Women in History

      На следующее утро Амадей сообщил Шарлотте и Луи, что должен уехать по делам на три дня, и если влюблённые хотят остаться и подождать его, то дом в их полном распоряжении. Разумеется, они с охотой приняли это предложение.       Эти три дня представлялись героям по-настоящему райскими, и, в целом, так и было. Они никогда ещё не чувствовали себя такими свободными с момента бегства из Рамбуйе. В особняке Амадея их никто не мог обнаружить, так как он был окружён высокими стенами. Прислуги, которая могла донести на принца и художницу, тоже не было: весь дом был обителью магии. Еда появлялась сама по себе, буквально из воздуха, причём это всегда были именно те блюда, которые желали влюблённые. Дом словно читал их мысли, и стоило им возжелать чего-то хотя бы у себя в голове, – и оно тут же появлялось. Когда Шарлотта думала о том, как бы им украсить запустевший двор, она услышала шорох, доносящийся с улицы, и через мгновение, выглянув в окно, она увидела там именно то, о чём мыслила буквально несколько секунд назад.       В доме Амадея все тревоги, проблемы и переживания, все тяжёлые мысли и страхи, всё растворялось. Было неясно, само ли всё это происходило, или Амадей так возжелал, но буквально каждая магическая вещь, каждый кусочек волшебства словно заставлял влюблённых забывать об их планах, о розыске, о той неопределённости и запутанности, в которой они находились; о стражниках, которые преследовали их, где бы они не находились; о таинственной рыжеволосой даме, которая спасла их в Марселе; о тревожных словах Амадея «не так просты, как кажется», и о многом-многом другом. Магия опьяняла, одурманивала, блокировала критическое мышление. Подобно хорошему вину, она заставляла забыться, она вводила в состояние эйфории, когда все заботы кажутся ничем.       На второй день их пребывания в «раю» герои услышали какой-то шум со стороны улицы. В это время Людовик и Шарлотта находились в своей спальне. Их окна выходили как раз во двор и влюблённые увидели двух стражников и старика, с которым они громко спорили. Слегка отворив окно, принц и художница могли послушать разговор: —Старый болван! –кричал один из стражников, толстый бородатый мужчина. –Ты вообще знаешь, чей это дом? Ты что, не видишь флаги на крыше? —С-сейчас многие уважаемые граждане вешают на свои дома флаги в качестве знака почёта, я не знаю, г-господин… —Да, но не все граждане живут в огромных четырёхэтажных домах, придурок! – влепил старику пощёчину второй, более стройный и высокий страж. – Это дом губернатора Милана! С какой стати ему прятать у себя французского принца? Услышав эти слова, Людовик вздрогнул, а по его телу пошли мурашки. Его стало бросать то в жар, то в холод—даже в доме у самого уважаемого человека Милана они не могли чувствовать себя в полной безопасности! —Я не сумасшедший, чтобы вламываться в особняк человека, способного одним взмахом руки отрубить мне голову! –продолжал первый стражник. –У Массимо всё напичкано колдовством, ведьминскими штуками! Эх, знал бы мой дед-инквизитор… —Н-но я правда видел девушку во дворе, господин, –промямлил старик, –она были точь-в-точь, как на плакатах, господин! Если все слухи верны, то она точно путешествует вместе с французским наследником! —Да где ты только раскопал эти никчёмные плакаты, старый кретин?! Ты напрасно тратишь наше время! В этом проклятом доме столько черни, что можно кого угодно увидеть, будь оно всё неладно! Я за эти ворота и ногой не ступлю, клянусь Богом! —Видишь? –высокий стражник несколько раз едва-едва стукнул рукоятью своего аркебуза. –Никого нет дома. Должно быть, губернатор уехал. Пошли отсюда! —Но вы же даже не постучали… —Тебе сказали, валим отсюда! –стражи толкнули деда и ушли вместе с ним прочь. Луи и Шарлотта ещё несколько минут молча смотрели в окно, опасаясь, что стражники вернутся. Но ничего не произошло—на улице всё так же шелестели желтеющие листья, с главной городской площади доносились голоса толпы и звон колоколов Миланского собора. —Что ты делала на улице? –спросил Людовик слегка дрожащим голосом. —Если бы я сама помнила…Должно быть, смотрела, что случилось с нашим двориком. —Разве я не предупреждал тебя, чтобы ты ни в коем случае не появлялась за дверьми дома? –спросил Луи на повышенных тонах. —Говорил, но…–начала Шарлотта. —Что значит «но»?!