Ноттингемский потрошитель или Жизнь только начинается

Когда, наконец, обитатели замка и гости расселись за столом, в зал вошли жонглеры. Как и говорил племянник шерифа, их было трое – девушка и двое мужчин. Точнее, девушка, молодой парень и мужчина постарше. Парень даже не вошел, а кубарем вкатился в зал, прошелся вокруг стола на руках, сделал сальто и чистым, звонким голосом запел: Я посмотрел секреты Почти что всей планеты Мужчин и женщин наблюдал И не один скандал видал… На этом месте мерзавец хитро подмигнул собравшимся, осклабился и отодвинулся в сторону, уступая место девице. Его сестра (если она действительно была его сестрою) подхватила напев на псалтерионе, проиграла его на разные лады, а потом резко сменила мотив и продолжила сильным, волнующим контральто: Что же радость – надоела всем? Стали жить уныло, точно в келье. Молодых я не пойму совсем: Где их пляски, шутки, их веселье? И кого бранить? Кто виноват? Почему угрюмы И юнцы и толстосумы? Не пристала грусть-унылость тем, кто молод и богат… Необычная, нехарактерная для этих мест мелодия, странный ритм, глубокий, низкий тембр оказали магическое воздействие почти на всех собравшихся. Сидя в самом конце Мег украдкой наблюдала за меняющимися лицами мужчин за столом. Вот сэр Саймон, все еще недовольный происходящим, но и он невольно подался вперед, хватая ртом воздух, как случайно попавшая на берег мелкая рыбешка. Вот молодой лорд Перси машинально поглаживает запястье своей нареченной, но при этом не отводит хищного взгляда от тугого, с глубоким V-образным вырезом корсажа певицы. Вот племянник шерифа, чьи мальчишечьи губы пересохли от желания. Брат Христофор, внезапно ставший из мертвенно бледного пунцовым как маков цвет. Даже престарелый отец Ансельм явно чувствует себя не в своей тарелке. Воспаривший – несмотря на всю свою тучность – прямиком в райские кущи мастер Боумэн. Алан, сделавший стойку не хуже охотничьей собаки… Жаль, что Мег не видно лица сэра Гая, покинувшего свое обычное место за столом. Вперед снова вышел молодой парень. Какое-то время он молча жонглировал серебряными кубками, а потом повернулся к шерифу. «Я рад вас приветствовать, славные менестрели, в моем гостеприимном Ноттингеме!» – Голос сэра Саймона прозвучал настолько отчетливо, что собравшиеся переглянулись. Шериф выпучил глаза: эти слова произнес за него кто-то другой. Жонглер лишь развел руками и поклонился. «Я счастлива принимать у себя знаменитых Гифре, Хоакино и прекрасную Бьянку», – теперь уже публика явственно слышала голос леди Элизабет, хотя последняя – это было видно всем – не издала и звука. «Что за чертовщина?!» - мастер Боумэн первым озвучил общую мысль. – «Никакой чертовщины, милорды», – мило улыбнулся кудрявый Хоакино, задорно тряхнув серьгой в ухе. – «Дар, которым наделил меня Господь, позволяет воспроизводить ваши голоса, не раскрывая рта. Этот дар признал даже его святейшество папа Иннокентий, милостиво соизволивший, чтобы мы его развлекали в Риме. Чему имеется подтверждающая грамота…». Откуда ни возьмись, в руке жонглера действительно появился какой-то свиток с тяжелой печатью. Снова поклонившись, Хоакино вручил грамоту сэру Саймону, который, после непродолжительного раздумья, передал ее своему секретарю. Брат Христофор придирчиво принялся изучать пергамент и печати, в то время как все остальные уже отвлеклись, наслаждаясь дуэтом брата и сестры под аккомпанемент псалтериона: Милый мой, приди ко мне, Днем молю я и во сне, Днем молю я и во сне, Милый мой, приди ко мне. Рот всех слаще и алей, Исцели и пожалей. Исцели и пожалей, Рот всех слаще и алей… Юная Бьянка и вправду была редкостно хороша собой: тонкое смуглое лицо, осиная талия, гибкие бедра. На лице застыла странная, двусмысленная улыбка. Из-под полуопущенных век сверкали темные глаза, чье выражение прочесть было невозможно. Певица то ли стыдилась происходящего, то ли забавлялась замешательством своих слушателей. Проиграв еще несколько раз знакомую мелодию ритурнели, Бьянка внезапно оставила инструмент и отошла к центру зала. Хоакино взял в руки тамбурин. Повинуясь медленному глухому