь, он тоже сделал выбор. Но у тебя, моя милая, выбора нет, как не посмотри.       Он несомненно прав. Моя жизнь, судьба и даже решения зависят от его воли. Он выбирает место, где мы будем жить, он решает, могу я умереть или нет. Он держит меня за горло во всех смысла. Я дышу, потому что он позволил. Страдаю, потому что ему так захотелось. Он уже давно и чётко сформулировал моё положение в его мире и его доме. И с этим у меня тоже нет прав спорить.       Вампир ловит мой взгляд и я как зачарованная смотрю в его поразительные глаза. Мужчина мягко хлопает рукой по покрывалу. Делаю несколько неуверенных шагов, почти физически ощущая всю безвыходность и плачевность своего положения. Сажусь в полуметре от вампира, но так и не решаюсь отвести взгляд. Или попросту не могу, тут не разберёшь.       — Три вопроса, Элен, — непонимающе хлопаю глазами и, кажется, моё недоумение очень красноречиво отразилось на лице. — Ты можешь задать мне три любых вопроса.       И это стало полной неожиданностью. В голове столько вопросов, что выбрать всего три кажется настоящей пыткой. Кто он? Почему я? Что за чёртов ритуал о котором так много говорят? С чего он заговорил о судьбе и предназначение? Вопросов так много, что они перекрывают друг друга, резонируя на стенках черепной коробки, рождая белый шум. Слишком неожиданно и странно. Кто бы только мог подумать, что Саламандра даст мне такую роскошь, как ответы?       Вопросов так много. Но единственный пришедший на ум оказался несколько странным и глупым.       — Что было с Вами «до»? У Вас ведь, должно быть, была семья, когда…       Вампир прерывает меня кивком и некой, непонятной мне, тоской во взгляде.       — Верно, у меня была семья до обращения, — вампир кивает и смутные, путаные, но всё-таки яркие образы вспыхивают в моей голове. Красивая обнажённая девушка на шкуре зверя, двое светловолосых мальчишек, кидающих камни с высокого мыса в море. — Жена и двое сыновей. Жену изнасиловали и убили, пока я боролся с жаждой в горах; моих детей спас Альвар и воспитал со своей женой, как родных. Прошли годы, они обзавелись семьёй, их дети своими детьми. Мы наблюдали за ними тысячелетиями, помогали пережить смутные времена, обмануть смерть. После смерти Альвара этим начали заниматься мои Дитя. Их тысячи. Тысячи моих прямых потомков по всему миру. Некоторые из них даже стали вампирами. Будешь смеяться но, Ладислао приходиться мне в какой-то степени правнуком. Один из потомков моего старшего сына приходится его отцу прапрадедом.       Саламандра мягко улыбается и это кажется немного пугающим. Потому что взгляд у него усталый, тоскливый, затуманенный. И можно только представлять, как ему тяжело было видеть, как умирают его дети, дети его детей. И так на протяжении многих веков. Я помню как Райан просил не жалеть его, но что поделать, если участь этого существа настолько трагична и ужасна.       — Думаю, — вампир прокашлялся, неловко взъерошив волосы на затылке. И это, слишком человеческий жест, выбивает из колеи. Вот прям совсем. Быть может где-то глубоко в душе — там, где не достала вампирская суть и долгие века жизни — он все ещё тот молодой парень, которого так внезапно застала смерть. — На этот вопрос я дал ответ. Ещё два, милая. Выбирай с умом.       С умом. Как же. Следующий вопрос рождается так внезапно, что страшно становится. Почему именно этот, а не сотни других?       — Почему вы спрятали тело Доротеи в том склепе?       — Неожиданно, Элен, — Саламандра усмехается, даже как-то одобрительно. — Доротея была моей женщиной; любимой женщиной. И так уж вышло, что после обращения природа сделала всё, чтобы подобное мне чудовище не смогло воспроизвести на свет кого-то вроде себя. Но нашлась лазейка: Доротея, будучи гибридом, в какой-то степени ещё моим Дитя, смогла подарить мне дочь. Сохранить её тело для нашей дочери, самое малое, что я мог сделать для неё.       — Она вас ненавидела, — срывается с губ быстрее, чем успеваю сказать сказанное. Зажимаю себе рот ладонью, с некой опаской смотря на вампира. Я ведь не нарочно. Просто воспоминание Арндис породило в моей голове не самые лучшие представления о природе их отношений.       — О, разумеется, — Саламандра невесело хохотнул, бросив на меня какой-то странный взгляд. — Я отобрал у неё всё. Жизнь, право выбора, её любимого, превратил в самое страшное чудовище. Она всей душой любила дочь, но не меня. Меня Доротея ненавидела и каждый раз, когда я возвращался домой из странствий, пыталась убить.       В голове вспыхивает образ Доротеи: белокурая, мраморная кожа, серые глаза с запечатленной в них ненавистью и яростью. Она сжимает в руке что-то наподобие копья: дышит тяжело и загнанно. Словно только что пробежала не одну сотню метров. Саламандра запомнил её такой: бунтующей и живой. Непокорившийся.       — Я почти слышу твой следующий вопрос, — снова смеется, так непривычно и по-доброму. Выгибаю брови, совсем не понимая к чему он. Я ведь даже не сформулировала ничего вразумительного. Тогда как он?.. — Что же, позволь дать ответ.       Открываю рот, но мой вопрос заглушают его губы, прижавшиеся к моим. Не играется, не даёт привыкнуть. Просто берёт, то что хочет. Кусает губы, сплетая наши языки в каком-то непонятном, слишком грязном танце. Хотела бы оттолкнуть, да сил сопротивляться нет. Его руки, такие большие и холодные, сжимают мою талию в тиски. До боли и синяков. А я теряюсь, не зная куда деть свои. Не знаю, позволено ли мне прикасаться к нему, а о того просто сжимаю подол юбки, мысленно переживая не одну сотню маленьких смертей.       Тянет на себя, заставляя сесть на его ноги и я замираю, совершенно не представляя, что нужно делать. Саламандра усмехается, ловит мой взгляд и мне кажется, что его ироничную усмешку можно почувствовать через этот, наполненный непонятной тоской, взгляд.       «Ты ребёнок ещё. Глупый, наивный, невинный» — слышу его голос у себя в голове. И каждое слово в моей голове он подкрепляет невинным прикосновением к волосам или поцелуем в уголок рта. И эти слова кажутся правильными и уместными. Всё верно. Я ребёнок, а он вампир, проживший не один десяток веков.       Кусает своё запястье, почти вырывая кусок плоти. На его брюки падает густая вампирская кровь, наполняя воздух привычным запахом леса, моря и жжёной травы.       «Пей»       И я пью, потому что так нужно и потому что его кровь, это нечто запретное. Как то самое яблоко в райском саду. Разве нормально желать её? Желать крови вампира, будучи человеком?       — Ненасытная.       И не знаю, осуждает он или поощряет. Да это и не важно, потому что снова целует слизывая собственную кровь с моих губ. Это ненормально, неправильно и…       — Сальгард, — шепчет в самые губы, вплетая пальцы в волосы на затылке. И я едва осознаю, что он хотел этим сказать, как он отстраняется, смотря на меня с какой-то юношеской игривостью. — Вот ответ на твой вопрос.       И тут то я начинаю понимать. Вопрос, который крутился на языке, но который я не успела озвучить.       «Как вас зовут?» — вопрос, который он услышал и понял раньше, чем я сама.