Оккупация сломанного сердца

– – – – – – – – – __________________________________________________________ Часть 5 Нужен ⚛⚛⚛ – Никогда не думал, что скажу это… но мне понравилось. – Да, мне вроде тоже. – То есть? Ты просил трахнуть себя, даже не зная, понравится ли тебе?! – Что-то вроде того. Всё вышло как-тот сумбурно. Славка был весь такой горячий со сна, абсолютно покорный и почему-то довольный. Ираклий даже не сразу заметил, как чисто в квартире, что на полу больше не валяется грязных маек, джинсов и коробок из-под суши. Всё, что он видел – это светлые глаза, ставшие вдруг голубыми, приоткрытые губы и беззащитную впадину ключицы из-за сползшей на плечо безразмерной футболки. Его обнимали, его вели в комнату. Славка падал на диван и совсем не сопротивлялся рукам, заползшим ему под трусы. Правда потом сам тянулся к карману, зачем-то пришитому к дивану сбоку, вытаскивал оттуда начатую пачку презервативов и щурился в сторону: – Я сейчас… себя… подготовлю. А Ираклий лежал на боку, смотрел, как тот натягивает презерватив на пальцы и, расставив ноги, заводит руку за спину. И в старом советском серванте, забитом наверняка дорогим фарфором, отражалась его изогнутая поясница и раздвигаемые ягодицы. В балконное окно ярко светило солнце, а румянец на скулах Славки был нежного розового цвета, как у младенца. А потом он рвал упаковку второго презерватива, натягивал на член Ираклия, поворачивался спиной, снова брал его дрожащими пальцами и вдавливал в себя. И снова сервант отражал то, что Славка пытался скрыть: закушенную губу, зажмуренные глаза и стиснутый кулак руки, на которую тот опирался. Ираклий позволил ему самому решать, на какую глубину насаживаться, на сколько замирать, привыкая. Но когда Славка попытался начать двигаться… завалил его на живот, подхватил за бёдра, заставляя выпятить зад, впился пальцами в неожиданно мягкие ягодицы и зарычал. Внутри было тесно, ужасно тесно и горячо. Элеонора никогда не позволяла брать себя сзади, так что ощущения действительно удивляли. И крышу сносило. Нет, с женой у него никогда не возникало этого дикого желания обладать, подминать под себя, вдавливать в постель и врываться, врываться, врываться всё глубже и всё быстрее. Славка скулил. Выгибался. Цеплялся за простыни. И весь его вид отзывался в Ираклии искренним удовлетворением. Словно все эти годы он преследовал лишь одну единственную жертву – и вот наконец-то она в его власти. Каждый раз чувствуя, что вот-вот кончит, Ираклий закрывал глаза. Но то, что он слышал и чувствовал, заставляло кровь кипеть, а мысли, не успев родиться, испаряться. Он очень хотел, чтобы Славка кончил первым. Но терпеть эту муку оказалось выше его сил, и в какой-то момент он сдался, упал сверху, вжимаясь в последний, самый глубокий раз, вдыхая терпкий запах пота, обжигаясь об разгорячённую кожу и пытаясь остановить время, повернуть вспять, но только для того, чтобы начать, прочувствовать всё сначала. А потом Славка перевернулся на спину, подставив член его руке, натянул простыню на глаза… и Ираклий просто не смог удержаться. Коснулся раскрытых губ. Славка вздрогнул, обхватил его руками, каким-то макаром поймал его язык и втянул себе в рот. И тут же забился, затрепыхался, словно бабочка под стеклом. Но сейчас, прикрыв пах углом махрового покрывала и уставившись в потолок он напоминает какого-то кузнечика, причём до того флегматичного, что произошедшее кажется сном. Будто кто-то другой, а не Славка буквально только что выгибался и стонал до звона в ушах, и цеплялся за Ираклия, словно утопающий в бурю. – Понимаешь, – лениво растягивая слова, парень кладёт руку на глаза, закрываясь от солнца. – Мне всегда хотелось попробовать… по-настоящему… но было не с кем. А фантазии и игрушки… оказалось, что это совсем… по-другому. – То есть? – до Ираклия доходит не сразу. – Тебя никто никогда не брал сзади? – Обязательно всё это вслух говорить?! Флегматичность