Свобода на ключице, или F43.22.

Клянусь, все настолько расплывчато, как на картинах импрессионистов. То есть краски-то четкие, с какой стороны ни глянь, но сам сюжет не везде просматривается. И приходится пытливо рыскать глазами. Примерно так же сейчас я пытаюсь пробраться через этот заблокированный фрагмент моей памяти. Психика решила, что это вредоносная информация, заклеймила ее, убрала подальше сразу же, как получила. И я сейчас пытаюсь открыть этот ящик, вооружившись настойчивостью — этаким ломом, способным мне помочь. В лифте медсестра пыталась меня успокоить. А я старалась отвлечься: завести с ней дружеский диалог. — Вы давно тут работаете? — Да, давно. — Я на самом деле тихая… — А у нас все там, в третьем отделении, тихие. Больничная — чужая — одежда, тапки, лишь только из моих личных вещей прокладки и сигареты, которые у меня тут же забрали. У меня не осталось ровно ничего материального, за что я могла бы зацепиться. Лифт донес нас на третий этаж, где за железной дверью меня ждало третье отделение. Я все еще плакала, когда меня туда подтолкнули. Медсестра закрыла за мной дверь. Все это было как в тумане, но я помню, как никто, казалось бы, не заметил меня. И вот я стою у кровати, а медсестра — Елена Ивановна, так ее зовут, как я успела выяснить, когда слезы не до конца одолели меня, — говорит, что сейчас принесет мне постельное белье. — Елена Ивановна, — окликнула я ее. Она обернулась. — А можно книги взять из своих вещей? — А где они у тебя? — В рюкзаке. Который я сдала… Их можно достать? — с надеждой спросила я. — Все вещи убираются, их не достают до выписки пациента, — сказала медсестра и ушла. «Ну пиздец», — промелькнуло в голове. И что теперь делать? Скука — мой злейший враг. Тем более в таком месте. Ладно, просто смирись и не паникуй. Ты найдешь занятие. Найдешь, успокаивала я себя. Никакой связи с внешним миром, как я думала. Никакой техники, книги у всех свои, скорее всего, а контактировать с кем-либо не особо хотелось. Ну да к черту, просто положусь на свое умение получать удовольствие от того, что имею. И тут мой взгляд уперся в девушку, которая меня заметила. Она переминалась с ноги на ногу. Спросила, как меня зовут. От нее веяло какой-то безумной навязчивостью, и в дальнейшем мне не раз говорили, насколько она навязчива. Впрочем, я успела и сама в этом убедиться за несколько дней. Или даже часов. — А меня Люда зовут. Пошли погуляем, — голос ее был неровный и тихий, глаза — сплошные слезы, а не глаза. Постоянно ковыряла короткие ногти, постоянно переминалась с ноги на ногу, ходила медленно. — Ну, пошли погуляем, — что мне оставалось. Я вышла из своей палаты, оглядываясь по сторонам. И, по правде говоря, зрелище было не из приятных: часть больных лежала на своих кроватях просто так, пялясь то ли в стену, то ли в какую-то точку; часть — просто ходила по коридору, напоминая подвижный атрибут мебели. Бессознанка. Полнейшая. Были и те, кто более или менее сознательно мыслил, но таких я не приметила сразу. И мы гуляли по коридору отделения медленно, в ее темпе. Спешить было некуда, мой целеустремленный шаг был бы тут не к месту. — А почему ты сюда попала? — спросила Люда, беря меня под руку. — Просто не смогла встать с кровати на работу, слабость была, — отозвалась я, оглядывая бежевые стены и маневрируя между пациентами, которые, казалось, не замечали вообще ничего. — А что у тебя за работа? — снова спросила она. Не было особой заинтересованности в ее голосе, как мне показалось, но мой ответ ее удивил или заинтересовал. Мне не хотелось говорить, что я банальный оператор колл-центра, тем более в ночь. Не все понимают суть этой работы. Обычно спрашивают тут же: «А, это вы типа что-то продаете по телефону?». На заметку: нет, конкретно мы ничего не продаем, мы — техническая поддержка. И когда недавно в этом году по всей России огромная часть касс (Штрих-М) навернулась, значительная часть нагрузки по устранению этой проблемы упала и на нас. — Ну, люди звонят нам и говорят, какие у них проблемы. И мы стараемся им помочь. А если помочь не можем, то передаем информацию тем, кто бы смог им помочь, — с усмешкой сказала я. Мне самой стало смешно от этой мысли. Вспомнилось, как на меня однажды наорала одна менеджер: «Ну вы же техподдержка, нахрена мы тогда вам звоним, если вы ничего сделать не можете?!». А потому что вы тупицы, вот почему. Или потому что мы не имеем прямого доступа к вашим компам. Или потому что мы не инженеры по сути своей и умеем помогать вам только с элементарными проблемами, мать вашу, а вы хотите всего и сразу и звоните тогда, когда проблема уже не решается так просто. — Ого, — Люда просветлела, как мне показалось. — То есть вы помогали другим людям с их проблемами?.. — По крайней мере, мы пытались, — ответила я. — А у них были серьезные проблемы? — допытывалась она. Меня порадовало и удручило ее видение моей работы. — Когда как. А