–перебил её принц. –Ты понимаешь, что нас чуть не поймали из-за тебя?! А если бы ты и сейчас любовалась чудным двориком? Да нас бы уже схватили и отправили в Париж! При чём меня к моей сумасшедшей матери, а тебя, в лучшем случае, в тюрьму! —Да с чего ты так взбесился? Это было один раз, и, как видишь, всё равно никто и близко не хочет подходить к этому особняку! —С чего я так взбесился? Может с того, что мы находимся в доме, напичканном магией, у самого важного человека в этом чёртовом городе, а нас всё равно могут найти просто потому, что тебе захотелось взглянуть на волшебные цветочки, выросшие из-под земли потому, что ты сказала пару словечек у себя в голове! Даже мощнейшая магия не может спасти людей от их собственных оплошностей! –Людовик почти перешёл на крик, а Шарлотта насупила брови и сделала грозную гримасу: —Знаешь, может быть, скажи ты мне о свойствах магии чуть раньше, я бы и не допускала никаких оплошностей, но ты же был чересчур занят, да? —Да, спасением наших жизней, если ты не заметила! —Ну вот и спасай свою жизнь дальше, а о своей я позабочусь сама, спасибо! Шарлотта направилась к двери из комнаты, а затем, резко развернувшись, сказала: «Я рада, что волшебство вскружило тебе голову настолько, что ты готов сидеть в четырёх стенах хоть всю свою жизнь, да только мне это не по душе, уж извини!». После этих слов художница покинула спальню, оставив дофина в гнетущем одиночестве. Он слышал, как она громко топала по лестнице вверх. Принц почувствовал угрызения совести и побежал за любимой, но внезапно лестница после второго этажа исчезла: должно быть, Шарлотта пожелала, чтобы Луи не трогал её в ближайшее время, и дом тотчас исполнил её желание. Поэтому дофину не оставалось ничего, кроме как идти вниз, в гостиную.       Здесь, в отличие от всего остального дома, ничего так и не поменялось. Кажется, Амадей категорически не хотел, чтобы магия затрагивала эту комнату. Луи казалось, что всё дело в той женщине, которая по-прежнему глядела на мир со своего портрета над камином. Луи мог рассмотреть её повнимательнее, и она оказалась очень красивой. У неё была очень подтянутая и стройная фигура, и во всех изгибах её тела виднелась грация вперемешку с твёрдостью. Она была обладательницей одного из самых красивых лиц, которые только видел Людовик. У неё были карие глаза, идеально гармонирующие с цветом её кожи: она была достаточно смуглой, скорее всего, испанкой либо итальянкой. Её брови были слегка приподняты, из-за чего взгляд казался надменным, словно она привыкла смотреть на всех свысока. Её рыжеватые волосы до плеч были немного растрёпаны и откинуты назад, словно ветер развевал их. Из-за этого портрет казался невероятно живым, чуть ли не движущимся, и Людовик бы ничуть не удивился, если бы эта женщина внезапно с ним поздоровалась.       Луи подошёл к портрету поближе, смотря прямо в глаза рыжеволосой красавице. Ему на мгновение почудилось, что она ему подмигнула. Он протёр глаза и заметил маленький кусочек бумаги, торчащий из-за рамы картины. Дофин вытащил его, и это оказался уголок конверта. Любой другой человек постыдился бы читать чужие письма, но в этот момент любопытство одержало верх над принцем. К тому же, в королевское воспитание не входили такие правила приличия. Так что Людовик достал конверт, и, как оказалось, за картиной было около дюжины таких же. На всех была печать с гербом Милана, и везде она была уже вскрыта, значит письма отправлял Амадей. И хоть на всех был один и тот же адрес—Мадрид, Испания, они каким-то образом были у Массимо, что означало только одно—кем бы ни был получатель, он раз за разом вскрывал конверт, читал написанное, и посылал обратно отправителю. Луи достал письмо из самого первого конверта, угол которого и привёл его к такой интересной находке. Дофин всмотрелся в корявый, слегка прыгающий и дрожащий почерк, по всей видимости, принадлежавший Амадею. Луи открыл самое последнее письмо, и начал читать: Милая Софи, Я столько раз писал тебе, что уже сбился со счёту. Почему ты не отвечаешь мне? Почему отправляешь обратно все мои письма? Вероятно, я уже совсем надоел тебе, надоел со своими признаниями и откровениями, но поверь мне, мои чувства, вспыхнувшие много лет назад, так и не