ритму, прекрасная танцовщица повела плечами, резко вскинула руки над головой, прищелкнула неизвестно откуда взявшимися кастаньетами. Ритм, выбиваемый ее гибкими сильными пальцами, стал вдруг ускорятся. Высокая грудь, затянутая зеленым шелком, выписывала немыслимые восьмерки, руки метались, подобно крыльям птицы, крутые бедра то поднимались, то опускались. Внезапно остановившись, она запела на неизвестном языке, то ли обольщая своих слушателей, то ли упрекая их в чем-то, то ли угрожая им. - Что она говорит, Алан? – Мег непроизвольно схватила за локоть своего приятеля. Тот – на седьмом небе от восторга – попытался было отмахнуться: - Не сейчас, Мег, потом я тебе переведу. - Ну скажи хоть, на каком языке она поет? - Это окситанский, даже нет, какое там – так говорят в Барселоне и дальше к югу, в стране мавров. …Я не знаю, из какой страны я иду, Я, дочь больших дорог. Кто мне скажет, где я встречу завтрашний день? Кто мне скажет, кого я завтра буду любить? Я всегда буду бродить по свету– это написано у меня на ладони… От этого хриплого, низкого, какого-то нездешнего голоса к сердцу приливает кровь и бегут мурашки по всему телу даже у нее, Мег. А зеленая ящерка, в которую словно превратилась певица, изгибается, клонится своим телом все ниже и ниже, чтобы наконец с последним гортанным вскриком распластаться на спине, поджав под себя разведенные в стороны колени. Раскинув вокруг гриву спутавшихся каштановых волос. Воцарившееся среди публики гробовое молчание, казалось, могло продлиться целую вечность. Но тут второй спутник прекрасной танцовщицы, державшийся до сих пор в тени, вышел вперед и протянул руку девушке. Та одним движением поднялась на ноги, собрала рассыпавшиеся волосы в тугой узел и отошла к деревянной перегородке в конце зала. Хоакино выбил на тамбурине быструю дробь. Неуловимо точным движением Гифре выхватил из-за пояса нож, затем другой, третий – и метнул их в Бьянку. Никто не успел опомниться, как девушка оказалась буквально пришпиленной к перегородке. Расшитая монетами шаль, стягивавшая ее бедра, как и длинные рукава шелкового платья были пробиты лезвиями. Впрочем, эту сцену Мег уже не удалось разглядеть. Мгновеньем раньше прямо перед ней выросла высокая фигура Гисборна. Оглянувшись, экономка заметила, как Алан неприметно переместился к входным дверям, за которыми уже маячил знакомый силуэт десятника Марка. Жонглер неожиданно заискивающе улыбнулся и отвесил глубокий поклон. Окаменевшая публика наконец выдохнула, но в тот же миг в руке мужчины снова что-то сверкнуло. Глухой удар и звук тамбурина слились в одно – еще один кинжал вонзился в каком-то пальце от виска танцовщицы. Лицо Бьянки при этом оставалось совершенно спокойным, глаза были широко распахнуты и смотрели прямо в ту сторону, где стоял Гифре. По лицу последнего пробежала странная кривая усмешка. Новый удар тамбурина – и вместе с ним последний кинжал со свистом вошел в доску на волосок от другого виска плясуньи. Девушка холодно улыбнулась, ее партнер, ухмыляясь, раскланялся перед собравшимся, пока Хоакино, без особой спешки, высвобождал платье Бьянки. Подождав, пока смолкнут аплодисменты, красавица снова взяла в руки псалтерион и бесстыдным смеющимся голосом продолжила как ни в чем не бывало: Братцы, стремитесь Успеть за фортуной, Каждый займитесь Избранницей юной: Сладостный труд! Грейте же руки На бедрах подруги, - Ведь годы идут… *** На следующий день капитан замковой стражи, его оруженосец и экономка по обыкновению завтракали на кухне. Алан, не обращаясь ни к кому в особенности, рассуждал о том, из каких краев могли прийти в Ноттингем жонглеры. По просьбе Мег он с грехом пополам попытался перевести слова той непонятной баллады, которая так запомнилась всем присутствовавшим. Неожиданно на помощь Алану пришел Гисборн, лучше разобравший, что именно выпевала прекрасная танцовщица. И тогда Мег наконец решилась: - Сэр Гай, скажите, почему Вы встали так, чтобы… - Мне не нравится, когда играют с оружием. – Оборвал ее вмиг помрачневший Гисборн. - Но ведь это была просто забава, чтобы развлечь всех нас… - Да, я знаю. - Конечно, ваш