слетает со Славки, словно плохо закреплённая маска. Он отворачивается, покрывало съезжает, и взгляду Ираклия открывается вид на две симпатичные потные ягодицы. Порозовевшие. Вообще удивительно, как при таком тощем теле этот извращенец сумел сохранить столь аппетитные задние формы. И Ираклий не видит смысла сдерживаться – подползает ближе, прижимаясь к сладкой попке и просовывая руку под локоть Славки, обнимая, заставляя запрокинуть голову, целуя в открывшуюся шею. Фыркая от защекотавших нос волос. Они у Славки не то что бы длинные, но уши закрывают, и при желании их можно даже собрать в короткий хвост. – Так значит я первый? – Никому, кроме тебя, не было дела до моей пятой точки… – Неужели? Совсем? До вот этой вот мягонькой булочки? – Перестань… – Что перестать? – Я снова чувствую твой… – Хуй? – Член. – Ещё скажи – «фаллос». Вместо ответа Слава вдруг чуть раздвигает ноги, пропуская этот самый фаллос в тёплое гнёздышко, а потом вжимается задом в живот Ираклия. Начинает елозить, зажав член ляжками. Это, конечно, довольно приятно, но Ираклий, подгадав момент, чуть поддаётся назад, потом вверх, уже чувствует, как головка уткнулась в нужное место… но вот уже соскальзывает вниз. Славка вздыхает, снова заводит руку за спину – и Ираклий чувствует, как уже более уверенные пальцы вновь берутся и направляют его член. И вот он снова в горячей тесноте. Правда, теперь там ещё горячее. Может потому, что теперь он без презерватива? Все ощущения словно чётче, резче. До шума в ушах, до цветных пятен перед глазами… но на этот раз он двигается неторопливо. Прислушиваясь к прижимаемому телу, к каждому вздоху, к каждой сжавшейся мышце. Он находит нужный угол. Он заставляет себя быть терпеливым. И Слава снова начинает трепетать в его руках. Это волшебное чувство окрыляет, заставляет поверить, что не существует преград. Что он может всё. – Ира… я больше не могу… пожалуйста, быстрее… Негодник уже тянется к собственному члену, но Ираклий опережает его, обхватывает сочащуюся смазкой нежную плоть. И когда тот начинает кончать, бешено сжимаясь внутри – изливается сам. – Лучше Юра. – Что? – вяло отзывается Славка, отодвинувшись и обняв подушку. – Не зови меня «Ира». – А… ага… Тогда, может, «Ир»? – Нет. – «Ирак»? – Нет. – «Лий»? – Нет. – «Дорогой»? – Н-н… что? – Ничего. Закинув на паршивца ногу, Ираклий пытается перевернуть его на спину, но тот намертво вцепился в подушку. Приходится сдаться. – И всё-таки, почему ты не ненавидишь меня? В ответ Славка громко вздыхает. Между его острых лопаток собирается и сбегает капелька пота. Но останавливается рядом с коричневым пятнышком чуть меньше горошины, родинкой. – Если я скажу тебе, что ты когда-то давно нравился мне, не будешь смеяться? – Не буду. – Ты нравился мне. – Тогда почему ты не пришёл?.. Ну… тогда? – Тогда?.. Тогда… потому что не хотел, чтобы ты подумал обо мне плохо. К тому же тогда, в раздевалке, ты повёл себя как скотина… Трудно что-то возразить. Ираклий сам о себе не лучшего мнения, но это сейчас кажется, что он мог бы что-то изменить. Вернись время назад… кто знает? Да он и сейчас отнюдь не образец порядочности, если честно. – Когда ты узнал меня? – Как только увидел. – То есть, ты был в курсе, что в комнате неизвестно кем установлена камера, но ничего не предпринял? Кстати, как ты её нашёл? – Её нашёл мой блютуз вместе с наушниками. Сигнал был такой сильный… А потом я заметил, что решетка стоит неровно, а пылесос придвинут слишком плотно. Знаешь… когда живёшь один, на такие вещи обращаешь внимание. – Так почему? Ираклий садится. Теперь, сверху ему видно лицо Славки. Тот косится на него, пожимает плечом. – Я не знал, что подумать. И это немного… льстило. Что кто-то мной заинтересовался. – Дурак! Вот поэтому в школе над тобой все и издевались! Вечно ты чего-то ждал, боялся… их внимание тебе тоже льстило?! Кажется, он слишком повысил голос. Славка втянул голову