угасли, любовь моя. Ты ведь помнишь, ты прекрасно помнишь тот самый день, и ты до сих пор помнишь меня, коль читаешь все письма, что я неуклонно шлю тебе не первый год. Я прошу, нет, я умоляю тебя, Софи, ответь мне. Расскажи, как ты, расскажи, что происходит в твоей жизни. Софи, я скучаю по тебе, я заперт в этом городе, как в клетке с тех пор, как меня отослали сюда из Мадрида. И каждый день я мечтаю вернуться. Мечтаю вновь лицезреть Эскориал, прогуляться по Пуэрта-дель-Соль, мечтаю вновь увидеть тебя… Нам было так хорошо вместе, Софи, прошу, позволь мне вернуться к тебе, позволь взглянуть в твои глаза и отыскать в них те чувства, которые я нахожу в себе с самого нашего детства. Но я теряю надежду, Софи. Я начинаю думать, что больше никогда тебя не увижу. Я столько раз просил твоей аудиенции, и каждый раз меня ждал отказ. Почему? Прости меня за всё зло, что я причинил тебе тогда, в Португалии. Умоляю, ответь мне, дай мне всё исправить, дай сделать тебя счастливой вновь… Я люблю тебя. Люблю, и никогда не устану повторять это. Твой раб, твой пленник, твой самый покорный слуга, Амадей       Закончив читать, Людовик остался в смятении. Он чувствовал себя вторгнувшимся в самые тёмные секреты человека, его личную трагедию, которая должна была оставаться в тайне. Луи перевёл глаза на женщину с портрета, —судя по всему, это и была та самая Софи, Софи из Мадрида, которая причинила столько боли губернатору Милана, разбила ему сердце. На картине она была такой спокойной, такой чистой, излучающей добро, было видно, что художник старался вовсю, чтобы показать лишь лучшие стороны этой девушки. —Не очень прилично читать чужие письма, Ваше Высочество. –раздался голос Амадея за спиной у дофина. Губернатор выглядел опустошённым, в его взгляде читалась укоризна. Людовик не нашёл слов, чтобы ответить, а просто направился к выходу из комнаты, стыдливо опустив глаза в пол. Амадей же достал из кармана трубку, набитую табаком, закурил её и, когда Луи уже ступил на лестницу, сухо промолвил: —Не у всех людей любовь подобна вашей, Людовик. Ваша история с Шарлоттой может лечь в основу многих легенд о мужественных героях и хрупких принцессах, которые полюбили друг друга с первого взгляда и спасли мир. Но любовь не всегда взаимна, а наш мир далеко не всегда напоминает сказку. Иногда чувства разрушают нас, поедают изнутри, оставляя огромную дыру в сердце. Кто-то с годами находит способ залечить её, кто-то живёт до старости, будучи несчастным, а кто-то становится настолько пустым, что к концу жизни не понимает, кто он на самом деле такой и сможет ли он хоть когда-то испытывать чувства вновь. Женщина на портрете, в которою мне не посчастливилось влюбиться, она оставила подобную пустоту во мне. И что самое ужасное—это всё моя вина. —Амадей не отрывал глаз от портрета всё то время, что говорил. Луи не мог увидеть этого, но по лицу миланского губернатора катились слёзы, капая на его роскошный камзол. Но его голос не дрогнул, и он закончил свою речь. — Прошу тебя, береги Шарлотту. Никогда и ни с кем ты не будешь так же счастлив, как с ней. —Что произошло у вас с той женщиной? С Софи? Неужели у вас так и не получилось быть вместе? – осторожно спросил Луи. —В любви, как и на войне, некоторые кампании проигрышны изначально. В нашей с ней «войне» пули изначально были лучше цветов. Я понял это не сразу. — он отвёл глаза куда-то вдаль. — Может быть, когда-то я буду готов сказать больше. А пока, прошу, уйди. Людовику было очень стыдно. Стыдно перед Амадеем за то, что он поворошил старую незажившую до конца рану. Стыдно перед Шарлоттой за то, что он накричал на неё. И стыдно перед самим собой за своё поведение в этот день. Пожалуй, магия действительно слишком сильно вскружила ему голову. Он подумал, что им лучше уехать из Милана и продолжать двигаться дальше, пока они наконец не найдут то место, где смогут спокойно жить. Луи хотел было сказать об этом хозяину дома, но Амадей, будто прочитав его мысли, быстро бросил: —Завтра в Ферраре намечается большой пир в честь дня рождения какого-то важного герцога или вроде того. Я предлагаю вам поехать со мной. Из Феррары вы сможете легко добраться и до Венеции, и через море до Балкан. Может там вам удастся найти то, что вы ищете. Людовик молча кивнул Амадею в ответ.

