Свобода на ключице, или F43.22.

Что ж, пришло время написать о последнем дне в стационаре и пару слов о том, что было после выписки. Наутро меня повели к психологу, которая проверяла мои умственные способности (я гений, который просто ленится, по ее словам, если сильно утрировать). Минутка хвастовства: мой интеллект выше среднего, хах. Итак, она повторяла из раза в раз: - Ты просто должна делать то, что должна. Знаете, если бы я продолжала делать то, что должна, я бы уже была в гробу. Пожалуй, это был второй по ужасу прием у психолога: первый был тогда, когда я хотела сбежать из дома в 13 лет, а психолог вместо того, чтобы выяснить, почему я этого хотела, сказала, что я была бы блядью, если бы сбежала. В общем, тот еще кошмар. К слову: тогда мне эта участь казалась куда более приемлемой, чем оставаться дома. Уже не помню почему. В этом же случае я не напрашивалась на жалость, но, ей-богу, она меня не слушала. Все повторяла свое и повторяла. Говорила, как она не любит вставать по утрам, но заставляет себя это делать. И многое-многое другое. Ну, а мое дело было косить под здорового человека, который чувствует себя хорошо: все-таки оставаться здесь, вдали от любимого, мне не хотелось. Мои руки рвались к ноутбуку, чтобы что-то написать. Это была та еще пытка. И мною было принято решение казаться здоровым: улыбайся, шути и не говори много о том, что тебе плохо. В общем, только последнее мне не удалось, потому что плохие воздействия бесследно не проходят. - У тебя нет депрессии, с тобой все нормально, - и пинком из кабинета. Отец позднее сказал, что она пыталась заразить меня своим неврозом: я давно так не смеялась. Однако я благодарна этому психологу, что она способствовала моей скорой выписке. В общем-то, я порхала, как птичка, пока медсестра вела меня в отделение. Моя выписка близилась: мне так прямо и сказали. Ко мне подошла психиатр в очках и отвела в сторонку. - Тебе тут откровенно нечего делать, - начала она. – У тебя самый легкий диагноз, который может поставить врач. - Острая реакция на стресс, я помню, - а сама думаю, что последствия ничуть не лучше, чем при какой-нибудь шизофрении, при всем уважении. - Ты можешь ходить сюда в дневной стационар. Или мы можем перевести тебя на реабилитационное отделение. - Думаю, лучше в дневной: так я хотя бы буду ночевать дома. - Тогда собирайся, - улыбнулась врач. – Сейчас тебе принесут твою одежду и вещи. Возвращаться в реальный мир было страшно, и из-за этого чувства я запомнила последние события в больнице. Я как раз закончила книгу, и я посчитала, что это символ окончания моего пребывания здесь. Я собирала кровать, а Юля стояла возле нее и немного плакала: не хотела, чтобы я уходила. Я пообещала, что мы увидимся в дневном стационаре, куда ее перевели бы после острого отделения. Когда мне принесли вещи, ко мне зашла Влада. Она спросила, нет ли у меня листочка, чтобы она могла написать письмо маме. Ей очень тут не нравилось. И пока Влада смотрела мои рисунки в скетчбуке из рюкзака, я вырвала из книги «Путь к свободе» половину последнего листа: на оборотной стороне можно было написать большой текст, поскольку она была пуста. Сворованную Дашей ручку я тоже отдала Владе, и она с улыбкой пошла к себе, благодаря меня и желая удачи. Я надеялась, что ее письмо, написанное на листе из поистине волшебной книги, поможет ей выбраться отсюда. Даше я оставила свои сигареты, которые были у медсестер, а Юле я оставила свою чистую футболку: однажды ей было не во что переодеться. И все это произошло даже до обеда! От моей одежды пахло улицей и дезодорантом, и я была просто счастлива вновь ощутить какие-либо живые запахи. Сердце билось, как загнанный в угол зверь, которому вдруг открывают дорогу на свободу. Спустя несколько месяцев. Мы остались наедине: гости ушли, мой парень остался спать в другой комнате, а брат Кацу помог прибрать посуду (Кацу обещал ему за это завтра вызвать такси на учебу) и также ушел спать. Словом, мы и правда остались наедине, сопровождаемые разговором по душам в интимно освещенной обстановке кухни. Кацу продолжал пить. - Окей, а почему ты хотел встретиться только втроем? То есть меня-то ты зачем позвал? Сижу со скрещенными руками, откинувшись на спинку дивана. Этот вопрос и правда был для меня странным: я реально не понимала, зачем стоит звать человека, которого ты видел всего два раза в жизни. Кацу – душа компании друзей, среди которых и мой парень. В сущности, я оказалась на этой кухне в этот момент по стечению некоторых случайностей. Просто такой промежуточный результат. - Просто тебя я не знаю практически, вот и позвал. По правде говоря, ты мне сначала не понравилась. - Взаимно. - И мне хочется знать, что скрывается за твоей маской напускного равнодушия. Скажем, эта маска слишком очевидна для людей, поэтому