в плечи, почти утонул лицом в подушке, и теперь только косит на него одним глазом. – Почему ты так злишься? – Потому что я тебя… дурака… защитить тогда хотел. А вышло только хуже. А я даже не знал! Кулак опускается на постель. Не бьёт, просто падает бессильно. И правда, какое он имеет право осуждать другого, когда сам оказался тем ещё рохлей и трусом? – Значит, ты чувствуешь вину? Поэтому… решил помочь сейчас? От славкиных вопросов становится неприятно. Да, Ираклий начал этот разговор сам, но как так вышло, что это именно его загнали в угол? – Только не говори, что влюбился в меня, – звучит как контрольный выстрел. И перед Ираклием встаёт выбор: собрать вещи и уйти или предложить жить вместе долго и счастливо. – С дуба рухнул?! Конечно, нет! – Так ты гей? Или би? – Слушай, кончай мозг ебать… – А меня ебать тебе понравилось, странно. Не би, не гей… – Блять! Нет, другого выхода не осталось. Натягивая штаны, Ираклий замечает убегающий взгляд и вновь приоткрытые губы, но паршивец продолжает молчать и прижимать к себе подушку. Он даже не встаёт, когда Ираклий выходит в коридор. И хлопает дверью. А ведь всё было так хорошо! Ну любят бабы на мозги капать, и этот не лучше. Вот зачем надо было всё это? Зачем?! Задёрнув шторы, отключив звонок и телефон, Ираклий заваливается спать. Он думал, что проспит как минимум неделю, но голод заставляет продрать глаза около восьми часов вечера. А в холодильнике шаром покати… Если пойти прямо сейчас, ещё можно успеть до закрытия супермаркета. Зачем-то бросив взгляд на календарь и убедившись, что сегодня не суббота, Ираклий вдевает ноги в шлёпанцы и плетётся к арке. На бетонных ступеньках сидит какой-то шкет, смолит сигарету. Только подойдя почти вплотную, становится ясно, что вот это вот разбитое в хлам, но уже начавшее подживать лицо принадлежит знакомому качку. Никак вышел на работу… только не поздно ли? – Ну как дела? – спрашивает Ираклий, специально остановившись так, чтобы дым шёл мимо него. Женёк от чего-то дёргает уголком рта. – Да потихоньку… А у вас, сладкая парочка? – У тебя зубы что ли лишние? – Кто бы говорил… Ты это… принцессу свою давно видел? Слишком нагл Женька. Слишком спокоен. Ираклий был готов ко всему: от сдержанных извинений до брызганья слюной. И противное склизкое чувство рождается в груди, подступает к горлу. – Что вы с ним сделали? – Да… так я тебе и сказал… Улыбочка эта кривая посреди фиолетово-зелёных разводов на распухшей физиономии выглядит особенно мерзко. А коротышка ещё и поднимается со ступенек, задирает голову, смотрит с вызовом, будто бессмертный. – Прошлой ночью, – медленно, очень медленно произносит Ираклий, – я уладил вопрос с вашими старшими. Телефон плохо работает или по беспределу пошли? Вот тут лицо Женьки слегка вытягивается. И стремительно начинает бледнеть. – Ночью? – переспрашивает он сипло. – Прошлой? – Этой. Глазёнки бегают на широком лице, губы сжимаются. – Я не… мы не знали… не слышали… да ты не переживай, вернут твою принцеску… – Где он? – терпение Ираклия стремительно идёт на убыль. – Говори или, клянусь богом, это сигарета будет твоей последней! – Да успокойся! – Женька пытается отойти, видимо читает по лицу, что с ним не шутят, но сзади только лестница в три ступеньки. – На хату его отвезли! Не один ты… любитель. Попользуют его там немного, да и отпустят… наверное… – К.а.к.у.ю х.а.т.