***

Феррара в начале XVII стала одним из тех итальянских городов, что раньше славились своей роскошью и благополучием, но, попав под чужеземное влияние, стали медленно угасать. Город был столицей одноимённого герцогства, которое, несмотря на свой небольшой размер, было весьма авторитетным и обладало немалым экономическим, военным и культурным потенциалом. Но в 1598 году род Эсте, что два века до этого приносил Ферраре славу, угас—герцог Альфонсо II умер, не оставив законного наследника. Ситуацией воспользовался папа Климент VIII и, вспомнив о том, что когда-то давно город был частью Папского государства, ввёл войска, захватив некогда гордое герцогство. Следующим же герцогом Эсте стал незаконнорождённый внук деда Альфонсо, Чезаре. Он потерял Феррару, но смог сохранить за собой остатки герцогства вместе с городами Модена и Реджо. Осознав, что случилось, многие жители утратившей независимость Феррары стали потихоньку переезжать в Модену. Уже к 1620 году город потеряет треть своего населения, а про его существование забудут все европейские лидеры. И тем не менее Феррара была прекрасна, роскошна и блистательна. Она была достаточно компактной и находилась на перекрёстке путей сообщения между Венецией и Южной Италией, что способствовало торговле. К тому же город присвоил колоссальное богатство семьи Эсте, которым они так охотно делились, и, пав перед утончённостью и изысканностью аристократичных нравов, превратился в настоящий рай на Земле. Внутри неприступного бастиона скрывался вечный праздник—феррарский двор отличался сказочным великолепием, а небывалая доселе роскошь стала обыденностью и проступала практически везде: в жилищах, украшениях, дворах, одежде, мебели, даже в лошадях и слугах. Рыцари, коих в Европе уже давно забыли, здесь вызывали восторг—в Ферраре устраивались импровизированные поединки и дискуссии о чести и доблести, сюда свозили французские рыцарские романы и приглашали трубадуров. Повсюду были пиры, празднества, охоты и гуляния. Французский историк Филипп Монье потом напишет о Ферраре: «Рыцарство, которое в других местах превратилось в простое литературное воспоминание, здесь—живая действительность» Но всякой вечеринке приходит конец, об этом знают все, — от простолюдинов до королей. И, кажется, сегодняшней ночью бесконечный пир в Ферраре должен был завершиться. Надеждами о скором возвращении славных дней никого уже нельзя было убедить. Город пустел, вместе с ним пустела и казна. Торговцы перестали останавливаться в Ферраре, предпочитая соседнюю независимую Модену, аристократия более не видела в городе потенциала, ведь отныне от подчинялся Папе, которого, при всём поклонении Богу, любили далеко не все. И пусть никто не признавал это вслух, почти каждый находящийся в замке герцогов д’Эсте в ту ночь понимал, что стал свидетелем конца блестящей эпохи, а грандиозный праздник устроен лишь для того, чтобы отметить уход красиво. Пир, кстати, был устроен графом Альбертом ди Франчези, по большей части, никому не известным. Говорили, что он был путешественником и объездил всю Европу, а теперь решил вернуться в свой родной город, устроив празднество, дабы его оживить. «Жаль, что он пока не понял простой истины. Как не старайся, ты не заставишь труп снова смеяться и пить шампанское. И уж тем более, не сможешь сделать это с целым городом»—так сказала Людовику и Шарлотте какая-то странная дама у ворот того величественного замка, в которые они вот-вот должны были войти. Амадей шёл впереди них, сказав стражам на входе, что они здесь с ним в качестве гостей величайшего почёта, поэтому любой, кто захочет говорить с ними, сперва должен попросить разрешения у него. Таким образом он хотел защитить принца и художницу от любых каверзных вопросов, которые могли бы привести к их разоблачению. Этому способствовало и то, что весь праздник был балом-маскарадом, которые находились в моде уже больше, чем полвека. На сегодняшнем празднике жизни Людовик и Шарлотта были в масках и шляпах, девушка сделала себе некое подобие грима, а юноша оделся так, чтобы менее всего напоминать человека, когда-либо жившего во Франции. В наше время это прозвучало бы странно, но иногда твой стиль выдаёт твою страну за пару секунд, и жители Европы Нового времени должны были знать об этом. На «проводы» сияющей Феррары съехалась почти вся аристократия Средней Италии. Казалось, что в замке Эсте собрался весь город. Стоило Луи, Шарлотте и Амадею миновать стражников, как принц снова почувствовал себя дома, на королевском балу: тёплый свет канделябров, люди в восхитительных нарядах, их смех и пустые разговоры, хороший алкоголь и прекрасные закуски—всё это так напоминало Францию, что на долю секунды Людовику захотелось вернуться в Париж, туда, где его никто не любил, но где все так сильно в нём нуждались. Отогнал эту мысль Амадей, который дёрнул принца за рукав и шёпотом сказал: —Вы видите человека в чёрном, там, у дальней стены? —он указал на высокого стройного мужчину в камзоле цвета ночи. Его лицо нельзя было разглядеть с такого расстояния. —Вижу. —кивнул Людовик и направил взгляд Шарлотты в ту сторону. —Значит так. Запомните одну простую вещь. Если вы хотите сегодня покинуть замок не в карете, полной стражи, то вы должны сделать всё, чтобы этот человек не увидел вас. Я серьёзно. Он не должен смотреть вам в глаза, во что бы то ни стало. —Хорошо, –неуверенно пробормотал Луи, –но кто он такой? —О, это самый опасный человек в Европе и самый последний из тех, кого я ожидал увидеть здесь.