для меня не было неожиданностью, что мне скажут об этом прямо. Ну, а как сказать, что ты просто мастер по защите от внешних мерзостей и опасностей? (Здесь должна быть картинка Леонарда из «Теории большого взрыва» с табличкой «Сарказм».) Как сказать, что твоя же защита тебе во вред и идет? Как сказать, что ты в собственной ловушке и теперь нужно себя от себя же и защищать? Защита истощает. За его словами нет порочных мотивов. Несколькими часами ранее всей компанией мне пытались доказать, что хотят, чтобы я была в их компании как личность, а не как девушка одного из членов компании, которая как-то просто приходит и болтается, как чужая. И Кацу делает первый шаг к моему приобщению к их клубу друзей. - Скажем, просто в компаниях я не особо разговариваю, мне просто не нравится, - начинаю. – Ну, а говорить мне хочется о том, что меня волнует. - И что тебя волнует? - он снова наливает себе водки. Пьяным он не выглядит. Я открываю рот и говорю: - Меня волнует то, как я себя чувствую. Ну, и на самом деле это напускное равнодушие тоже к этому причастно. Через стол Кацу тянет мне руки. Я даю ему свои ладони; это некий странный уровень близости, странный обряд посвящения, странный момент, когда ты раскрываешься перед незнакомым человеком, с которым тебе еще предстоит общаться. Я отвожу взгляд и начинаю говорить: - Я очень многого боюсь: я боюсь выписки из дневного, боюсь того, как буду увольняться с работы, боюсь трудностей, которые мне предстоит решать… Он прерывает меня и показывает жестом, чтобы я смотрела ему в глаза. Мне стоит усилий смотреть ему в глаза, потому что взгляд норовит уйти вниз или в сторону. Ладони теплые. - Я чувствую себя так, будто смотрю на все из-за кулис. Как будто нас тут в комнате трое. - В каком смысле? Кто – этот третий? - Актер. Ну, это я, но которая как бы участвует в жизни… - мне никогда не было так трудно что-то объяснять. Кацу переспрашивает, я пытаюсь найти другие объяснения. - Меня как будто двое. Наблюдатель и актер. То есть… я не чувствую себя цельной, меня две, понимаешь? – приходится стиснуть зубы. Это реально сложно. Кацу внимательно смотрит и не понимает. - Ну, меня как будто две… И я в зеркале себя не узнаю, такое бывает. Иногда мне казалось, что у меня в сердце чернота, когда я проходила мимо зеркала. Или я пугалась отражения и понимала, что это я, когда показывала что-то в зеркале или смотрела на татуировку. И все равно не была до конца уверена. Он удивлен, а мне все интереснее рассказать. - В общем, этот третий – тоже я, который чувствует и живет… В отличие от второго человека в этой комнате. - А кто тогда ты? - Ну, я наблюдатель без чувств и полноты ощущений, - пожимаю плечами. – И знаешь, что самое жуткое, Кацу? - Что? - Ничего как бы и не изменилось. Я просто пришла к той точке, которая была до больницы: я чувствую все то же самое, просто пока стресса гораздо меньше, чем было тогда, когда был срыв, после которого я и попала туда… Я думаю, что через какое-то время есть риск снова сорваться. Я лежала там пару месяцев назад, но больше мне туда, конечно, не хочется. А таблетки пока не помогают. И я не знаю, что делать – все в точности так, как было. - Но ты можешь это как-то сублимировать? – вполне логичный вопрос. - Я… пишу. Об этом, - говорю. Про себя добавляю: «И выкладываю на всеобщее обозрение». Оба молчим, а я думаю, соображает ли он вообще, слушает ли меня. Вдруг он говорит: - Я не буду говорить, что я тебя понимаю. Я понимаю твои чувства, но я не понимаю, что с тобой происходит. - Наконец-то кто-то мне сказал это в лицо. Я вообще не думаю, что существует полное понимание! – вроде и веселюсь, а вроде и странное чувство легкой грусти. - Вот именно, - соглашается. - Спасибо, Кацу, - мне нравится этот разговор по душам, и я просто хочу послушать, что он скажет дальше. – Как я и сказал, я тебя не понимаю. Такое вообще, наверное, сложно понять. Но… Остаток вечера прошел, в общем, за этим разговором. У меня в ушах отзывалось одно и то же слово, стучало прямо в такт сердцу. Разбитость. Так я себя и чувствую. Наконец-то хоть в чем-то я поставила определенность, хотя мне все так же страшно. Герой этой книги еще не знает, что снова не поступит в вуз в этом году. Герой этой книги еще не знает, что снова будет сомневаться в своей профориентации. Герой этой книги еще не знает, что бессонница так просто не уйдет, что у него найдут тяжелую депрессию и что у него будут проблемы с выходом из дома. Но мне остается бодро улыбнуться и нырнуть в постель к любимому человеку и тоже уснуть, оставив все страхи и сомнения на завтрашний день. За окном прохладная белая ночь. Герои книг должны быть сильными и прогрессировать после изрядной такой деградации. Что ж, будем надеяться, книга моей жизни именно из таких. Спасибо тебе, что выслушал.