у? Ираклий возвращается домой, вместо спортивных лёгких штанов одевает тяжёлые, плотные, армейские. За пояс суёт пистолет, вытащенный из сливного бачка. Чёрный пластик холодный, как лёд, морозит поясницу. Сверху майка и жилет со вшитыми стальными пластинами – баловство конечно, но от удара кулака или даже биты по корпусу защитить может. Бледный и трясущийся Женёк ждёт у подъезда, там же уже стоит и машина – разбитая шестёрка, за рулём старичок, вроде бы очень знакомый. Точно, тот самый, из гаражей. – Антон Евгеньевич? Так вы извозом промышляете? – Садись мальчик… Женечка, ты тоже. Адрес никто не называет, но даже если старик и знает, куда ехать, мотор урчит, но работает пока вхолостую. Затянувшееся молчание Ираклий выдерживает не дольше минуты. – Что же это такое, Антон Евгеньевич? – разворачивается он к водителю. – Молодёжь ваша от рук совсем отбилась, получается? – Знаю, мальчик, знаю. Самому стыдно. И урок они заслужили, – старик вздыхает. – Слушай, оставайся-ка ты дома, хорошо? Через полчаса примерно нагрянет на ту хатку облава, так что всё решится без твоего участия. – Менты? – Менты. Звучит вполне разумно. Действительно, незачем встревать, светиться… но перед глазами встаёт одна картина хуже другой. – Просто назовите мне адрес, я сам доберусь. Старик снова вздыхает. И драндулет сдвигается с места. «Хаткой» оказывается знакомый уже особняк. Они с братом были здесь меньше суток назад. Только сейчас внутри долбят басы, а притихшие собаки жмутся к забору, подальше от дома. В прихожую из темноты вылетает обдолбанное тело и тут же получает по роже. Откуда-то сверху доносится стук, словно барабанят в дверь или ломают. Чутьё посылает Ираклия вверх по лестнице. – Сука, открой! Открой, или хуже будет! Здесь света больше. В коридоре столпилось трое, у одного ещё опущены штаны до колена, у другого и вовсе их нет, третий же одет в комбинезон цвета хаки, именно он долбит в тёмно-коричневую дверь, пока двое других наблюдают. – Эй, ты кто такой?! Кожаные перчатки без пальцев не дают разбить костяшки и удар выходит хороший, с оттяжкой, прямо в челюсть. Ругательства, брызги крови. Кто-то ещё прибегает на шум… но в узком коридоре у Ираклия преимущество, к тому же он трезв, хоть психически и не уравновешен. Густо вскипает в крови адреналин, наматывая круги по организму. Чешутся кулаки. Но тело постепенно начинает действовать само, без участия мозга и психики, на автомате. Как учили. И когда его хватают сзади, пытаясь удержать и заставить подставить чужим ударам живот, колени сгибаются раньше, чем в памяти всплывает подходящий приём. Резко выпрямив ноги, почувствовав, как темя встречает твёрдый подбородок, а сжимающие его руки расслабляются, Ираклий бьёт уже замахнувшегося противника с ноги. Тот скрючивается на полу. И больше стоячих врагов не остаётся. Пнув бесштанного по пути, Ираклий прислоняется к двери. Сердце грохочет. – Славка… ты тут? Всё может быть. Например, он ошибся, и парня сейчас терзают вообще на другом этаже. Или он там заперт с кем-то, а не заперся сам… или настолько испуган, что просто не поймёт, не узнает его голос… а потом приедут менты. Увезут, опять допросы и плачущая мать… – Ира? Тихий-тихий голос за дверью. Ещё тише, чем падающий снег. – Нет, – комок подбирается к горлу. – Юра. Всё хорошо, можешь открыть? Я… заберу тебя отсюда. – Уже поздно. – Что? – Уходи. Это тебя не касается. Просто оставь меня в покое… С ним что-то не так. Даже будь Славка сто раз обижен и зол на него, такое поведение неразумно. Что с ним сделали? Или… – Что ты сделал? – Ничего. Тебя это не… – Касается! Что ты сделал? – Здесь… здесь было лезвие… и я… Я никому не нужен! Я не хочу больше!.. С пола раздаётся сдавленный стон. Ираклий ставит подошву тяжёлого армейского ботинка прямо на горло бесштанного монстра и достаёт из-за спины пистолет, взводит курок. Водянистые глаза бесштанного начинают расширяться, смотрят прямо на дуло. – Ты нужен мне, – негромко сообщает Ираклий двери, надавливая на горло лежащего сильнее. – Нет, – доносится с той стороны. – Ты просто меня… жалеешь. В ботинок вцепляются тонкие паучьи пальцы, бритая голова начинает биться об пол, а в конце коридора раздаются шаги. Приближаясь. Скоро здесь станет совсем людно. – Славка, я не уйду. Меня сейчас тут кончать будут, но я от этой двери ни шагу не сделаю! Я больше никому и никогда не позволю тебя тронуть, слышишь?! Молчание. А из темноты с лестницы уже поднимаются хмурые