–боязливо прошептал Амадей.– Его зовут Рене Дюканж-Кассан, но он более известен как Тарантул. Этот человек влиятельнее любого монарха на этой планете и уж точно обладает большей властью, чем добрая их половина вместе взятые. —Почему? —Он знает. Он просто знает. Он знает всё: какой корабль сейчас проплывает у Мыса Доброй Надежды, сколько детей этой зимой умерло от голода у какого-то безымянного крестьянина в Бранденбурге, чем завтракал испанский король и как много реверансов сделала служанка в Эдинбургском замке. За несколько лет он нажил себе множество врагов, друзей и партнёров, но больше всего у него информаторов. Никто не знает, кто они, так как раскрытие личности для них означает неминуемую смерть, поэтому они могут быть буквально кем угодно и где угодно. Но все они работают на него и ежедневно снабжают новой информацией. До него доходят все слухи и легенды, все правды и домыслы. Не спрашивайте меня, откуда он и как ему удалось достичь такого, я всё равно не отвечу, ровно, как и любой человек в этом зале, помимо того худощавого парня рядом с ним, Юджина. Говорят, он единственный, кому доверяет Тарантул. В любом случае, все в курсе, что нельзя даже пытаться перейти дорогу Рене. И то, что он здесь сегодня, создаёт очень много проблем. Потому что если ещё не прознал о вашем присутствии, то стоит ему взглянуть вам в глаза, и скрываться бесполезно. —Но как он узнает нас, если мы под масками? –нервно спросила Шарлотта. —Поверь, милая, для него не существует ни одной маски, которую он не в состоянии сорвать. Ходят слухи, что он владеет магией настолько древней, что способен буквально видеть людей насквозь. Я надеюсь, вы поняли, что я пытаюсь донести. Не попадайтесь ему! –Амадей внимательно смотрел сначала на Луи, потом на Шарлотту, пока те молча не кивнули в ответ. Далее вечер проходил спокойно. Принц и художница пили, смеялись и веселились, лишь периодически поглядывая в сторону высокого мужчины в чёрном камзоле. Им удавалось сохранять дистанцию, да и он в основном стоял у дальней стены, болтая с молодым кудрявым парнем, который, должно было, был тем самым Юджином. Иногда к ним подходили взволнованные аристократы с бокалом вина, несколько минут вели увлечённую беседу, в которой почти наверняка выражали восхищение Тарантулом, и затем уходили восвояси. Было видно, что Рене уже давно утомили эти хвалебные оды и он откровенно скучал. Поэтому Луи искренне надеялся, что они с Юджином покинут пир и не будут никого мучать. Один или два раза дофин, казалось, ненароком пересёкся взглядом с этим странным человеком, но, по-видимому, они были достаточно далеко друг от друга, чтобы магия, о которой с таким страхом отзывался Амадей, сработала. Самого миланского губернатора, кстати, было не видно, и влюблённым оставалось лишь надеяться, что он заберёт их, когда бал подойдёт к концу. А между тем, конец был уже совсем близко. Последним поставили танец, в котором партнёры менялись прямо посреди процесса. Луи раньше не сталкивался с ним, что неудивительно. Позднее, в конце XVII века, во Франции этому дадут название «кадриль», а в Англии танец станет известен как «контрданс». Решив, что они защищены от узнавания, принц пригласил художницу попробовать. Они кружились в вихре танца, забывая обо всех насущных проблемах, не менее четверти часа. Шампанское, выпитое накануне, оказывало на влюблённых поразительное воздействие: в каждом партнёре, который танцевал с ними во время кадрили, они видели лишь глаза друг друга, и каждый изгиб талии благородных дам напоминал Людовику только о тонком и лёгком теле Шарлотты, а каждая крепкая мужская рука казалась художнице той самой восхитительно знакомой рукой дофина. Возможно, именно это люди склонны называть тем возвышенным словом «любовь»: видеть в каждом человеке частичку своего любимого, встречать его лицо там, где оно никогда не должно быть, помнить о своих чувствах каждый миг, каждую секунду своей жизни. Контрданс близился к концу, и Шарлотте предстояло станцевать с последним партнёром. Но сделав поворот вокруг себя и приготовившись к очередному богатому аристократу, она внезапно увидела перед собой Рене Дюканж-Кассана, того самого «опаснейшего человека в Европе». Художница вздрогнула и чуть было не одёрнула руки от неожиданно возникшего гостя, но сдержалась и танцевала свою партию, кружась и приседая, как ни в чём не бывало. Избегая любого, даже мимолётного зрительного контакта с Тарантулом, она аккуратно рассматривала этого загадочного человека. Его