Чёрная кровь

      Я не умерла.       Я не умерла. Осознаю быстрее, чем вспоминаю произошедшее. Не умерла и не стала полуночной тварью. Осталась собой, если можно так сказать. Если застрять между сном и явью можно назвать «остаться собой». Передо мной стоит красивая темноволосая девушка, наверное, немногим старше меня самой. Её тёмно-карие, почти черные глаза, смотрят на меня с толикой восхищения, а ещё недовольства и грусти. Как будто я где-то успела перед ней провиниться. Она мне кого-то напоминает, но даже ума не приложу, кого именно.       — Ты заставила понервничать этого напыщенного вампира, — девушка усмехается, от чего на щеках появляются очаровательные ямочки. — Не волнуйся, нам удалось спасти твоё тело.       — Почему я здесь?       — Ты едва не умерла, так что придётся немного потерпеть, пока твоё тело восстанавливается, — девушка взмахнула рукой и за её спиной возник кованый стул, на который он с удовольствием села. Ведьма. Она определённо ведьма. Сильная. Очень сильная. Но на ум приходит лишь одно имя. Имя ведьмы, что давно умерла. Милейна? Нет и вряд ли её призрак, но тогда, кто? Господи Боже, у неё же была дочь, о которой рассказывал Ладислао.       — Вы ведь Тирей, да? — девушка одобрительно кивает, чуть приподняв острый подбородок. Гордая, как и подобает самой сильной и старой ведьме, хотя вряд ли её можно назвать старой. Скорее её душу. — И Саламандра пересёк море ради Вас?       — Как и всегда, когда ему нужна помощь ведьм. Так было при жизни моей матери и последние два тысячелетия моей. Может быть он самый сильный и древний среди своих собратьев, но когда он в отчаяние, то возвращается в Афины. В место, где всё началось, — Тирей замолкает, внимательно наблюдая за моей реакцией. Чего она ждёт? Страха? Вопросов? Может быть удивления? Нет, не будет ей этого. Да, Саламандра монстр, но им был не всегда. Его таким сделала долгая жизнь. — Ты не удивлена?       Отрицательно мотаю голову, на что ведьма снисходительно улыбается. Странная она, будто ждёт от меня какой-то оплошности. Будто проверяет, достойна ли я чего-то.       — Последний раз Он приходил ко мне восемьдесят семь лет назад, — вдруг начинает ведьма, подперев щеку кулаком. Взгляд её становится задумчивым, немного мутным от накативших воспоминаний. — Не думала, что он найдёт тебя так скоро, я надеялась пожить спокойно ещё несколько человеческих жизней.       Хочу спросить о чём она говорит, но не успеваю. Ведьма испаряется, оставляя после себя чёрный светящийся дым. Реальность смазывается, превращаясь в мутную серую пелену. Мне кажется, что я падаю. Проваливаюсь пропасть, но лечу бесконечно долго и не чувствую ничего, ни шума в ушах, ни свиста ветра. Падение. Если не в глубины Ада, то точно на самое дно какого-то неведомого мне мира. Мира, где я буду скитаться бесконечно долго, не чувствуя абсолютно ничего, до тех пор, пока тело не захочет принять мой дух назад.

***

      Первое, что ощущаю после пробуждения — пустота. Странная, совсем не напрягающая, приносящая только легкость и покой. Отчётливо помню, как медленно умирала, чувствовала, как жизнь по капле вытекает из тела, оставляя после себя чувство опустошенности и близости неизвестного. Первый порыв: проверить предплечье, кожа которого была вскрыта от узелка вен на запястье и до самого сгиба локтя. Повезло, что осталась жива. Наверное, не будь у Саламандры ведьмы под боком, я была бы мертва или стала такой же, как брат; вечно благодарной своему Создателю за спасённую жизнь, пускай и имеющей такую отвратительную форму.       Поднимаю взгляд и понимаю, что нахожусь в совершенно незнакомой комнате. По размерам и пятой части нет от той, что в доме Саламандры. Здесь едва умещается узкая кровать, комод и дверь, наверняка ведущая в коридор. С первой попытки сесть не получается, со второй и третьей тоже. Пятая венчается сомнительным успехом: сесть получается, но от этого немилостиво кружиться голова и начинает подташнивать. Не знаю, откуда у меня такое маниакальное желание показаться на глаза хозяину дома, но это желание не пропадает даже после неудачной попытки встать. Ощущать собственное тело непривычно, особенно после осознания произошедшего. Даже знать не хочу, сколько дней я провела где-то «между». Не хочу знать, насколько зол Саламандра и каким образом Тирей смогла удержать меня в этом мире. Слишком страшным оказалось осознание того, что меня заставили жить.       