ты здесь почему?.. — я старалась спросить как можно более аккуратно, потому что она и так едва ли не плакала. — Я училась на философском, а потом… — я слушала ее, осматривала других пациентов, оглядывалась на какие-то таблички и кабинет медсестер, собирала информацию, так сказать. — Потом мама умерла… — и тут она заплакала. Я ее обняла, она плакала очень зажато. — Я так устала от всего этого, так устала, — говорила она тихо. Для окружающих это было обычное зрелище, судя по их реакциям — а реакции не последовало вообще. — Александрова! — крик медсестры застал меня врасплох. — Отстань от нее, Люда! Не подходи к ней вообще! Елена Ивановна буквально оттащила меня от нее, привела в палату, подошла к моей кровати, положила на нее постельное белье. И вручила мне две книги из трех, которые были в моем рюкзаке! — Как вы… — в восхищении я смотрела на нее. — Твои вещи не успели убрать еще. Вот так. И не общайся с ней лучше, она у нас тут годами, — предостерегающе сказала Елена Ивановна и ушла. Как только я смирилась со скукой — тут же появилось оружие для ее уничтожения! В этот миг я была безмерно благодарна этой полноватой медсестре за то, что она как-то прислушалась ко мне, посчитала меня за человека, а не за номер на стационарной карточке. И тут я как-то иронично улыбнулась, посматривая на книги: «Таинственная история Билли Миллигана» Дэниела Киза, прочитанная мною страниц на двести из шестисот, и «Путь к свободе» Владимира Жикаренцева, которую я почти дочитала несколько месяцев назад, но просто носила ее с собой на случай чего. Первая книга про человека с множественной личностью, а вторая… ну, «Путь к свободе», и так понятно. Какая ирония, подумала я и засмеялась. И ирония эта держала меня на плаву весь этот недолгий период, пока я была в больнице. Это был очень долгий вечер пятницы. Я застелила постель, спрятала книги и прокладки под подушку. И пошла разведывать обстановку. Я узнала, что здесь нет дверей, только в процедурный кабинет и кабинет медсестер. Все палаты были без дверей. Три унитаза, три раковины и окно с решеткой тоже составляли комнату с дверью, что меня немного обрадовало, потому что испражняться при посторонних мне было отвратительно. Дверь, конечно, можно было бы и прикрыть, пока ты делаешь свои дерьмовые делишки, но не тебе одному может захотеться в это время посидеть на белом троне. Так что обычно дверь тут не помогала: просто пациентов было слишком много, и всегда кто-нибудь да был в этой комнате. На ключ дверь не закрывалась. Ванная комната, где было две ванны, стиральная машина, раковина и инвалидные кресла, тоже была с дверью. Ее закрывали все время. Открыта она была только на два часа вечером, когда пациенты могли помыться. То есть эта комната была доступна не всегда. В обеденную комнату с телевизором доступ тоже контролировался медсестрами. Ужин я уже пропустила. И просто бродила по коридору. Я посмотрела расписание. Попробовала поговорить о чем-то с медсестрами. А пациенты… В одной из палат стоял резкий запах мочи. В той палате в основном лежали старые пациентки. И было такое чувство, что эту мочу специально заливали в стены этой комнаты. И я благодарю медсестер, что они определили меня в палату поменьше, где и пахло приятнее: просто затхлостью, без привкуса мочи. Третье отделение было, естественно, чисто женским. При таком-то раскладе с дверью в туалетную комнату. Я вернулась в свою палату, осознав, что прошло всего лишь двадцать минут, как я здесь нахожусь. По ощущениям, прошло уже не меньше двух часов. Время будто издевательски медлило, тянулось, как улитка. И если в кабинете психотерапевта в платной клинике я чувствовала себя спокойно, потому что это была клетка, которая не впускала в себя внешние проблемы и внешний стресс, то третье отделение — такая клетка, куда внешние проблемы не только не пробирались, но и будто совсем исчезали. Ты словно на другой планете. В другой реальности. В принципе, моя психика сказала: «К чертям вас, я не понимаю, что происходит, как обычно!». И я могла спокойно делать, что хочется и что можется в таких условиях. Это не казалось мне реальным. И слава карме, если честно. Дереализация — прекрасный способ защиты, на мой взгляд. Правда, на некоторое время, а не тогда, когда это уже входит в привычку и длится годами. Мне сперва казалось, что помещение меня в психиатрическую клинику никак не способствовало моему лечению. Мне становилось только хуже. Но за следующие полтора-два часа нечто во мне щелкнуло. Переломный момент. Активизация. Когда я вошла сюда, я плакала, поверженная отчаянием. Я ступала, не будучи уверенной, что там будет пол. И в принципе я не чувствовала никакой опоры: ни внешне, ни внутренне. И вот я лежу в кровати, посматриваю на пациентов сквозь дверной проем — где должна бы быть дверь, но нет, — которые то и дело ходят туда-сюда, как маятники, или просто лежат на своих койках, пропитанных