лицо было худым и вытянутым, если не сказать высушенным. Его скулы, обтянутые бледной кожей, казалось, могли порезать любого, кто окажется достаточно смел, дабы их коснуться, а его тонкие и потрескавшиеся губы выглядели так, будто не испробовали ни глотка тех восхитительных вин, что подавались на феррарском пире. У Рене был узкий подбородок и аккуратный, но вовсе не аристократический нос, а от верхней половины его лица, скрытой за маской, так и веяло чернотой его глаз, в которые Шарлотта упорно пыталась не смотреть, но которые так манили своей глубиной. Действительно, в этой бездонной темноте зеркал души Тарантула всякий мог утонуть в попытках найти за обсидиановыми зрачками нечто, что мы называем человеком. Поэтому люди редко смотрели Рене в глаза: кто-то боялся потерять там самого себя, а кто-то наоборот—себя найти, и узнать то, о чём никогда не мог даже догадаться. Контрданс заканчивался. Партнёры кланялись друг другу, мужчины целовали руки прекрасных дам и расходились, дабы насладиться последними мгновениями пиршества. Однако Тарантул не торопился отпускать Шарлотту. Он откланялся и спустился на колено, чтобы одарить руку художницы прикосновением своих тонких губ. Затем он встал, и не выпуская её ладонь, тихо сказал: — Вы довольно неплохо танцуете, синьора. Должно быть, часто этим занимаетесь? — его голос был низким и размеренным, но настолько холодным, что даже учтивый тон не мог этого скрыть. Шарлотте сразу стало не по себе, ещё немного, и она начала бы дрожать от того дискомфорта и страха, что вызывал у неё этот человек. Поэтому вместо ответа она просто слабо улыбнулась и снисходительно кивнула. Но Тарантул по-прежнему держал её руку: — И всё же недостаточно часто, чтобы сравниться с движениями благороднейших дам, не так ли? — Впредь буду тренироваться чаще, спасибо. — учтиво ответила Шарлотта. Её голос был ровным, но внутри себя она уже кричала. — Возможно, действительно стоит.—загадочно улыбнулся Рене и наконец перестал отпустил её. Шарлотте хотелось тут же убежать к Людовику, который уже ждал её неподалеку, и, очевидно, сильно переживал, наблюдая за разговором своей возлюбленной с «самым опасным человеком Европы». Но художница собрала все свои оставшиеся силы, и уверенным шагом направилась прочь от Тарантула. Как вдруг, тот, в этот раз уже громче, чтобы она смогла его услышать, будто бы в раздумьях и обращаясь к самому себе, сказал: — А возможно, стоит перестать притворяться кем-то другим. И тут Шарлотта, будучи уже не в состоянии контролировать своё тело, резко остановилась и начала едва заметно трястись. Она обернулась к Рене своим лицом, чудовищный страх на котором не могла скрыть даже маска. Не в силах вымолвить не слова, она лишь посмотрела на Тарантула, а затем на ватных ногах продолжила идти дальше. Она понимала, что это конец, что её раскрыли, как последнюю дурочку, а всё из-за глупой кадрили и неспособности сдерживать свои эмоции. Мир вокруг для неё замер и стих, будто бы всё выпитое ею шампанское разом ударило в голову. Поэтому она даже не заметила, как Рене вновь подошёл к ней и, наклонившись к уху, прошептал: — Лишь из моего восхищения храбростью и безрассудством вашего принца, сбежавшего от власти по столь нелепому поводу, я дам вам ровно пять минут на то, чтобы вы постарались сделать что-то, хотя признаюсь честно, положение у вас довольно бедственное. Пять минут, прежде чем все стражники Феррары узнают о том, кто приехал посмотреть на крах их города. Время пошло, Шарлотта. И на будущее–найдите себе учителя танцев. —добавил он с ухмылкой после того, как завершил свою роковую речь. Мир вокруг художницы замер. Через час она уже не будет помнить того, как взволнованный Луи подбежал к ней, и, поняв всё без лишних слов, взял её за руку. Она не помнила, как они бежали по коридорам замка Эсте, пытаясь найти выход. Не помнила, как Людовик кинул первому встречному кучеру, который курил трубку у ворот, горсть монет и велел гнать как можно дальше от Феррары. Отъехав от дворца меньше, чем на версту, Шарлотта, сидя в карете, пустым взглядом смотрела на огни умирающего города, и даже не услышала, как из-за крепостных стен начали вовсю трубить—это был сигнал тревоги, а значит, Тарантул сдержал своё обещание. По правде говоря, Луи не имел ни малейшего понятия о том, куда они держат путь. Он лишь кричал кучеру, чтобы тот гнал лошадей всё быстрее и быстрее. Тот послушно повиновался приказам дофина, и целый час они без остановок мчали по Эмилии-Романье—благо, папские подчинённые делали дороги на славу, и лошади могли очень долго бежать на максимальной скорости. Однако рано или поздно животные должны были устать, и тогда беговые скакуны жандармов непременно настигнут их. Принц и художница оказались в отчаянном положении—их путь был хорошо известен стражникам, и они без проблем могли следовать по нему по вымощенной дороге. Но и свернуть куда-либо, чтобы скрыться от погони, влюблённые не могли—карета могла попросту развалиться, а лошади—переломать