Поднимаюсь на ноги только с десятой попытки. Мир тут же переворачивается с ног на голову и только чудом умудряюсь ухватиться за стену, удержав себя в вертикальном положение. Ноги абсолютно ватные и не хотят подчиняться, каждый шаг — новая маленькая смерть. Тело начинает ломить и выкручивать, когда добираюсь до двери. Кажется, нервная система, запоздав, решила напомнить о нескольких днях в отключке и угрозе смерти. С трудом нажимаю на ручку и выхожу в коридор: совсем узкий, едва ли два человека разойдутся. Вперёд по коридору ещё три двери, а позади, перила винтовой лестницы, ступеньки которой ведут как наверх, так и вниз. Подавляю страдальческий стон и понимаю, какой тяжёлый путь мне предстоит проделать. Чертова винтовая лестница. Маленькая пытка, грозящая перерасти в перелом чего-то важно и лучше бы это был позвоночник или череп. Второй раз меня спасти точно не успеют.       На удивление спуск даётся мне не так тяжело, как первые шаги. Голова всё ещё болит и кружиться и непонятно: от крутизны спуска или от последствий своих решений; а может всё вместе. Так или иначе замираю на самой нижней ступеньке, попав в нечто напоминающее гостиную: диван, два кресла и камин. Дверь ведущая, быть может в библиотеку или кабинет, и арка, за которой виднеется край кухонного стола. Оттуда доносятся тихие голоса, и меня, как не парадоксально тянет именно туда. Шаг, второй, третий и вот я замираю в проёме. Вампир сидит за столом, пьёт что-то из кружки и смотрит пустым взглядом куда-то в стену, неизвестная мне женщина сидит на подоконнике с такой же кружках в руках, продолжает говорить что-то на неизвестном мне языке. Немного грубоватом и резком. Неужели немецкий? Очень похож.       — Тебе не стоило вставать, Элен, — говорит Саламандра неожиданно спокойным голосом, как будто это не я недавно пыталась покончить с собой. Женщина на окне усмехается, громко цокнув языком.       — Ты не ответил, — женщина намеренно переходит на другой язык, желая, чтобы я стала участником разговора. Голос кажется знакомым, но где я его уже слышала вспомнить не выходит. Она всё ещё сидит полубоком и всё что я вижу темные волнистые волосы, нос и плотно сжатые губы. — Где сейчас эта негодница? Ты же знаешь: без её крови я не могу открыть гробницу.       — Она ушла несколько недель назад, — вампир так же переходит на другой язык, очевидно, позволяя, стать частью разговора. — Нужна именно её кровь? Кровь её Дитя не подойдёт?       — Нужна кровь грешника, милый, — от обращения неожиданно вздрагиваю. Очень странно слышать такое по отношению к самому сильному и древнему вампиру. Саламандру это даже не задевает, он вообще никак не реагирует на происходящее, продолжая смотреть куда-то в пустоту. — В идеале нужна кровь Доротеи, но напомни мне, сколько веков она мертва?       — Больше двадцати, — хмуриться, хотя раньше таких явных проявлений эмоций за ним не наблюдалось. Саламандра, как будто, оживает. И это, самую каплю, пугает. — Хорошо, я найду её.       Только сейчас замечаю, что левая рука вампира почернела и как будто ссохлось. Пальцы стали неестественно тонкими, скрюченными. Чернота ползёт от кисти до середины предплечья, и очень напоминает останки какой-то не очень древней мумии. Он… он умирает? От одной мысли становится страшно. Этого не было, когда мы покидали Хельсинки. Определенно не было. Что же случилось с вампиром, пока я была где-то на пограничном рубеже?       — В твоих интересах, найти её как можно скорее, милый, — Саламандра шипит что-то неразборчивое на очередном незнакомом мне языке и тут же исчезает в чёрном пламени. Женщина переводит свой взгляд на меня и кивает на пустое место. — Присаживайся, тебе нужно поесть.       Женщина спрыгивает с подоконника и её лицо теперь становиться узнаваемым. Это Тирей. На добрый десяток старше, чем была в моём сне, но ведь никто не говорил, что ведьма не может менять свой облик, тем более в не настоящем мире. Несколько секунд мнусь, но всё-таки делаю несколько неуверенных шагов в сторону стола. Ведьма улыбается, подходит к плите, самой обыкновенной электрической, и поставив небольшой сотейник на конфорку, начинает копошиться в выдвижных ящиках в поисках чего-то. Гремит стекло и спустя минуту на стол опускается голубой флакон с мутной зелёной жидкостью. С сомнением смотрю на ведьму, но она лишь усмехается моей недоверчивости.       — Просто выпей, тебе сразу станет легче, — улыбается лишь краешками губ, но и этого хватает, чтобы поверить ей. Она внимательно наблюдает за мной, но стоит поднести к губам узкое горлышко, отворачивается к плите. Напевает что-то себе под нос, словно одна в этой комнате, а может и правда не считает меня кем-то существенным. Возможно, очередным живым трупом, которому суждено умереть по воле Чёрной Саламандры.       Ведьма ставит на стол глубокую тарелку с бульоном, а сам возвращается к домашним делам. Моет посуду, протирает столешницу, а когда заканчивает, забирает мою, только опустевшую, тарелку и ставит её в раковину. Домашность и нормальность атмосферы пугает до чертиков. Неужели это нормально? Сидеть на кухне древней ведьмы и не чувствовать страха или трепета?       — Как много ты знаешь, Элен? — неожиданно спрашивает ведьма, вновь взобравшись на подоконник. — Как много тебе рассказал, этот высокомерный вампир?       — Почти ничего, — пожимаю плечами, не имея причин это скрывать, да и ведьма, наверняка, спросила для галочки. Она, должно быть, и так всё знает. — Он рассказал мне о Дис и Корп, и о создание первого гибрида, но лишь в общих чертах.       — Хочешь узнать полную историю? — охотно киваю, не желая подавлять своё больное любопытство. Тирей улыбается, будто воспоминания доставляют ей какое-то удовольствие. Если верить Ладислао, её мать умерла из-за того, что нарушила баланс, а Тирей улыбает. Это пугает и наводит на не самый здоровые мысли. — Тогда я расскажу тебе.       Говорит так, будто это очередная сказка на ночь для глупого и совсем невинного ребёнка, а не история создания чудовища ещё большими чудовищами. Ведьма улавливает что-то в моём взгляде и улыбается с какой-то грустью и пониманием. Интересно, сколько ей было, когда Милейна провела запретный ритуал? Не думаю, что она была многим старше меня или Райана.       — Мне было лет семь, наверное, когда к матери пришёл вожак соседствующей с нами стаи оборотней, — ведьма хмурится, стиснув тонкими длинными пальцами свои согнутые в коленях ноги. Словно эти воспоминания причиняли ей адскую жалящую боль. — Его звали Спиридон. Он предложил маме безумную затею: соединить дух волка и сущность дитя ночи в одну. Мать долго упиралась, называла его безумцем и глупцом. Спиридон приходил в наш дом несколько недель, но так и не добился согласия, — Тирей водит пальцем по странному кулону на шеи, словно что-то обдумывает. Подбирает слова. А может просто бродит в закоулках своей памяти. — И однажды он привёл вампира, его аура была так сильна, что мне приходилось прятаться в своей комнате, каждый раз, когда он оказывался рядом. И мать согласилась. Потребовалась ещё неделя, чтобы её уговорить. Они долго обсуждали ритуал, выбирали место, фазу луны и условия. Ты же понимаешь, что это был запретный и тёмный ритуал, да? — киваю, хотя едва ли много понимаю в этом. Наверное, любой ритуал, связанный с созданием новой подлунной твари — противоестественен. — Они рассчитали всё до малейших деталей, выбрали волчицу для этого, а Саламандра обратил тридцать человек в качестве жертв и убил. Тридцать новообращенных вампиров. Ты, наверное, не представляешь, насколько это высокая плата. Например, для того, чтобы связать две души нужно всего пять… Ах, да, ритуал. Он провалился. Волчица не пережила обращение. Умерла той же ночью. Им пришлось ждать почти два года, прежде, чем установились подходящие условия. Спиридон предложил в качестве жертвы свою невесту. Безумец, не так ли? Он настолько верил в мою мать и Саламандру, что отдал её без страха и сомнений.       — Доротею?       — Верно, Элен. Ты очень догадлива, — усмехается, будто иного и не ждала. — Правда в том, что Доротея была не чистокровным оборотнем. Она была укушена в юности, думаю, это и стало ключом к успешному обращению. Обращение Доротеи длилось долгие тринадцать ночей. Но и на этом её несчастья не закончились. Доротея начала медленно и мучительно умирать и Саламандре пришлось отдать ей часть своей силы. Это сохранило ей жизнь на недолгие несколько веков её жизни.       — Часть силы? Как это?       — Сила вампира зависит от его внутренних качеств и непосредственно связана с понятием «души». Чтобы передать свою силу, нужно расколоть душу, — неужели этот вампир настолько хотел сохранить жизнь Доротеи, что отдал частичку себя ей? Или это было ради его «друга» Спиридона? Как много вопросов, на которые ведьма не сможет дать ответ. — Это сделало Доротею самым настоящим чудовищем. Даже тьма в Саламандре не способна побороть проклятую кровь его Дитя.       — О какой гробнице вы говорили? — не жду, что получу ответ. Ведь Саламандра никогда не отвечает на подобные вопросы. Но Тирей лишь снисходительно улыбается, но все же даёт мне ответ. И это не слабо удивляет.       — Гробница Саламандры, мать запечатала её кровью грешника, — пожимает плечами и смотрит куда-то за меня. Словно вот-вот там появиться кто-то. — Я могу только догадываться что там, но явно что-то древнее и тёмное.       Киваю, хотя совершенно не понимаю, что это может значить. Видимо, сказывается то, что она — ведьма, а я — человек. Тирей ещё долго сидит, погруженная в свои мысли, а потом говорит что-то о том, что ей нужно отлучиться и уходит, предварительно огородив дом каким-то мощным защитным заклинанием.       