долг – обеспечить безопасность шерифа и его семьи, – Мег пожала плечами. Ей было немного досадно, что сэр Гай уклонился от прямого ответа. - На всякий случай все выходы были перекрыты. Не думаю, что нашему сэру Саймону что-то действительно угрожало. - Но вы стояли между метателем ножей и мною. – Мег с лучистой улыбкой в глазах посмотрела в упор на Гисборна. - Сожалею, Мег, что я помешал вам смотреть этот балаган. Высокая прямая фигура в черном резко поднялась из-за стола и решительно направилась к выходу, пресекая всякую попытку продолжить разговор. - Сэр Гай!.. я…вы… О, Господи, ну почему с вами всегда так сложно?! Гисборн замер на полпути и, кажется, был готов обернуться, но в этот момент в дверях, как из-под земли, возник мальчишка-слуга (называть его пажом ни у кого не повернулся бы язык, уж больно неуклюж был этот отпрыск захудалого сельского сквайра): - Сэр Гай, вас срочно требует к себе шериф! Там… – мальчишка просто захлебывался от восторга, – в городе убийство!!! В наступившей тишине с грохотом упала и разбилась о каменный пол миска, выпавшая из рук Бесс. - Что стряслось, говори толком! - Только что прибежала какая-то женщина, говорит, что на кладбище, возле церкви святой Николая, нашли зарезанную жонглерку! Ту самую, что здесь вчера!.. – Мальчишка с кошачьим воплем попытался вывернуться из стального захвата Гисборна. – Шериф сей же час хочет вас видеть, сэр Га-а-а-й! Еще не одетый шериф восседал на своей кровати, свесив босые ступни и завернувшись в одеяло, как в римскую тогу. От пережитого волнения сэр Саймон слегка сглатывал слова: - Брат Христофор и вы… вы, Гисборн! Немедленно отправляйтесь в город… и… найдите… разберитесь… отыщите виновного! Убийцу! Нет, может быть, она сама… Как хотите! Осмотрите тело! Если это… убийство… найдем и накажем виновного! Никто не … отправлению правосудия! Самый справедливый монарх… знать, что я… Никаких порочащих слухов! Правосудие … быть быстрым и неотвратимым! Лихорадочным движением шериф поправил на плечах одеяло. Его секретарь привычно пододвинул к ногам шерифа поношенные туфли и помог сэру Саймону натянуть их на отекшие, скрюченные подагрой ноги. У брата Христофора тоже был несколько растрепанный вид, а руки, державшие восковые таблички для письма, мелко подрагивали. - Кому из нас вы поручаете произвести следствие, милорд? – Умудренный жизнью, Гисборн решил сразу же выяснить границы своих полномочий. - Следствие здесь произвожу я! И только я! Вы лишь арестуете виновных и пресечете возможные беспорядки! – От резких истеричных заявлений шериф внезапно перешел к более привычному бормотанию – Слухи… знаете ли… В общем, я не хочу… Не потерплю… Никаких разговоров… что произошло! Брат Христофор допросит… Всех, кто что-то видел и знает об этом! – В его голосе снова послышался, ну если не металл, то какое-то металлическое дребезжание И пусть ее похоронят как можно быстрее! За счет того прихода, где произошло убийство. А этих двух… Ну, тех, которые были с ней… Арестуете и доставите сюда! Произнеся последние слова, сэр Саймон наконец смог слезть с высокой пуховой перины и, выпростав из-под одеяла одутловатую руку, потыкал указательным пальцем прямо в лицо своего секретаря: – Брат Христофор, вы все запишете и доложите мне! Сегодня же вечером! Ступайте! Секретарь (он же казначей) нервно сглотнул слюну. Молодому тощему клирику с вечно унылым видом явно не хотелось идти выполнять возложенное на него поручение. Все пять лет своего пребывания в Ноттингеме брат Христофор занимался преимущественно счетоводством и вел переписку сэра Саймона. От одного намека на то, что ему придется на глазах горожан осматривать обезображенный труп вчерашней плясуньи, его, кажется, уже начинало мутить. «Не хватало еще, чтобы эту бледную немочь вывернуло наизнанку до того, как мы доберемся до места», – мрачно подумал Гисборн, пока они в сопровождении нескольких стражников выезжали из замка в город. *** На городском кладбище, отделенном от собора и рыночной площади высокой каменной стеной, было необычно тихо. Сегодня здесь не торговали, не прогуливались влюбленные парочки, только