себе ноги. Им ничего не оставалось, кроме как в кромешной тьме ночи пересекать просторы Италии на конях, которые вот-вот выбьются из сил. А между тем они не встретили ни одного города или хотя бы посёлка, где можно было укрыться, да и зачем? Папские подданные непременно будут обыскивать каждый угол любого придорожного поселения. Лошади слабели—со временем от топота копыт стало лететь меньше пыли, карету уже не так сильно трясло, а камешки на дороге не выглядели как расплывчатое пятно—скорость экипажа всё снижалась. Теперь Людовику и Шарлотте стало по-настоящему страшно. Художница напряжённо вглядывалась в даль, ожидая увидеть фигуры жандармов. Луи впервые спросил кучера о том, куда ведёт эта дорога, которую бедные кони уже не в состоянии осилить. «В Равенну»—ответил тот. Равенна находилась практически на побережье Адриатического моря, и вошла в состав Папской области совсем недавно, в 1509 году, когда во время Итальянских войн Венецианская республика потеряла контроль над городом. Через три года, в 1512, Равенна была почти полностью сожжена французскими войсками и с тех пор вела своё неприметное существование под папской властью. Некогда столица Западного Рима, королевства остготов и лангобардов, сейчас этот город мало отличался от умирающей Феррары, отчаянно цеплявшейся за тень своего былого величия. Если бы не близость к морю, вряд ли в Равенне вообще кто-то бы жил, кроме бедняков и обнищавших торговцев, всей душой ненавидевших папскую власть. Венецианцев в этом городе любили гораздо больше, чем представителей Святого Престола. Именно при правлении дожей Равенна была богатой и успешной жемчужиной западной Адриатики, которую не обходил стороной ни один итальянский купец. При папе городом никто не занимался, и даже на наводнения, которые периодически случались в Равенне, внимания не обращали. Вскоре это приведёт к катастрофическим последствиям—в 1636 году город почти полностью уйдёт под воду, и лишь тогда здесь построят систему ирригации. Доковыляв до ворот Равенны, лошади, героически выдержавшие путь почти в 80 километров за два часа, упали абсолютно без сил. Но влюблённые не торопились выходить—едва убежав из одной западни, они тут же попали в другую. Испуганно смотря друг другу в глаза, Людовик с Шарлоттой понимали, что одного беглого взгляда хранителей врат Равенны будет достаточно, чтобы их тут же схватили. Абсолютно не понимая, что им делать дальше, они сидели так несколько минут, пока судьба не распорядилась всем за них. «Вас уже ждут»—сказал кучер, открывая дверь кареты. Это была самая неподходящая фраза, которую можно было сказать людям в бегах, потому что обычно за этими словами не следует ничего хорошего. Но не успев ничего сказать из-за мурашек, мгновенно покрывших его тело, Луи осторожно вышел из экипажа и увидел, как к ним идёт мужчина, одетый в венецианское платье. «Ну наконец-то, Марио! Я уж думал, вас нагнали стражники! Скорее, за мной!»—крикнул неизвестный итальянец, и велел распахнуть ворота. Втиснув в трясущиеся руки дофина факел и взяв его под руку, венецианец повёл принца и художницу в город. Те мысленно уже готовились к самому худшему варианту развития событий. Шарлотта на мгновение обернулась, чтобы посмотреть на алый рассвет, который, как она думала, будет последним в её жизни. Молча идя по ночной Равенне и даже не пытаясь сопротивляться, Людовик бесконечно корил себя за своё безрассудство. Если бы он хотя бы на секунду вспомнил, что из Феррары ведёт не так много дорог, и в конце каждой из них находится потенциальная ловушка, он бы ни за что не подверг Шарлотту опасности и просто нашёл бы укрытие в замке герцогов Эсте, или за его стенами. Впрочем, сама художница возлагала вину вовсе не на своего возлюбленного. Она никак не могла перестать думать о Тарантуле и о том, как глупо она выдала себя этому опасному человеку. Вот так, занятые самобичеванием, влюблённые шли по некогда величайшему городу Италии, совсем не замечая того, что глубокой ночью на улицах полно людей, которые почему-то улыбались им вслед, а некоторые даже начинали аплодировать. В это же время никаких наручников или чего-либо подобного на руках влюблённых не было. Венецианец завёл Луи и Шарлотту в какой-то старинный особняк, где оставил их перед огромными дубовыми дверьми гостиной, велев подождать его. Шарлотта пыталась подслушать разговоры в зале, которые велись на итальянском, но ей не удалось разобрать в быстром лепете и возгласах венецианцев хоть что-то стоящее. Да и через несколько минут всё тот же странный мужчина вышел и вновь повёл их за собой. Только тогда художнице начало казаться, что, возможно, их ведут вовсе не в руки французских солдат. Но, в таком случае, куда их ведут? —Вы, должно быть, не совсем понимаете, что здесь происходит, не так ли? –впервые заговорил с ними итальянец. У него была смуглая кожа, седеющая коричневая борода и голубые глаза. Голос его звучал очень добродушно, что только подкрепляло догадки Шарлотты. Она решилась ответить