Следующие две недели пролетают поразительно быстро и однообразно. Постоянно сижу в библиотеке и пытаюсь найти хоть что-то о Саламандре, Совете вампиров и гибридах. Но у меня нет того чудесного браслета или переводчика под рукой, поэтому приходится довольствоваться книгами на своем родном языке. Художественная литература и бульварные романы — все, что смогла мне предложить библиотека Тирей. И это удручает, неужели мне настолько не везёт?       Поздним вечером выбираюсь из библиотеки, уловив в воздухе запах яблочного пирога. Тирей кружит по кухне, напевает какую-то глупую и странную песенку и даже не замечает меня, окрылённая чем-то. Не понимаю, ровно до того момента, пока на плечи не начинает давить сразу две знакомые ауры. Тяжелые, мощные и пугающие до дрожи в коленях. Так вот почему Тирей так довольна? Она знала о их приходе? И неужели Арндис та, чья кровь способна открыть гробницу?       Арндис появляется на кухне спустя несколько минут. Зевает, словно её только что разбудили, и протягивает руку к ещё горячему пирогу. Ведьма легонько шлёпает её по пальцам и ставит перед нами дымящиеся кружки с чаем. Ещё одну она ставит напротив Арндис. Туда, вероятно, сядет Саламандра. Если придёт. Стоит об этом подумать, как на кухню заходит вампир, совсем по-человечески, прячет руки в карманы брюк и останавливается около окна, облокотившись на стену. Его взгляд упирается в профиль Арндис и я вновь удивляюсь их поразительному сходству. Как брат и сестра, ей Богу.       — Садись за стол, полагаю, разговор не из лёгких, — Тирей укоризненно смотрит на Саламандру и он, закатив глаза, садиться за стол. Чувствую себя до ужаса неловко в обществе этих древних созданий. Почему-то нет логичного страха или мандража, лишь лёгкое любопытство и смирение с неизбежным.       Ведьма осторожно начинает разговор о гробнице. Прощупывает почву, так словно два вампира могут в любой момент вцепиться друг другу в глотки. Хотя, так и будет. В памяти всё ещё живы воспоминания о их схватке в моей ванной. Из-за какой-то мелочи едва не убили друг друга, а тут что-то куда более серьёзное, чем попытки Арндис себя развлечь. Слушаю их вполуха, просто потому что не понимаю ровным счётом ничего из слов Тирей. Зато понимает вампирша. Её взгляд становится жестче и после очередного упоминания Доротеи, вампирша просто ударяет ладонями по столу. Рычит и шипит, но её злоба направлена лишь на одно существо в этой комнате. На Саламандру.       — Сколько ещё, скажи мне… Сколько ещё ты будешь нас мучить? — шипит почти отчаянно, сжимая пальцы в кулаки. — Тебе мало смерти матери? Хочешь и меня в гроб загнать?       Доротея мать Арндис? Тогда… Тогда многое сходится. Странный разговор с оборотнем, злость на Саламандру и холодная отстранённость от мира вампиров и оборотней. И то воспоминание о её матери. Господи, да мне даже жаль её становиться настолько, что злость на Саламандру едва не начинает плавить внутренности.       Вампир лишь вздыхает, словно не первый раз слышит этот разговор. Словно за столько веков устал от упреков и злости. Будто не он виноват том, что Арндис бессмертное Чудовище.       — Это последняя моя просьба, Арндис, — говорит непривычно мягко, будто успокаивает ребёнка. Я сотни раз видела, как так делала Эшли, когда Райан был злым и расстроенным. Абсурдность новой теории вышибает все законы понимания и здравого смысла. Хочется спросить прямо сейчас — в лоб. Чтобы не было уверток и недомолвок. Но здраво понимаю — нельзя; только не сейчас, когда всё и так держится в хлипком равновесии. — Скоро всё закончится.       — Я слышу это уже много веков, — качает головой, словно не верит. А может и правда не верит. Сложно их понять. — Ты можешь поклясться, что всё закончится раз и навсегда?       — Клянусь, — не медлит, нет даже секунды замешательства. — В этот раз ритуал завершится.       Очередной ритуал. Что-то совсем далекое от меня и моих познаний. Вне пространства и времени, словно и не здесь вовсе. Вампирша хмурится, словно не верит и не хочет этого делать. Её можно понять, раз уже несколько столетий она слышит пустые обещания. Я бы не верила, наверное. Сколько бы не клялись и молили поверить.       — В последний раз.       — Тирей, Элен в состоянии пойти с нами? — обращается к ведьме, словно не было вспышки гнева Арндис. Ведьма пожимает плечами, хмурит тонкие брови и спустя десяток секунд кивает. Не знаю зачем я ему, но заранее готовлю себя к худшему. Идеи Саламандры ничем хорошим для меня не заканчиваются. — Отправимся сегодня ночью.       