Свобода на ключице, или F43.22.

Когда ты не можешь нормально спать несколько лет, твои силы постепенно сходят на нет. ЦНС тревожится по поводу и без, ощущение опасности наваливается как бы со всех сторон, а давление родителей нависает над тобой, словно пианино, готовое рухнуть в любой момент. В общем-то, такими темпами к восемнадцати с половиной годам ты выглядишь измотанным и старчески усталым: у тебя перестают спрашивать паспорт в магазинах и даже обращаются на Вы, а в твоих мешках под глазами можно переносить картошку со склада. А ведь только вчера ты был зажатой школотой, размышляющей, как бы тетенька из киоска у школы не дала тебе под зад за просьбу продать сигареты. Ты перестаешь сдерживаться, плачешь по любому поводу, остро и неадекватно реагируешь на малейший стресс, а люди — особенно та синеволосая лесбиянка с работы — бесят настолько сильно, что из-за злости ты херачишь кулаками стену балкона в своем офисе. А ведь она даже ничего не сказала тебе, просто поздоровалась с твоим парнем. Ощущения вперемешку с мыслями, и даже хрен знает, в какую цензурную оформленность можно это воспроизвести. Незадолго до этого на работе я начала составлять «из чего я состою»-список: 1. общая подавленность/постоянная усталость. 2. постоянные перепады настроения из крайности в крайность. период: рандомный, началось давно, настроение может держаться месяц, а может меняться каждый час. 3. навязчивые мысли, действия (предварительный диагноз психотерапевта). 4. плохое настроение может держаться долгое время (плюс-минус неделю). также см. пункт 2. 5. под малейшей нагрузкой «схлопывание под столом» (неадекватная реакция: плакать, убиваться, впадать в гнев, все это одновременно, желание спрятаться и зажаться). 6. периодические приступы плача (несколько раз в неделю/день/час). 7. нежелание что-либо делать. 8. чувствую, что ничего не могу. бессилие, безнадежность, бессмысленность. период: примерно три последних года, может, больше, на постоянной основе. 9. периодическая неспособность вылезти из кровати (приходится передвигать смены на работе, чтобы не получить штраф и отработать в другой день). 10. проблемы с запоминанием (раньше не было) и восприятием. 11. ощущение, что тело разбито на кусочки и ничего не может. 12. мысли о том, чтобы все закончить. 13. проблемы со сном. период: несколько лет. 14. все нереально (то чувство, когда думаешь, что твой парень тоже нереальный, как и все вокруг, а он твердит обратное). 15. путаюсь, где сны, а где нет. 16. вспышки гнева (могу выйти на балкон на работе и разъебать руки об стену; раны не заживают и болят неделями). 17. ощущение боли во всем теле. 18. повышенная/мегавысокая раздражительность. 19. периодические головные боли. 20. избегаю людей (избегаю любых встреч, которых можно; общаюсь только со своим парнем). 21. любой легкий нажим — приступ истерики и плача. 22. люди — вампиры, высасывают энергию. 23. самоненависть. 24. неспособность получать удовольствие (частично), ангедония. 25. ощущение, что на приеме психотерапевта говорили о ком-то третьем, постороннем. 26. частые и реалистичные дежавю. 27. иногда забываю, где нахожусь или куда прихожу. 28. судороги, онемения и дрожь + обмороки. 29. путаница в датах. 30. думаю, что постоянно косячу. 31. не хочу и не могу принимать решения. 32. длинные дни (день как полгода, судя по ощущениям). 33. ненавижу женское в себе. 34. неадекватная реакция на стресс. 35. теряюсь в датах (не могу вспомнить день, месяц). 36. плохой аппетит. 37. неуравновешенность. 38. ощущение, что все хотят от меня дохрена и сразу. 39. думаю, что я есть разочарование для родителей. 40. вопль тела: «я так больше не могу». 41. постоянно плачу и вспоминаю ужасное или больное. 42. кошмары. 43. ощущение потерянности в жизни. 