венецианцу, промолвив только: —Не то слово. —Не волнуйтесь. –всё так же добродушно ответил мужчина. – Сегодня вы не попадёте в руки французского конвоя. Я везу вас в порт. —Зачем? - всё еще слегка недоумевая, спросила художница. —Чтобы вы смогли убежать, конечно же! –посмеиваясь, ответил венецианец. Через несколько секунд он продолжил. – Совсем забыл представиться. Меня зовут Джузеппе Верде, я являюсь представителем венецианского дожа. Он передаёт вам своё искреннее сочувствие и готов оказать полную поддержку вашего бравого дела! –Джузеппе протянул руку, которую и Шарлотта, и по-прежнему хранящий молчание Людовик, тут же пожали. —Полагаю, в таком случае, мы в представлении не нуждаемся. –Шарлотта попыталась выдавить из себя улыбку. —Разумеется, не нуждаетесь! Вашу историю уже знает каждый ребёнок Венецианской республики, а в Равенне будут ходить легенды о том, как храбрый принц со своей прекрасной возлюбленной остановились здесь, убегая от свирепых французских стражей! —Вы хотите сказать, что Венеция готова помочь нам? Вот так, абсолютно открыто? –подняв брови, спросил Луи. —Ну, конечно, трубить об этом на каждом шагу мы не станем, но и в беде вас не бросим. Возможно, наша светлейшая республика не на пике своего могущества сейчас, но ничто никогда не ценилось в ней больше, чем свобода. Венеция была, есть, и будет выступать за свободу, особенно за свободу любить, любить искренне и бескорыстно, любить безумно и нежно, любить и быть любимым. Ведь только любовь, это странное и возвышенное чувство, только она может подарить нам то, что зовётся счастьем. И услышав про ваш побег из Франции, светлейший дож тут же велел разыскать вас и дать убежище в нашей прекрасной столице. И мы готовы делать всё, чтобы когтистые лапы французов, австрийцев или этих жутких папских легатов не дотянулись до вас! Они могли ослабить нас, но у них никогда не получится разрушить наши идеалы! Ведь пока в мире есть любовь, Венеции есть, за что сражаться! Закончив свою пламенную речь, Джузеппе Верде принялся рассказывать о том, как венецианские агенты разузнали, что французский дофин будет на Феррарском пире вместе с Тарантулом, который непременно бы раскрыл их. Как они поставили кучера Марио дежурить у ворот замка, ожидая принца и художницу. Как они дали Марио самых лучших лошадей, дабы те точно довезли влюблённых до Равенны. И наконец, как они пустили в самом городе слух о приближении Луи и Шарлотты, рассказали народу, из-за чего они бегут, рассказали об их совместных подвигах ради любви и заново разожгли тлеющую в сердцах жителей Равенны ненависть к Папской области и её союзником. Оказалось, что неравнодушные граждане перед приездом пары сумели совершить небольшой переворот, выгнав или посадив в темницу всех сторонников папской власти, а на воротах поставили людей, «разделявших идеалы любви», как выразился Джузеппе. Сейчас дело оставалось за малым—Людовика и Шарлотту должны были посадить на корабль и по морю доставить в Венецию, где их с распростёртыми объятиями ждал светлейший дож. Уже знакомый всем Марио будет сопровождать их. Поднимался шторм, и отправляться куда-либо было не совсем безопасно, но времени на ожидания у влюблённых не было. Распрощавшись с Джузеппе и другими венецианцами, которых они встретили в порту, Людовик и Шарлотта поднялись на небольшой, слегка покачивающийся от ветра парусник и тут же ушли в каюту, где, не произнеся ни слова, легли спать. Кажется, они были в безопасности.

***

Прошло несколько часов, прежде чем шторм стал усиливаться настолько, чтобы разбудить крепко спящего дофина. Он вышел на палубу—там было уже совсем светло, но солнце скрывалось за серыми тучами. Перекрикивая ветер, Людовик спросил у Марио, сколько им ещё плыть, на что Марио просто махнул рукой вперёд, обращая взор Людовика на пока ещё совсем неприметные белые домики. Это была Венеция, богатейший торговый город, буквально сделанный из мрамора и стоящий на тысяче островов и сваях, держащих на себе многочисленное население. Считалось, что раз в жизни каждый должен побывать в Венеции, прекраснее которой города не сыщешь на всём белом свете. БАХ! Людовик оглох от внезапного взрыва, раздавшегося из города. Пушечный снаряд пролетел совсем рядом с их посудиной, Людовик пошатнулся и упал, прямо на руки Шарлотты, которая мгновение назад выскочила из каюты, вся встревоженная. БАХ! Второй выстрел немного задел корму, и щепки полетели во все стороны. Марио стал медленно разворачивать корабль, но в условиях шторма это было практически невозможно. Волны стали сами нести судно, к счастью, подальше от Венеции. Но проследить за их внезапно поменявшимся маршрутом ни Людовику, ни Шарлотте уже не удастся—третье пушечное ядро пробило бок парусника буквально в метре от Луи—тот не удержал равновесие, и, сильно приложившись обо что-то головой, более не имел сил оставаться в сознании. Последнее, что он видел (хотя, впрочем, ему могло и показаться)—как над отдалявшимися от них домами Венеции развевались австрийские флаги…