Киваю, как китайский болванчик. Молча утыкаясь в кружку с остывшим чаем и думаю. Думаю ни о чем и одновременно обо всем. Слишком много всего навалилось и так много вопросов, на которые нет ответов. Тирей ушла почти сразу, ссылаясь на то, что ей нужно подготовиться к взлому печати, Арндис хмуро посмотрела на вампира рядом со мной и прошипев несколько слов на неизвестном мне языке удалилась. Саламандра бросил ей что-то в ответ на том же, грубом и немного картавом, языке вдогонку да замолчал. Кошусь на руки вампира и замечаю, что поражённая проклятием рука стала выглядеть ещё хуже. Чернота протянулась до середины плеча, а сама рука ссохлась до костей. Не знаю, что приключилось с вампиром, но это явно сильного его зацепило. Он как будто стареет за прошедшие тысячелетия, хотя не должен, ведь он бессмертен. Так ведь? Вампиры же бессмертны?       — Скоро ты все узнаешь, Элен, — голос привычно холоден и спокоен. Это давно не пугает и не тревожит. Воспринимаю Саламандру как данность и периодически забываю, что он самый древний и сильный вампир. — Наберись терпения.       Мысленно соглашаюсь и поднимаюсь на ноги, чуть отодвинув стул назад. Но не успеваю даже понять, что произошло, как в ушах начинает шуметь, тупая боль обжигает затылок и спину. Вампир просто швырнул меня к стене, как тряпичную куклу. Ничего не вижу, в глазах темно, а в ушах адский шум. Чувствую лишь холодное дыхание на своей шеи и уже знаю, что сейчас будет. Трудно не понять.       Клыки входят под кожу резко, с привычным хрустом, ударяющим по всем нервным окончаниям кувалдой. Пьёт медленно, словно растягиваетесь удовольствие. Должно было стать хорошо, но чувствую лишь боль, что затопляет сознание с каждой секундой. Глаза начинает щипать, соленые капли текут по щекам, шее и наверняка достигают губ Саламандры. Отрывается от шеи, слизывает кровь с собственных губ и когда кажется, что хуже быть не может, он кусает снова. Ниже, там где нет крупных вен и артерий, где кровь вряд ли будет течь охотно. Кусает и словно наказывает. Ставит на место без слов. Вместо привычной и такой желанной эйфории — боль, разрывающая мозг на мелкие кусочки.       «Ты принадлежишь мне. Я не дам тебе умереть и не позволю никому причинить тебе вред.» — гулко стучит в висках пропитанный властью голос. Непривычно живой и злой. Словно события последних недель заставили этого древнего вампира вспомнить о существование эмоций. Таких неправильных для него. Они делают его слишком похожим на живого человека. Так не должно быть, только не с ним.       «Не бойся своих желаний.» — шепчет чужой, пропитанный непонятными мне эмоциями, голос, подобно змею-искусителю. Толкает за грань, хотя нет никакого желания покинуть «светлую сторону». Кажется, что падать ниже некуда. Кажется, желать укуса вампира и млеть от его прикосновений верх грехопадения. Но здравый смысл кричит, что это совсем не так.       Крик. Вздрагиваю, испугавшись собственного голоса. Это боль прошила все тело от головы до пят. Просто Саламандре скучно: он грызёт меня заживо. Оставляет по всему телу следы своих клыков. Меланхолично наблюдаю за ним, перестав воспринимать все его действия. Больно, да. Но хуже уже было. Слезы текут по щекам — не только рефлекс тела, но и обида и злость. Последние такие не уместные — я жертва; игрушка в руках тысячелетнего монстра. Никто не обещал мне трепетную и нежную любовь. Мне вообще ничего не обещали.       Под веками вспыхивают алые кляксы. Тело едва ли слушается, но все равно удаётся уловить привычный и родной запах моря и костра. Холодные губы касаются моих и это кажется настоящим безумием — пить кровь вампира именно так. Бороться за жизнь и умирать с каждым мгновением. Это кажется нереальным. С трудом поднимаю налитые свинцом веки и замираю, попав в плен холодных голубых глаз. И кажется проваливаюсь в них, почти в буквальном смысле.       Это случилось снова. Очередное ведение, выжигающее под веками цветные пляшущие картинки.       Напротив пышущий жаром костёр и сваленное, грудой ненужного металлолома, оружие, прямо около ног существа, глазами которого я стала. По другую сторону огня, прямо на голой земле, сидит древняя старуха, кажется, она намного старше той, которую я встретила в Афинах. Женщина смотрит в пламя костра, что-то шепчет, едва размыкая тонкие сухие губы, а в пальцах крутит нить с крупными бусинами, сильно похожими на современные чётки. Наконец-то старуха открывает рот и я понимаю, кто это, ещё до первого слова.

      «Тьма идёт за тобой пятам,       Бессмертное тело вернётся в свою ипостась.       Невинное дитя станет палачом.       Огненная ящерица испустит последний вздох,       И проклятый палач на трон взойдет.»

      Безумный смех древней ведьмы резонирует внутри черепной коробки. И этот смех становится последним, что я слышу, прежде, чем сознание поглотит тьмы.