44. постоянное одиночество. Это тот список, который мне помог составить мой парень. Некоторые пункты списаны с его слов. Все это немного помогло структурировать то, что я ощущаю, но, как ни странно, начало составления этого списка на работе в ночную смену никак не повлияло на то, чтобы что-то из этого списка ушло, растворилось и оставило меня в покое. Список был составлен не за один день и постоянно пополнялся. И хотя при чтении не ощущается какой-то тяжести, а некоторые пункты постоянно повторяются (это те, что беспокоили меня больше всего), это и правда переносится очень тяжело. Мое тело — как нечто обособленное от моей души и разума — в какой-то момент как-то сломалось, заржавело или просто развалилось, по ощущениям. Я боялась встать с кровати, я просто не могла этого сделать. Я пыталась получить больничный у терапевта, сказав, что заразилась простудой от парня, который в это время и правда болел. Но, пожалуй, меня этот визит только взбесил. Когда ты говоришь врачу, что у тебя хроническая бессонница несколько лет, а последние два дня ты не спала, ты никак не ожидаешь услышать от врача нечто вроде: «О, так вам нужен здоровый сон. Идите проспитесь». Для меня это звучало как посыл далеко и подальше. Это как человеку без ног сказать: «Идите пройдитесь». Через два-три часа, когда истерика прошла, я пожалела, что не нагрубила ей или что не ударила ее. — Ваша температура недостаточно высокая. Вы трудоспособны. А если в еблет тебе, врачиха, прописать, ты мне так же скажешь? В общем, я вроде бы больше не злюсь… В каждом слове сквозит неуверенность, и это тоже одна из проблем. Психотерапевт, к которому мы пошли на следующий день, выслушал меня. Он смотрел на мои дрожащие колени и руки, на пустой взгляд куда-то в пол, слушал тихий неровный голос какой-то мерзкой истерички, которая не может взять себя в руки. Его не очень обрадовал рассказ о том, что произошло прошедшим днем: как я плакала в объятиях своего парня, а на его слова утешения «я здесь, я рядом» я заорала как резаная, уткнувшись носом в подушку. После этого я вопила: «Нет! Ты ненастоящий, все это ненастоящее!». Почвы под ногами совершенно не было, ее выбило когда-то очень давно, но как-то касаться ее мне все еще удавалось. До этого момента. Когда мне было тринадцать лет и я переставала что-либо чувствовать, я резала себя. Боль в теле — лучший способ «проснуться», привязать себя к этой долбаной почве под названием «Реальность». Так я считала, и так я вспомнила в этот момент. Крупица здравого смысла заставила меня взять себя в руки и восстановить ровный голос. «Укуси меня как можно сильнее». Мой парень прокусил мне кожу на руке до крови. Синяк остался еще на пару дней. Этого хватило, чтобы засомневаться в уверенности, что он есть фальшивка. Через какое-то время я пришла к выводу, что неважно, настоящий он или нет, он ведь рядом со мной. Он именно тот человек, который не кинул меня, когда мне нужна была поддержка. Не передать словами, как я благодарна ему за присутствие в моей жизни. И все же вернемся в тот вечер, к приему у психотерапевта. Меня всю трясло, я сжалась в комок — я видела это как бы со стороны. Будто часть меня обособилась и наблюдала. Врач спросил: — Вас знобит. Температуры у вас нет? — Не должно быть. Я не знаю. — Измерьте, — вручил мне градусник. Я перемерила дважды, не прерывая рассказа. Психотерапевт слушал внимательно, хотя, может, местами и нет, может, для него это было слишком привычно. Температура оказалась повышена. Видимо, знобило меня не только из-за нервозности. Я упомянула, что хочу, чтобы мой парень чаще улыбался. Он плакал, когда я сказала, что хочу покончить с собой. Он сказал: «Я боюсь тебя потерять». После этих слов, думаю, произошла какая-то перемена. По крайней мере, всерьез о суициде я больше не задумывалась. — В общем, я не смогла встать на работу… Сейчас, как я сказала, меня тошнит, а я уже сутки не спала. Если мне не станет хуже, я поеду на работу. — Вы и правда собрались в таком состоянии на работу? — психотерапевт посмотрел бы на меня как на дуру, но это было не в его компетенции, поэтому, думаю, он этого не сделал. — Иначе будет штраф. Нужен либо больничный, который мне не дали, либо отпуск, который я не смогу взять еще месяц. У меня нет выбора. Либо сегодня, либо завтра я перестану вставать на работу. Кажется, мое тело слишком хочет отдохнуть. — Как вы смотрите на то, чтобы полежать в больнице, отдохнуть? Я более чем прекрасно догадывалась, о какой больнице идет речь, но все равно не понимала, что происходит. — То есть… я смогу отдохнуть? А как же больничный? — Больничный вам выдадут. Дарья, вы НЕТРУДОСПОСОБНЫ. Вам нельзя работать в таком состоянии. — Но мне нужно работать… — Вы можете работать, только смотрите, как бы такими темпами вас с работы в больницу на скорой не увезли. — Значит, будет отдых?.. — с надеждой спросило скорее мое тело, нежели душа. — Отдых не будет вашим лечением, но, определенно, он вам нужен. Там вам дадут больничный, проведут обследование. — А что мне делать сегодня? Мне идти на