фигуры. Один, два… пять… восемь. Ираклий внимательно следит за приближающимися, не отводя пистолета с бесштанного под ногой. Но этих бритоголовых, одетых в чёрное, он словно бы не интересует. Пинками проверяя самочувствие тел, усеявших коридор, щупая пульс у не подавших признаков сознания, они проходят мимо Ираклия, словно тот вдруг стал невидимкой. Из глубин первого этажа доносится звон, крик, перекрывший даже музыку, впрочем, басы тут же вновь берут верх. – Проверьте каждый ящик, чтобы не осталось ничего лишнего! Низкий бас раздаётся от лестницы. У мужика волосы зализаны назад, как в каком-то фильме про мафиози… Мазнув по Ираклию взглядом, мужик морщится, цедит сквозь зубы: – Ствол убери. И быстрее, времени нет. Но Ираклий уже и сам понял, что пора вернуть пушку за пояс. Сейчас его волнует другое – отойдя к противоположенной от двери стене, он внутренне собирается, напрягая разом все мышцы… и врезается в тёмное, покрытое блестящим лаком дерево. Дерево трещит, но не поддаётся. Но уже второй удар выбивает замок, тот повисает на одном жалком шурупе. За дверью ванная. Багровый кафель, зеркала на потолке, кровь на полу… И скорчившийся там же Славка, абсолютно голый, с кровоподтёками по всему бледному худосочному телу, с обмотанным полотенцем запястьем. Он не рыдает, но лицо его сморщено так, что напоминает моську бульдога. Не сказав ни слова, Ираклий возвращается в коридор – ему просто нужно ударить кого-нибудь. И посильней. И вдруг за локоть хватают. Он уже успевает замахнуться… но в поле зрения попадает по-настоящему морщинистое лицо. Среди всех эти бандюганов старичок в рубашке с засаленным воротником и со спокойным, понимающим взглядом смотрится странно. – Я отвезу вас. – Вы? – Ну должна же быть и от старика какая-то польза? Завернутый выше локтя длинный рукав демонстрирует край какой-то большой татуировки. Ираклий сомневается, что это нормально – использовать такого уважаемого человека в качестве личного водителя, но никто из снующих туда-сюда мужиков удивление не выказывает. Впрочем, что он может знать о воровских законах? Или что у них тут за картель… Замотав Славку в огромное плюшевое полотенце, больше смахивающее на покрывало, он выносит его наружу. Славка молчит, сопит, поджимая ноги, чтобы не задеть перила. – Скоро… Снова в горле комок. Сглотнув его, Ираклий пробует опять: – Скоро сюда приедут менты. Если хочешь, я могу оставить тебя… напишешь заявление об… об изнасиловании, упекут их надолго. – Не хочу. – Уверен? Славка кивает, ещё сильнее кутаясь в полотенце. Ираклий умом понимает, что зря. Что по уму ему бы надо остаться, позволить закону сделать всё правильно… Но самому вовсе не хочется, чтобы кто-то сейчас видел это вздрагивающее словно от ударов тока тело, чтобы вызнавал подробности, заставляя снова и снова писать, повторять, опознавать… – Всё будет хорошо. Мотор урчит негромко, Женьки нигде не видно. Старик закрывает за ними заднюю дверь и занимает место водителя. Ираклий прижимает к себе Славку и косится в зеркало над лобовым стеклом. – Что же вы так своих? Сдаёте ментам? Антон Евгеньевич чешет в затылке, переключается на щетину под подбородком, кладёт руки на руль. Мотор взревает громче, что-то лязгает в брюхе допотопного монстра, и в машине раздаётся: – У всех свои законы и свои интересы, мальчик. У ментов свои, у нас свои, но прошли те времена, когда война между нами была нормой… Можно сказать, что подобное поведение... да, подобное неприемлемо ни для нас, ни для них. Так что защищать зарвавшихся мерзавцев никто не намерен. Больше вопросов Ираклий не задаёт, хоть и крутятся на языке. В голове царит удивительная лёгкость, за окном проносятся залитые закатным оранжевым солнцем дома, а Славка постепенно перестаёт дрожать. А по телу Ираклия разливается доселе неизвестное чувство. Оно жжёт подкорку мозга, заставляет сжимать зубы и злиться… злиться на весь мир. Хотя это даже не гнев. На