***

      Не знаю, что движет Саламандрой, но он всё-таки взял меня с собой. Над головой черное небо с миллиардами звёзд, под грязными облаками, а перед глазами непроглядная тьма, которую немного рассеивает пламя древнего вампира. В воздухе приятно пахнет хвоей, потому что именно хвойные леса покрывают склоны горы, к которой мы направляемся. Или гор. Никто из присутствующих так и не сказал, куда мы направляемся.       Тирей и Арндис о чём-то переговариваются на неизвестном языке, и Саламандра, очевидно, понимающий их, иногда приподнимает уголки губ или вклинивается в разговор. Выглядят как старые друзья и никак иначе.       В висках гулко стучит кровь, а картинка перед глазами иногда начинает вертеться как в центрифуге. Тирей не стала использовать свои силы, чтобы помочь мне восстановиться, сославшись на то, что не знает, сколько сил потребуется для снятия печати с гробницы. Кровь Саламандры не помогла, а Арндис даже не предлагала свою помощь. Ее мысли, скорее всего, были в тот момент далеко от нас.       Очередной порыв ветра заставляет поежиться. Вампиры не мёрзнут, а ведьма и вовсе греет себя сама каким-то заклятием. На мне несколько слоёв тёплой одежды и горнолыжный костюм, но даже это меня не спасает. Мы идём ночью, прямиком в горы, ещё и зимой. Если я подхвачу здесь пневмонию — знаю кого винить. Потому что мне здесь совсем не место.       Образ Милейны, умирающей и потерявшей трезвый взгляд на мир, отпечатался на подкорке, как клеймо. Её, едва ли, понятное бормотание, больше похожее на набор предложений, раз за разом воспроизводится в голове. Как мантра. Словно это даст ответ на все вопросы. Одно ясно наверняка — пророчество, или чтобы это не было, весьма противоречиво. И не понятно: ведьма использовала аналогии или имела ввиду то, что говорила. Дитя: обращённый? Или же обычный молодой человек? Палач: убийца или же просто вампир? И эти слова про истинную ипостась… Должно быть только Саламандра и понял их смысл. Если понял… за несколько тысячелетий трудно было не понять, раз он пережил буквально всех. И своего Создателя и своих Дитя, если таковые ещё остались.       Неожиданно ведьма вскрикивает и замирает, схватившись за голову. Застигнутая острым приступом мигрени или чего-то подобного. Даже в тусклом свете огня вампира вижу, как вены на ее руках пульсируют и кажется, начинают чернеть. Тирей беспомощно сжимает и разжимает кулаки, словно это должно помочь, и опускается на колени. Вампирша смотрит настороженно, в знакомом жесте отводит правую руку в сторону, готовая в любой момент призвать свой меч. И только Саламандра не удивлён, он останавливается, смотрит на нас равнодушно и утомлённо, хотя могу поклясться, что он тоже вздрогнул, когда ведьма закричала. Слишком близко стою к нему и вижу, как пульсируют вены под алебастровой кожей и как ссыхается проклятая рука. Это выглядит по настоящему жутко, будто ожившая картинка из очередного мистического триллера; но самое страшное, что это все происходит в реальном мире и не исчезнет, если зажмурить глаза и ущипнуть себя по-больнее.       — Ты, чертово чудовище, что там спрятал?! — Тирей перестаёт корчиться от боли, но все ещё сидит на холодном камне, покрытом толстым слоем снега и льда. — Своих Создателей?!       — Нет, — отвечает усмехнувшись и мне почему-то отчаянно хочется заглянуть в его голову. Потому что этот взгляд знаком до ломоты во всем теле. Он вспоминает, бродит в лабиринте памяти и, наверняка, мысленно находится внутри гробницы. Ловит мой взгляд и скалится, чуть качнув головой. И плевать на его присутствие в моей голове, куда важнее это почти человеческое проявление эмоций. Словно чем ближе мы к пункту назначения, тем живее он становится. И это наблюдение выбивает почву из-под ног похлеще, чем неизвестная сила у Тирей.       — Что там? — спрашивает Арндис, непривычно тепло. Словно перед ней Райан, а не ненавистей ей вампир. Создатель ее матери; существо, обрекшее и ее тоже на существование в подвешенном состоянии всю бессмертную жизнь.       — Скоро узнаешь, — отвечает в той же манере, но это не удивляет вампиршу, она лишь усмехается, словно понимая его без слов. Далеко не в первый раз. — Но не гарантирую, что тебе понравится.       Больше они не разговаривают. Тирей наконец-то приходит в себя и поднимается на ноги. Вижу, как кровь в ее венах все ещё пульсирует, словно отзывается на зов, и если приглядеться, то вена на виске Арндис тоже ходит ходуном. Кровь этих проклятых существ резонирует с содержимым гробницы. И это пугает. Словно я лишняя в этом проклятом кем-то или чём-то трио.       Не знаю сколько мы идём, но чем выше мы оказываемся, тем становится тяжелее дышать, а холод пробирает до самых костей. Тирей едва сохраняет своё самообладание и периодически останавливаться, чтобы перебороть острый приступ боли. Пламя и кровь Саламандры отзывается на зов охотнее всего; кровь буквально кипит под его кожей, а пламя с каждым шагом начинает гореть ярче. Как игра в «горячо-холодно». И его огонь служить проводником и ориентиром. Как будто вампир и сам точно не знает, где его так называемая гробница.       