работу? — клянусь, неспособность принимать решения — такое дерьмо. — На работу не идите. Сходите в ПНД района, в котором вы прописаны, сходите к психиатру там. Это бесплатно. И расскажите ему все, что рассказали мне: про то, что мир видите по-другому, что видите «черную субстанцию»… И лекарства там бесплатные. — Наверное, мне следует отдать вам рецепт на Рисперидон. Все равно мы нигде его не нашли, а лечить меня будут уже в больнице, как я понимаю. — Да, отдавайте рецепт. На моих глазах он проверил его, скомкал и выкинул. Далее следовали относительно подробные рекомендации и номер ПНД района, в котором я прописана. Я записала. Мне становилось страшнее, но было чувство надежды, что не все так черно, как мне видится. — Можно пожать вам руку, Михаил? — с робкой улыбкой спросила я. — Да, конечно, — он встал для рукопожатия. Этот момент показался мне немного ламповым, несмотря на всю специфику ситуации. В этот вечер, после приема у врача, разумеется, я сама изъявила желание зайти к своим родителям, которые, как мне казалось, в очередной раз были рады поводу промыть мне мозги, почему я не готовлюсь к пересдаче ЕГЭ. К слову, ебала я ваш этот ЕГЭ… Вы что, не видите, что мне и правда сейчас не до этого? В общем, я слушала речи матери со снисходительным терпением, думая, что родителей увижу еще не скоро. Это было некое символическое прощание на какое-то время. О возможной госпитализации я им не сказала. Я вообще ни черта им не сказала. Тошнота отступила на некоторое время, пока мы с парнем ехали до дома. Но я не знала, чего ожидать, и мое беспокойство выражалось сильнее обычного: еще более навязчиво я все перепроверяла, кругами ходя по квартире и спотыкаясь о кошку, которая в свою очередь лапой била мне по ногам — мол, хватит ходить, ты бесишь уже даже меня. Кое-как в тот вечер мне удалось уснуть. Не помню, уснула ли я спокойно или же прорыдала еще пару часов на пару со своим возлюбленным. По большей части меня раздражает, что приходится обходиться какими-то обрывками событий, даже таких крошечных, как посещение родительского дома, а подробности о своей работе вообще приходится опускать. Мой парень как-то успевал сглаживать напряжение с моими коллегами, благо работали мы с ним в одной конторе. Но для меня сейчас важнее подойти к описанию преисподней, в которую я попала тогда. Люди так по-разному воспринимают мир и свою жизнь. И тогда мне просто показалось, что я из одного ада прыгнула в другой посредством ПНД своего района и машины скорой помощи, которая любезно меня туда отвезла. Хотя если немного подробнее, то… Я не думала, что в психушку попасть так просто. На следующий день мы позвонили в ПНД и поехали туда. Я рассказала психиатру о том, что меня направили сюда из платной клиники. Я описала «черноту», то, что я не уверена, что в зеркале вижу именно свое отражение, а не кого-то другого, что мир нереален — согласитесь, в реальности же не может происходить тот пиздец, который происходит, да? — и что из-за слабости в теле не смогла идти на работу. Тело бунтует, хочет спать, хочет получать удовольствие и не хочет страдать. Хочет покоя. Покой — это что, так сложно? Видимо, да. В общем, от психиатра вновь поступило предложение меня госпитализировать. Я не смогла принять решение. Мой парень согласился, что мне бы это пошло на пользу. — Тогда мы вызовем скорую, и вас увезут в больницу прямо сегодня, — сказала психиатр. — Либо приходите в понедельник. Я уже просто хотела решить этот вопрос как можно быстрее. И согласилась на то, чтобы меня отвезли сейчас — без нужных вещей, без всего, по сути. Я ведь даже не знала тех порядков… Мы ушли в коридор ждать прибытия кареты скорой помощи. Мы держались за руки, я чуть ли не плакала, но успевала шутить, чтобы он улыбался. В какой-то момент я просто начала к нему лезть, до меня ничуть не доходило, что ПНД — не самое подходящее для этого место. Мне просто хотелось… запастись его запахом и теплом. А то еще черт знает сколько дней не видеться с любимым человеком… На этой мысли, помню, почти расплакалась. Я не верила в то, что это происходит. Я не верила, что приедет машина и заберет нас. Точно так же я не верила в происходящее и тогда, когда мы ехали в этой машине с парнем, держась за руки и подбадривая друг друга, и тогда, когда водители скорой усмехались, читая то, что написала психиатр ПНД: — Че?.. Суицидальные тенденции, деперсонализационные… че? А это еще что? — тут