двое калек остались сидеть, прислонившись спинами к почерневшему от времени могильному камню. Но и они боязливо перешептывались между собой – видимо, обсуждали, не лучше ли было все же уползти до того, как сюда пришли люди шерифа. Конечно, они ничего не видели и не знали о случившемся, хотя и побирались на кладбище каждый день. Просто сегодня они что-то припозднились и оказались на своем обычном месте как раз тогда, когда уже собрался народ. Обезображенный труп Бьянки лежал на поросшей мхом старой могиле. Рядом валялся большой нож, очень похожий на те, что накануне метал в нее Гифре. Им, очевидно, и нанесли несколько ударов в шею. Кровь уже частично впиталась в землю в оставшейся луже копошилось несколько крупных навозных мух. Бледно-зеленый брат Христофор наконец со стоном вернулся из близлежащих кустов – его уже несколько раз тошнило. «Пойдемте отсюда, - еле слышно пробормотал он, не глядя на Гисборна, - здесь мы уже больше ничего не найдем…». «Подождите!» - к явному неудовольствию клирика, Алан что-то заметил в траве, выросшей между двумя холмиками, на одном из которых лежала убитая девушка. Он присел на корточки и пошарил рукой вдоль края могильной плиты. Наконец поднявшись, оруженосец протянул Гаю несколько блестящих серебряных монет. - Свежей чеканки и сумма не маленькая... - Думаешь, убийца? - Не знаю, но они точно попали сюда недавно. Чистые совсем, как будто вчера в траву закатились. Позже последнего дождя, во всяком случае. - Занятно… Осмотрев еще раз тело и забрав нож, Гисборн направился к выходу, за ним последовали Алан и несколько стражников. Брат Христофор их значительно опередил – его невысокая тощая фигура уже мелькала на рыночной площади между рядов с разной зеленью и свежей рыбой. В воротах кладбища Гая встретила толпа зевак и священник: – Можете забрать тело. Постарайтесь не затягивать с похоронами. – Да, конечно, конечно. Хоронить прикажете на освященной земле? Гисборн кивнул. – Но вы поручитесь, что она действительно была нашей веры? Пожилой священник нервно переступил с ноги на ногу. – Поручусь, если вам от этого легче. У нее крест за корсажем. Или вы думаете, что это могло быть самоубийство? – Кривая ухмылка Гисборна явно не сулила ничего хорошего. Нет-нет, Боже упаси, конечно... По расстроенному, взволнованному тону старого человека Гай почувствовал, что несколько перегнул палку. – Что именно вас смущает, святой отец? Собеседник Гисборна явно хотел сказать что-то, но все никак не мог собраться с духом. «Как же его зовут? Он здесь служит уже очень давно. Мэриан однажды с таким теплом отозвалась о нем…», - пронеслось в голове у Гая и, видимо, какая-то тень этой мысли отразилась в его лице. Это и помогло священнику наконец решиться: Знаете, она, эта девушка, кого-то ждала здесь. Не первый вечер. Мы запираем ограду, но это скорее от собак и домашней скотины – замок так легко открыть… - И этот кто-то бывал здесь с ней и раньше? - Похоже на то… - старик смущенно опустил глаза. – Многие молодые люди приходят сюда… когда стемнеет… - Почему вы думаете, что она встречалась с одним и тем же человеком? - Не знаю… - священник растерянно улыбнулся. – Она не была похожа на… ну вы понимаете… чтобы просто за деньги... Гисборн рассеянно кивнул: – Всего доброго, святой отец. И не забудьте: я хочу потом побеседовать с теми, кто будет обмывать тело. Да, да, конечно, я прослежу… Я рад, что вы вернулись к нам, сэр Гай, - неожиданно добавил священник, когда Гисборн уже почти повернулся, чтобы уйти. Вздрогнув, капитан стражи, как всегда, не нашелся, что ответить. Молча поклонившись, он зашагал прочь в сторону главной улицы Ноттингема. *** На популярном в городе постоялом дворе под вывеской «Баран и лиса» (баран давно облез, да и лису не мешало бы поновить) было немноголюдно. В другие дни здесь обычно толпился самый разный народ – заезжие купцы, странствующие рыцари, приехавшие в Ноттингем по делам из своих поместий бароны и сквайры, да и люди шерифа частенько любили промочить здесь горло отменным элем. Однако сегодня в дверях стояли стражники и не пропускали внутрь никого, кроме прислуги