самом деле он сам не знает, что заставило его сорваться с места – не думал об этом, просто действовал… И даже реально был готов перестрелять всех этих уродов. И это желание всё ещё живо. «Только не говори, что влюбился в меня» – так, кажется? Нет, этого он не скажет. По крайней мере, пока сам ни в чём не уверен. «Ты меня просто жалеешь»? Словно в этом есть что-то плохое… Из машины Ираклий выносит Славку, закрыв ему голову краем полотенца. Бабушки на скамейках провожают их любопытными взглядами, но стёршиеся кнопки на двери подъезда никуда не делись и подбор кода занимает в этот раз куда меньше времени. А вот дверь в квартиру оказывается незапертой. На первый взгляд всё в порядке, только раскиданная по коридору обувь молчаливо свидетельствует, что тут произошло что-то неладное – когда Ираклий уходил, все эти ботинки и шлёпанцы были аккуратно выставлены в два ряда у шифоньера. Навстречу выходит толстый рыжий кот. – Ты вот скажи мне, – Ираклий старается произносить слова как можно мягче, – зачем ты дверь открыл? – Я думал, это ты вернулся… И снова злость хватает за горло. А кот подходит ближе и прижимается к ноге неожиданно тяжёлым боком. Не разуваясь, Ираклий заносит Славку в ванную, сев на опущенную крышку унитаза и продолжая придерживать его, ждёт, пока набирается вода. Но вспоминает про кровь, про замотанное другим, коротким полотенцем запястье… «Ты правда хотел с собой покончить? Зачем? Назло этим козлам? Или тебе настолько опротивела жизнь? Парень… » – Отпусти, – Славка вяло пытается слезть. – Подожди. Ткань присохла к кисти. Ираклий заставляет его протянуть руку и подставить под струю воды вместе с полотенцем. Ткань тяжелеет и постепенно отлипает. Правда вода в ванной становится розового цвета. Но, слава богам, этот оболдуй полоснул себя поперёк запястья, а не вдоль. Выглядит как глубокая, но нестрашная царапина. Но обработать всё же надо. – У тебя перекись есть? Йод? Зелёнка? – Йод… где-то был. Славка косится на тумбочку под раковиной, Ираклий усаживает его на край ванны и действительно находит пузырёк с тёмной жидкостью. Выливает прямо на рану. Славка шипит, но не вырывается. Потом застывает, прикусив губу. Ноги у Ираклия подгибаются, он падает на колени и обнимает несчастное существо за пояс, укладывая голову ему на колени. Ну за что? Почему этому парню так не везёт? – Не… не надо… Юра… я гр… – Ты не грязный. – Нет, я грязный! – Ну тогда мы тебя хорошенько помоем. – Ты не понимаешь! – Цыц! Вскинув голову, Ираклий подхватывает Славку и прямо в огромном полотенце опускает в воду. Тот сначала вцепляется в шею, словно вдруг решив, что его хотят уронить, но отпускает, когда вода окончательно пропитывает махровую ткань. – Выйди… пожалуйста. Я помоюсь… Ираклий старается не смотреть на потёки спермы и наливающиеся чернотой синяки. Он придерживает кровоточащее запястье… но всё-таки отпускает. Прикрывает за собой дверь. По уму надо бы вызвать скорую… но ведь те точно сообщат в полицию… а Славка этого совсем не хочет… Ключи он находит в рюкзаке. Заперев замок, сбегает по лестнице, обнаруживает, что лавки у подъезда уже пусты, и бредёт в аптеку. Обернувшийся на звон дверного колокольчика фармацевт почему-то вздрагивает при виде Ираклия, но тут же возвращает на лицо дежурное, сдержанное выражение. Наверное, из-за крови на его майке. Или что-то с лицом? Но охотно продаёт бинты, перекись, мазь от ушибов и гематоген. Бычья кровь действует на самочувствие благотворно – голод слегка затихает, как и шум в голове. А из ванны не доносится ни звука. Распахнув дверь, Ираклий видит, что Славка опустил руку с порезом в воду и зачарованно смотрит, как вода всё сильнее окрашивается в красный. Подскочив, схватив дурака за подбородок и внимательно вглядевшись в глаза, Ираклий тихо спрашивает: – Хочешь оставить меня одного? – Нет… извини… я просто… Он пытается отвернуться, но сил не хватает. Вылив на рану половину