безнадежностью предыдущих пациентов. Я лежу. Я плачу. Переворачиваюсь на бок, к стене, чтобы моя соседка — очень старая бабушка — не видела, что я плачу. И вдруг я понимаю, что зацепка есть. И это не книги, не прокладки и даже не чертово отражение в зеркале, которое ничуть не помогало осознать, что происходит. Из зеркала, которое я не сразу заметила, возле палаты на меня пялилась какая-то молодая девушка. Это мое тело, должно быть. И странный у нее взгляд, у этой девушки. Вдруг она отодвинула лямку сорочки — белой-белой сорочки, которую бы она в жизни не надела, — и увидела татуировку. Черное перо и мелкие птицы, вытатуированные в тату-салоне молодой девушкой в декабре прошлого года. Рука потянулась к татуировке, погладила ее, поняла, что ее-то уж точно никто не сможет содрать. Несколько раз девушка мягко ее поцарапала, чтобы убедиться. Ощущение опасности уходило глубоко и надолго, а то и вовсе исчезало. Отражение улыбнулось, распрямило плечи, татуировка осталась на виду. И уверенной походкой, порождающей прямую осанку, я прошла по отделению заново. Заново посмотрела на огроменные и единственные здесь часы вверху, над обеденной комнатой. Взглянула на расписание. Уткнулась в стенд, где были написаны права и обязанности пациентов. Отметила для себя, что пациент имеет право отказаться от госпитализации. И заново возвратилась к себе на кровать. Слезы хотели выйти наружу, но злость пересиливала, и я была готова снова размолотить кулаки о стену. Но так нельзя. Нет. И я просто начала качать пресс, я делала это недолго, но этого хватило, чтобы сбросить напряжение. И внезапно мне захотелось драться. И я, лежа на кровати, воображала, будто все еще хожу на карате, и отрабатывала удары вверх. Напряжение спало на время. Эйфория захватила мой мозг, и я начала читать. Я погрузилась в жизнь другого человека, в жизнь Билли Миллигана, который чуть ли не всю жизнь просидел в своей собственной клетке. Я забыла, что я в клетке. Я забыла, что я такое, кто я такая, но я помнила, что у меня есть зацепка. И однако все же подумывала: а не попросить ли мне брата или моего любимого принести мне портрет Риты Хейворт, дабы повесить его на стенку?.. Тоже такая вот ироничная отсылка к Стивену Кингу. Поглядывая на пациентов, я осознавала: многие из них не хотят ничего и потому отсюда не выйдут. Зачем им это? Моя же воля к жизни будто заново родилась и забилась в ребрах, и отражение этой воли мелькнуло в этой татуировке, сделанной чуть менее, чем полгода назад. Трепетало, билось, разгоняло мой мотор, кровь по артериям, шептало мне, как вернее действовать, как сберечь энергию, на что обращать внимание. Не сливайся с этой толпой пациентов. Ходи по коридору так, будто все идет по плану. По твоему плану. Будто ты сама все так задумала и шестеренки крутятся в верном направлении. Да, в худшем случае ты пробудешь тут месяц, в лучшем — ориентируйся на две недели, когда врачи успеют сделать все анализы и собрать достаточно информации. Смирись. И снова погружайся в книгу, растягивай удовольствие, как бы не прочитать все эти четыреста страниц за один день. Бей воздух кулаками или качай пресс, когда чувствуешь, что вот-вот заплачешь. Таким образом прошло еще немного времени. Одна из пациенток — Юля, полноватая, с пугающим лицом, — спросила, мол, я что, спортсменка. — Нечто вроде того, или была, по крайней мере, — ответила я, делая перерыв между подходами. — Через две недели выйдет из отпуска тот врач, что ведет ЛФК, вместе ходить будем, — и мы вместе посмеялись над этим. Я втайне надеялась, что к этому времени меня уже тут не будет. Краем глаза я увидела, как из коридора Люда смотрит на меня и на мои действия. Молотить кулаками воздух, думаю, здесь считается абсолютно нормальным. Однако вот моя здоровая улыбка, мой азарт… Не думаю, что в таких условиях это сочтут нормальным. «К черту нормальность, — промелькнула мысль. — «Нормально» уже стало синонимом «странно». К черту!». Физические движения изматывали. Силы, черт знает откуда взявшиеся, активация, пропитанное жизнью тело с татуировкой на ключице. Все это напоминало какой-то странный пазл, было частью мозаики. Не могу сказать, что мне было невесело, ведь мозаики иногда бывают очень интересными… И впервые за какое-то время у меня появилась цель. Мне не удалось победить печаль полностью. Я утомилась спустя три или четыре часа нахождения в больнице. Я шептала, словно в бреду: «Только доживи до завтра», — и гладила татуировку или просто прижимала к ней руку, словно она и была источником силы. Я старалась не думать о своем любимом человеке. Из-за него и появлялась вся грусть и тревога. Я боялась за него. Но завтра была суббота. И он пришел бы меня навестить. — Только доживи до завтра, только доживи до завтра… — и я уже не помню, в какой момент бормотания я провалилась в сон. Спокойный четырехчасовой сон. Что может быть лучше для измученной души в психушке?