и отдельных постояльцев. В большом зале за центральным столом сидели трое – брат Христофор, Алан э’Дэйл и Мартин Олдершот – хозяин «Барана и лисы». Мастер Мартин, мысленно проклиная тот час, когда он впустил под свой кров жонглеров, в который раз повторял свой рассказ: – Явились сюда на день святого Лаврентия. Хорошо одетые, при них два мула и лошадь. Лошадь молодая, ладная. Не боевой конь, конечно, но и не кляча какая-нибудь. Заплатили за месяц вперед. Я и поверил. Комнату им лучшую отвел. Две кровати. Доложил квартальному. А что? Все законно! – Откуда они пришли сюда? – Сказали, что из Питерборо. Перед этим были в Или. Еще раньше в Лондоне… А вообще – дьявол их разберет. Трактирщик с чувством плюнул на пол и перекрестился: – По-нашему говорили бойко, но между собой все больше на своем каком-то наречии балакали. Ни слова разобрать невозможно! – Чем они занимались? – Да чем-чем! Весь город же видел! Пели, плясали, фокусы всякие показывали, старшой их – он ножи метал и из лука стрелял. Как будто тут этим кого удивить можно! – И хорошо стрелял? - как бы мимоходом поинтересовался Алан. – Да так себе… куда ему до Робиновой банды, вот ребята были, скажу я вам! – закатил глаза к потолку трактирщик. – Да я и сам с ними… э-эх, золотое было время! – То есть вы сами … в отряде прославленного разбойника Робин Гуда… лично, так сказать? – Алан весь так и растекся в самой дружеской улыбке. Рука брата Христофора замерла над восковой табличкой. – Нет-нет, вы не так поняли… - Олдершот внезапно осознал, что от пережитого напряжения его явно понесло куда-то не туда… – Этот душегуб… то есть самый что ни на есть законный граф Хантингтон… В какую сторону выворачиваться дальше бедолаге-трактирщику было уже совсем непонятно. Брат Христофор, к его вящему ужасу, что-то сосредоточенно царапал стилусом. Алан, вдоволь насладившись происходящим, решил все же прийти на помощь и миролюбиво продолжил допрос: – Так вы сказали, стрелял этот жонглер из лука весьма посредственно… – Ну да, но толпу они приличную собирали. Всем хотелось на девку его посмотреть. Уж больно она… – тут трактирщик непроизвольно изобразил руками в воздухе какое-то подобие греческой амфоры…– девка с перцем была, доложу я вам! – И ночевали они каждый раз у вас на постоялом дворе? – Ну да, то есть нет. Как бы это сказать… Я же им не духовник. И здесь в зале все время не сижу. Да и в комнату к ним по наружной лестнице подняться можно. Откуда я знаю, каждую ночь они все трое там дрыхли – или иной раз кто-то из них чужую постель грел? А может и не постель вовсе. Лето сейчас, ночи теплые! – А вчера? – Дак они у милорда шерифа в замке выступали, вы ж их там, небось и видели! – А потом? – А потом они вернулись втроем. Младший живо сел с нашими постояльцами, кто не спал еще, в кости играть. А девчонка эта стала прямо на лестнице собачиться со своим дружком: дескать, больно он на благородных леди стал засматриваться. А он в ответ ее всякими паскудными словами хаять. Мол, это она под каждую свинью готова лечь. Ну и пошла тут у них такая катавасия… – трактирщик закатил глаза. – И на каком же языке они собачились? – снова ненавязчиво поинтересовался Алан. Невинный вопрос поверг мастера Олдершота в ступор: – Да как на каком? На самом чистом нашенском что ни на есть… – Так вы же сами сказали, что они между собой на каком-то тарабарском наречии все больше общались? – Стилус отца Христофора так и заметался по табличке. – Да что тут непонятного, – трактирщик снова моментально взмок. – Собачились они точно по-нашему! Он ее такими словами называл… В других языках и слов-то таких нет! – Ну и дальше что? – Дак, как вам сказать... Я разве знал, что их сторожить надо было! Пока я в погреб спускался, пока в зале ребят разнимали, пока народ расходиться стал. Огни тушить время было. Девка эта, кажется, наверх к себе поднялась, а куда еённый хахаль делся, я и не знаю. Мы с женой спать легли. Утром встали. Пока огонь развели… Нелл им воду наверх понесла – спускается она, значит, обратно и говорит мне: дескать, у них и нет никого, и ночная ваза пустая. Ну, мое какое дело? Деньги