один из водителей — тот, что постоянно жевал жвачку и матерился, — повернулся ко мне. — «Чернота в области сердца», — прочитала я, не поверив своим глазам, что смогла разобрать врачебный почерк. — Бред, — фыркнул один из водителей. Я бы в еблет тебе прописала, негодяй, да только не хочу тут надолго задерживаться… Приписали бы еще «неадекватную агрессивность» или типа того. Не спорю, она у меня тоже есть, но не все же карты сразу на стол выкладывать… И да, я уж никак не думала, что в анамнез занесут мою метафору. Было и смешно, и приятно, и досадно, что я не смогла описать это ощущение. А его и не опишешь по-другому. Пока шло оформление моей карты в приемном отделении, мы с парнем говорили о том, что он скажет на работе. О том, что я прошу его сказать моему брату о случившемся. Мол, скажи, я в больнице, и пусть не говорит родителям: еще больше проблем мне не нужно. Мне повезло, что это был вечер пятницы, а самый ближний день посещения пациентов был в субботу. Я помню, как меня отвели в комнату, где приказали раздеться до трусов и до носков; это было унизительно. Но не унизительней того, что медсестра рылась в моем рюкзаке, критикуя мою систему. Опять же: в еблет тебе не прописать, бессовестная ты мразота? — Ты же девочка, чего так много мусора… Давай книги в один отдел переложим, чтоб мне удобнее было… Мне выдали какую-то сорочку, в которой, как мне показалось, побывало уже достаточно пациентов, чтобы мне поплохело от этого ощущения, и халат без пояса. — Простите, а поясов тут нет? — с недоумением спросила я. На меня посмотрели как на дебилку: с нескрываемым отвращением и непониманием. — Вы в психиатрической больнице, какие тут пояса, вы о чем? А, ну да. Пояса для халатов существуют только для нормальных людей за пределами этих стен. Я как-то не подумала. И тут меня начало распирать от страха. Осколок понимания того, где я нахожусь, на миг пронзил сознание. Я начала плакать, но сдерживалась, пока могла. Адреналин зашкаливал, тело затряслось и охладело. Мне хотелось убежать. Прямо в этом сраном халате без пояса, в этой сраной сорочке со слишком глубоким вырезом, в этих сраных бумажных тапочках. «Беги, Форест, блять, беги!» — звучало в моей голове. Но все двери закрыты, а я здесь — карточка пациента под номером 657. В это время другая медсестра разъясняла моему парню, что следует принести в субботу при посещении. А я была рада, что в рюкзаке у меня были прокладки, что в этот момент у меня не было месячных, что у меня была пачка сигарет, которую, правда, пришлось сдать медсестрам, потому что курили там четыре или три раза в день, когда сигареты и выдавались. Сигареты и прокладки мне было разрешено взять с собой. Мой вопрос «а можно взять с собой носовые платки бумажные, у меня насморк?» показался медсестре таким диким, будто я спросила нечто из области фантастики. С ней в контакт я решила больше не вступать. Действительно, нормальных людей здесь среди персонала могло быть не меньше и не больше, чем среди пациентов. Даже сейчас, когда пишу это, приходится прерываться на перекуры или на то, чтобы вытереть слезы. Тогда я не чувствовала боли, я не чувствовала ничего, я просто была способна плакать и больше ничего. Сейчас боль будто доходит с того дня, с того момента, прямо-таки пронзает самое сердце — вот такая фразочка-клише сюда подойдет лучше всего. Меня вывели к парню и велели отдать ему ценные вещи из рюкзака, а также снять серьги. Я плакала все больше и больше. Он тоже еле себя сдерживал. Я продолжала что-то говорить про брата. Вспоминала, как мы с ним хотели встретиться в воскресенье, но, хах, я отказалась, так как должна была работать в ту ночь… а тут вот оно как обернулось. И после того, как зайдем в ПНД, мы с парнем договаривались купить мне альбом для рисования и бананы с киви, чтобы сделать смузи… В общем, обернулось все как-то реально дерьмово, и от этой мысли — от мысли, что моим домом ближайшее время будет психушка, — я чуть не взвыла. Ни хрена не добровольная госпитализация получилась в итоге. Мое тело — сплошной протест. Мое тело — материальная клетка. Мое тело — чертов слабый преступник и предатель. Было уже поздно. Медсестра повела меня по коридору к лифту. Мой парень едва сдерживался, видя, как я плачу и ухожу. И чем дольше я видела, чем дальше он уходил в сторону выхода, тем больше я плакала и тем крепче сжимала зубы. Уверена, выйдя за пределы больницы, он тоже заплакал.