Не знаю, сколько проходит времени. Сложно понять, когда вокруг однообразный пейзаж, а в голове полная неразбериха. Просто в один момент пламя начинает разгораться ярче, будто пытается взорваться, подобно сверхновой. Тирей шипит ругательства, но заставляет себя смотреть на неровную поверхность скалы. В ярком свете пламени видно, как сильно ее вымотала дорога до гробницы: кожа стала почти серого цвета, под глазами залегли чёрные тени, губы потрескались и ссохлись, а кровь в венах потемнела до аспидного цвета.       — Не знала, что моя мать так хорошо владела чёрной магией, — проводит рукой по скале, ищет какую-то брешь в защите. Оказавшись так близко тоже начинаю чувствовать силу, скрытую за толстым камнем и древним заклятием. — Нужна плата. Арндис, дай свою руку.       Вампирша понимающе кивает, оголяя скрытое под водолазкой предплечье. Тирей не глядя выхватывает спрятанный в набедренных ножнах кинжал и несколько раз проводит лезвием от запястья до локтя. Глубокие раны начинают обильно кровить и густая чёрная кровь заливает снег и камень под нашими ногами. Тирей окунает пальцы прямо в раны и от этой картины становиться дурно. Слишком страшно, мерзко и запретно. Хочется отвернуться и зажать уши. Не видеть и не слышать этого всего. Не видеть, как Тирей рисует непонятные символы на стене вампирской кровью, читая какое-то древнее и тёмное заклинание.       «Смотри Элен.» — приказываете голос вампира, а его руки сжимают мои плечи, не позволяя отвернуться. Его слова действуют почти гипнотически, и с каждым новым словом и символом что-то во мне умирает, разрывается, превращая меня в живую куклу. Сосуд без эмоций. И это странно. Словно гробница высасывает мои эмоции и жизненные силы.       Ведьма замолкает, несколько секунд длится гробовая тишина, а затем раздаётся оглушительный гул, с которым покрывается рябью и рушится часть скалы. Арндис удивлённо приподнимает брови, Тирей кричит, падая на колени, а Саламандра смеётся, словно последние крупицы человечности исчезли вместе с печатью. А у меня нет сил на удивление; позже я сойду с ума и буду биться в истерике, но сейчас мне плевать. Только слабая нотка любопытства все ещё держит меня на плаву.       Вампир не ждёт, пока все придут в себя. Заходит в пещеру первый и исчезает в её недрах. Арндис помогает Тирей подняться, закинув ее руку себе на плечо, и хватает меня за запястье, буквально утягивая за собой. В ее голубых глазах непривычный азарт и интерес. И это неожиданно успокаивает; ещё несколько месяцев назад я бы испугалась, увидев такое сочетание эмоций, но сейчас это кажется уместным и нормальным.       Проход ведёт глубоко внутрь горы. Мы идём по крутому спуску не больше десяти минут и замираем, когда на выходе из туннеля появляется свет. Сразу же попадаем в высеченную прямо внутри скалы комнату; её стены исписаны незнакомыми рунами и странными рисунками. Первое что бросается в глаза: четыре хрустальных саркофага на высоких каменных столах, расположенных в комнате полукругом. Лишь одно тело закрыто крышкой, но Саламандра склонился не над ним. На камне, под каждым саркофагом — кроме одного — высечены грубые, косые руны. Арндис почему-то ахает, и подбегает к ближайшему от входа телу. Тирей, оказавшись около меня любезно переводит написанное, но едва ли сама может сдержать дрожь в голосе:       — Арндис. «Связаны кровью и духом», — Арндис? Что это значит? Чьё тело лежит в этом хрустальном гробу? — Альвар. «Верный друг и союзник». — наблюдаем за вампиршей, но она ничего не говорит, лишь заворожённо смотрит на тело некой «Арндис». — Доротея…       Ведьма не успевает закончить. Вампирша бросается к гробу своей матери и зажав рот рукой оседает рядом, словно не ожидала этого. В ее глазах стоят слезы, а руки, да и всё тело трясёт. Как такое может быть? Ведь Доротея умерла намного позже Милейны. Как тело попало в запечатанную гробницу?       — А теперь объяснись! — неожиданно грозно рычит ведьма, посылая в вампира искрящийся сгусток света. Вампир, замерший около гроба некого «Альвара» отбивает атаку и отходит в сторону. — Что это все значит?!       — Твоя мать поняла все без подсказок, — усмехается, отходя к последнему гробу. На его губах играет непривычная мягкая улыбка. Это выглядит странно и пугающе.       — Что. Это. Значит. — голос у вампирши совсем тихий. Словно из неё выкачали все силы. Сейчас она кажется как никогда хрупкой и уязвимой. Разбитой, потерянной и ещё черт знает какой. Такой живой. — Пожалуйста, можно без твоих чертовых игр. Хоть раз за всю мою долгую жизнь…       Арндис оказалась сломленной. Всего два хрустальных саркофага сломали вампиршу, которую не сломала собственная уникальность, вкупе с проклятой и грешной кровью, долгие века жизни и не одна смерть собственного Дитя.       И тут как тумблер щёлкает. Пазл складывается мгновенно. Так, будто и должно быть. Схожая внешность двух самых древних вампиров, то воспоминание Арндис и тело Доротеи, спрятанное в хорошо защищённой гробнице. Их доверие друг другу и ненависть. Все было так очевидно.       «Молодец, Элен. Ты разгадала самую сложную загадку.» — слышу его смех и чувствую фантомную руку на своих волосах. Словно он стоит напротив и гладит по голове, как послушную ученицу. Все было настолько просто, что казалось невероятным.       