бутылочки перекиси, а потом весь оставшийся йод, Ираклий начинает бинтовать запястье. Тёмные жёлто-коричневые пятна проступают на каждом мотке, но постепенно становятся меньше и меньше. А Славка безучастно следит за его действиями. Словно безвольная кукла. – Я хочу тебя, – произносит вдруг. – Ты дурак? – Ты меня больше не хочешь? Сам же сказал… что я не грязный… «Что творится в его голове?» – Да, ты не грязный. Просто сейчас… – Ираклий, мне надо сейчас. Впервые он так твёрдо произносит его полное имя. И взгляд Славки требует, а не просит. – Хочу забыть всё это, – продолжает он торопливо. – Вода не может смыть… Я хочу тебя! Сцепив зубы, Ираклий кивает. Вода потоками стекает на пол, когда он вытаскивает его из ванны и несёт в комнату. – Подожди! Полотенце! – Плевать. Горячая влажная кожа быстро покрывается мурашками. Ираклий покрывает поцелуями жёсткое колено, гладит, сжимает мягкие бёдра, едва касается маленького, съежившегося члена и ныряет языком в выемку пупка. Славка всхлипывает, разводит ноги, но Ираклий игнорирует этот жертвенный жест. Сначала он должен убедиться, что на его теле не останется ни миллиметра, хранящего воспоминания о чужих руках. Он не забывает ни про губы, ни про напряжённую шею, ни про острые выпирающие лопатки и ложбинку между ягодиц. Он проникает внутрь языком, преодолевая сопротивление мышц и не чувствуя никакого отвращения. А в голове бьётся воспалённая мысль: «Он только мой. Целиком. Никому не отдам!» Славка плачет беззвучно. И хотя его член так и не встал до конца, Ираклий входит в него, заставляя поднять колени и прижать к животу. Он смотрит на закрытое руками лицо, на искусанные губы, и старается двигаться нежно и плавно, словно баюкая малое дитя. Это продолжается долго. Подушка, подложенная Славке под поясницу, успевает промокнуть от пота. За окном уже непроглядная тьма. Ираклий готов кончить в любой момент, но почему-то ему удаётся оттягивать этот миг без особых усилий. Славка восседает сверху, упираясь руками в грудь. Его ноги дрожат, но он упорно продолжает насаживаться всё глубже, закрыв глаза, дыша тяжело и учащенно. Он уже кончил пару раз, но не попытался остановиться. Его тело словно молит: «Ещё, ещё!» Пока из глубины квартиры вдруг не доносится протяжный кошачий «мяв». Замерев, Славка не двигается несколько мгновений. Потом молча слезает. Зажигает в коридоре свет – Ираклий морщится, его глаза привыкли к темноте. На кухне раздаётся хлопок холодильника, ещё какие-то звуки… – Что это? – подперев проем двери, Ираклий смотрит на светло-коричневую однородную массу в миске на столе. – Паштет, – отвечает Слава и опускает её на гладкий коврик у стены. И кот с урчанием приступает к трапезе. – То есть, меня ты макаронами кормил, а для кота – паштет? – Ну если тебе нравятся кошачьи консервы… – А… кошачий паштет… Как хоть зовут-то эту жертву ожирения? – Боня… Бонифаций. Славка прячет глаза. Но вдруг косится на его живот, потом ниже. – Не противно? – спрашивает Ираклий. – Говорят, шрам никогда не исчезнет. – Нет, – мотает тот головой и поднимает взгляд. – А тебе? – Почему мне должно быть противно? Линолеум холодит ноги. Окно не закрыто ничем, и любой желающий из дома напротив волен насладиться видом двух голых мужиков, мирно беседующих посреди кухни. – Ты там сказал… что я тебе нужен… – Сказал. – Это правда? – Правда. Хочешь поговорить об этом? – Нет, – снова мотает головой Славка. – Я не хочу, чтобы ты снова ушёл. – Не уйду. Перешагнув через кота, Ираклий обнимает парня с опухшими красными глазами, прижимает его голову к своему плечу, втягивает носом неповторимый запах влажной кожи, и повторяет: – Не уйду. И буду не против, если в следующий раз ты позволишь воспользоваться своими любимыми игрушками… Славка тихонько хмыкает. И Ираклий вдруг понимает, что любить парня, наверное, не так уж и плохо, даже если этот парень – милый, добрый и отзывчивый извращенец. ** конец **