вперед плочены. Я думаю, ладно, подождем, мало ли где кого черти носят. Попозже этот Хакин ихний как ни в чем не бывало подгребает, Мартин кивнул головой в сторону входа, где на лавке молча притулился стражник, рядом с которым полусидел – полулежал, привалившись к стене, младший из жонглеров. Руки и ноги юного Хоакина были туго связаны бельевой веревкой, некогда смазливая мордашка заплыла от побоев. Сел он значит, завтрекать, поел и куда-то намылился, да тут на улице шум, крики. Народ вбегает, кричат: «Жонглерку убитую на кладбище нашли! Жонглерку убили!» Ну, этот парень бочком-бочком и на двор. Да только куда ему – я соседу крикнул, его мастеровые этого заморыша мигом скрутили. Избили, конечно, маленько, так ведь за дело… Позвали Нелл – служанку, носившую по утрам воду в комнаты постояльцев. Угловатая, некрасивая девица с выпученными глазами долго шмыгала носом и никак не могла взять в толк, чего хотят от нее господа. Да, она каждый день таскала наверх воду и выносила ночные горшки. Да, бывало так, что красавица-плясунья не ночевала здесь, как и ее братья, или кто они там ей были. Нет, она не знает, куда могла ходить по ночам танцовщица. – Больше из маленькой служанки ничего осмысленного вытянуть не удалось. – А в вещах кто рылся? – В каких вещах? Да вы, что, господа хорошие, какие вещи? Да я никогда, Христом Богом и всеми его ангелами, херувимами и серафимами клянусь! – лицо трактирщика просто излучало благородное негодование. Однако Алан слишком давно и в совершенстве владел отмычкой, чтобы не заметить недавних следов непрофессионального вскрытия небольшого кованого сундука. Сундучок этот нашли при обыске в комнате, которую снимали жонглеры. – Значит, никогда? И все ангелы, архангелы, престолы, господства, начала и власти в свидетелях? Может быть, вам сделать очную ставку? – раздался с порога уверенный и слишком уж знакомый голос. «Господи, – пронеслось в голове мастера Олдершота, – кажется, я попал». Перед глазами трактирщика внезапно закружились своды ноттингемских подземелий, дохнуло плесенью, в ушах раздался звон цепей… «Шерифы приходят и уходят, а Гисборн вечен. Его ничто не берет. И он возвращается, когда не ждали». Прежде чем Мартин осознал, что делает, его ноги уже подкосились, грузная туша бухнулась в пол, а дрожащие руки – сами! сами! – протянули былому ужасу Ноттингема ключ от семейного ларца: – Нечистый попутал! Как есть, нечистый попутал, сэр Гай, не погубите старого дурака! – Сколько там было? – Триста шестьдесят пенсов. – Однако. Боевого коня можно купить. Запишите сумму, отец Христофор. Всех допросили? –Да. –Тогда возвращаемся. Я нашел второго парня. За спиной Гисборна виднелся связанный по рукам и ногам Гифре. Он был немного помят, но не избит до бесчувствия, как это произошло с Хоакином. – Где вы его отыскали, сэр Гай? – Где-где, прятался сначала по кабакам. А взяли мы его уже почти в Шервуде, у большого оврага. – Знакомые все места, – криво ухмыльнувшись, протянул Алан. Однако у его патрона явно не было настроения предаваться ностальгическим воспоминаниям: – Время позднее. Других подозреваемых у вас нет? Тогда забираем подозреваемых и в замок, и так весь город стоит на ушах! Квартал, во всяком случае, был взбудоражен. На улице толпились соседи, знакомые и просто прохожие. Собаки лаяли. Истошно голосила какая-то баба. Плакали чьи-то дети. Отряд долго не мог тронуться с места: пока привязывали к седлу, спиной к спине, двух арестованных жонглеров, пока подсаживали на мула брата Христофора, в возбуждении чуть не потерявшего свои таблички с записями, пока оттесняли по сторонам толпу, из которой слышались глухие проклятия… В последний момент, уже поставив ногу в стремя, Гисборн вдруг увидел в открытом дверном проеме знакомое злое лицо. «Кейт! Она же живет здесь совсем рядом…». Заломило в висках. Чужой, доносившийся как будто со стороны голос машинально выплюнул слова команды. Строй вооруженных людей сомкнулся. Всадник в черном дублете с невидящим взглядом медленно проплыл перед дверью ее дома. Сама не понимая, какая муха ее укусила, Кейт в бешенстве плюнула ему в след.