Я считала Арндис — Дитя Чёрной Саламандры. Но именно сейчас все стало очевидным. Арндис— дочь Доротеи и Саламандры. На четверть оборотень и на три четвёртых вампир. Ребёнок проклятых созданий.       — Я чувствую здесь древнюю магию. Кто-то построил это место для тебя, Ящерица, — ведьма усмехается, словно поймала вампира на крючок, но Саламандра будто этого и ждал.       — Верно, — кивает, чуть нахмурившись. — Этот склеп создал элементаль земли ещё задолго до твоего рождения.       — Кто они? — Тирей сама прямота. И эта черта характера древней ведьмы кажется мне по-своему очаровательной.       — Они — моя семья, — говорит без обиняков и неожиданно ласково. — Арндис была моей младшей сестрой и тебя, — вампир обращается к «другой» Арндис; до последнего не могу и не хочу назвать её его дочерью. Слишком дико звучит. — Я назвал в её честь, — подходит к саркофагу своей сестры и нежно проводит по её волосам. Вот уж не знаю, сохранилась она потому что была вампиром или потому что Саламандра нашёл способ сохранить тело смертного человека. — Арндис отдала свою жизнь за меня. Пошла наперекор судьбе, ведь именно ей пророчили жить вечно. Она была такой же ведьмой как и ты, Тирей, как Милейна и даже Ран. Но даже будучи великим элементалём она умерла бесславно; от руки вампира.       — Только не говори, что она из того самого поколения элементалей… — ведьма в неверие поджимает губы и смотрит на Саламандру со страхом и неверием. Будто живую легенду увидела. — Неужели ты настолько стар?..       — Может быть… — усмехается, понимая о чем она толкует. Да и сложно не понять. Арндис тоже понимает их и смотри на своего родителя с непонятной мне жалостью.       — А Альвар? — вампирша обхватывает себя за плечи, словно пытается защитится от чего-то. И этот совсем человеческий жест совсем выбивает из колеи. — Твой сын или…       — Младший брат. Он был младше нас с Арндис на несколько лет. И Альвар прожил довольно долгую жизнь. Смерть настигла его незадолго до моего знакомства со Спиридоном.       — Знаешь, Ящерица, мне не даёт покоя целый ворох вопросов, — ведьма выпрямляется, словно нахождение здесь не вытягивает из неё все силы. Расправляет плечи и высоко вскидывает подбородок. — Зачем было запирать гробницу, если ты спокойно можешь сюда входить? И если твоя сестра-близнец, не отпирайся, это так, была из того поколения элементалей, то и ты тоже. А если так, то тебя не должно быть здесь! Ты должен быть мертв уже несколько десятков веков!       — Что ты знаешь о по-настоящему чёрной магии, Тирей? — усмехается зло, надменно. И явно со знанием дела. И я впервые вижу его таким живым. Словно это место заставляет его проявлять эмоции. — Да ты права. И я и Арндис из поколения элементалей, что не побоялись запачкать руки в кровавых ритуалах. «Evig morke» — ныне забытое и стёртое из всех источников. Что ты знаешь о таком колдовстве, самая сильная ведьма нашего времени?       Арндис выглядит такой же шокированной и напуганной. Она, как и я, совсем не понимает почему Саламандра так взъелся на Тирей. И она так же не понимает, что не так в существование этого вампира, а если и понимает, то совсем не понимает как так вышло, что он ещё в этом мире.       — Вы же не… — шепчет, отступив на несколько шагов назад. Словно пытается убежать от настигшего ее осознания. — Нет, вы посмели.       — Верно, — кивает, оскалившись. Его голубые глаза как никогда живые, его переполняет чувство превосходства и какого-то темного торжества. Словно он уже не одно столетие хотел рассказать эту историю.       — В закрытом саркофаге твоё настоящее тело, да, Саламандра? — вампирша поднимается на ноги и обойдя отца по большой дуге оказывается около последнего гроба. — Оно бессмертно и неуязвимо и ты не можешь умереть по чьей-то воле. А это тело, — она указывает рукой на его искажённую проклятьем руку и фыркает, — Оно уже не выдерживает твоей силы.       Совсем перестаю понимать что здесь происходит. Саламандра был человеком. Даже не так: он был магом; древним, сильным и одаренным. И Тирей единственная понимает — как он стал вампиром. Что они с сестрой такого сделали, что заклинание, упомянутое им, стёрли со страниц истории? И Арндис тоже понимает многое. Словно давно все поняла — нужны были только доказательства. Только я одна не понимаю что здесь происходит и не могу понять. Я не похожа не на древнюю ведьму или вампира. Мне всего семнадцать и я совсем не понимаю, зачем здесь нахожусь.       — Evig morke, asken min, — едва эти слова слетают с его губ, как совсем рядом раздаётся крик Тирей. Её тело падает на холодный пол, а душа явно покидает тело. Тьма окутывает тело Саламандры, неведомая сила открывает крышку хрустального гроба, разбивая ее вдребезги, и чёрный туман заполняет все вокруг. Буквально чувствую эту тёмную, страшную силу и сама оседаю на холодный камень. Чудо, что ещё остаюсь в сознание. И когда тьма начинает сгущаться внутри гроба, замечаю чёрные кости, лежащие около ног Арндис.       Не успеваю понять, что произошло. Перед глазами мелькает чёрная тень и последнее, что отпечатывается в сознание: абсолютно безумные глаза, налитые кровью.