Врачи и другие таланты в условиях интенсивного существования

не плачь, не плачь дяденька врач в морфиновой речке не утонет твой мяч©

День стоило отметить нарисованными в календаре черепом и костями с самого утра, но Мирон опрометчиво понадеялся, что рассосется ещё. Может быть, само, как-нибудь… С три короба, рассосалось оно, ага: сначала пошел дождь. Ну, пошел он ещё вчера и останавливаться как-то не собирался от слова «а, подумаешь, что май на дворе!», каковой факт удручал. Даже Мирона, привыкшего к подобным климатическим выкрутасам родных широт — за тридцать лет и три года уж точно привыкшего — удручал. Удручала также непосредственно из вышеизложенного вытекающая необходимость защищать от дождя лысину и гордость с предубеждением — в капюшоне Мирон пугал сам себя отражениями в витринах. Отражения являли собой дитя любви подземного червя и морской черепахи (любви слегка противоестественной, но большой и горячей). Поэтому приходилось таскать с собой зонт. Зонт помогал не всегда — от штормовых порывов ветра вперемешку с режущими ледяными каплями не помогало ничего. Зонтом он зацепился сегодня за четверых прохожих, один фонарный столб, дерево, голубя, дверь служебного входа и уже складывая его — и поднимаясь по лестнице (без пятнадцати восемь, а уже кто-то покурить успел, ну ё-моё, начальство в Женькином суровом лице точно сюда камеру поставит) — за Степу. Ну, если совсем честными быть, их администратор Степа сам на Миронов зонт налетел привычно — обгоняя на узких ступеньках и весело отфыркивая дождь: — Моё уважение повелителям печёнок и прочих потрохов! «Кандидат медицинских наук Фёдоров М. Я.» сегодня нарасхват, поздравляю — всё время занято… — И мочалок командир, — успел сказать «Фёдоров М.Я.» в Степину мокрую спину, прежде чем тот хлопнул дверными створками и понесся по первому этажу. Мирону — выше. Мирону коридорами до кабинета родимого — через гулкую пустоту (ненадолго — пустоту) клиники, через привычный успокаивающий запах (слабо пахнет дезинфицирующими растворами и озоном), через рукопожатия и кивки («Доброе утро, Мирон Янович!»). У кабинета ему пришлось задержаться и пальцем попытаться табличку новую подковырнуть. «Гепатолог». Ну что за?.. Женя, блядь. С Женей… «главным врачом Муродшоевой Е. А» они воевали давно. С месяц. Ну, только из-за таблички воевали и так ещё, по мелочи, а вообще Мирон Женьку пятнадцать лет знал, с их далеких восемнадцати годков и первого курса (она старостой потока так всю учебу и проходила). А вообще он за Женьку жизненно важные части тела любому поотрывает, хоть она сама с кем угодно справится, всё равно. Но вот «гепатолог» — это перебор. Он гастроэнтеролог, сука! А это автоматически значит, что и hepar (она же liver, она же «печень») в его непосредственной компетенции и нечего тут… Только в России так! Узких специалистов жопой жуй, больше ста официальных ярлычков. В Англии пятнадцать, в Германии девять специальностей, и везде, а у нас… Подолог, блядь, стопу правит, а гепатолог ничего кроме печени в брюшной полости опознать не способен. Табличка оказалась даже не на шурупах (отвертку он принес из дома неделю назад), а на клеевых гвоздях. Потратив последние четыре минуты перед приёмом не на кофе, а на задумчивое изучение свойств данных строительных материалов по материалам открытых интернет-источников, Мирон оказался недостаточно готов к очередному эпизоду трудовых врачебных будней. Весь достаточно показавшийся нескончаемым и чутка ебанутым день — оказался. Не сказать чтобы пациенты тормозили лечебно-диагностический процесс сильнее обычного. И в обеденный перерыв Степа притащил ему печенье всего лишь подозрительно фаллических очертаний («Это молот Тора!»), но съедобное. И дождь, смиряясь с календарной датой, начал сдавать позиции к вечеру. Всё, вроде, было в относительном порядке (и на одном строительном форуме ему посоветовали растворитель для клеевых гвоздей, а значит — война ещё не проиграна, нет), но потом стало рушиться как мечты и надежды любого студента-медика спустя месяц учебы. (Мечты и надежды рушились не насовсем, вслед за наивными и розовыми «от незнания» появлялись самонадеянные и дерзкие от маленького кусочка огромного «знания». Постепенно расхуяривались и эти, понтовые, и тогда — у большинства, не у всех, трудно, тяжело, через сопли и страх — появлялось что-то более-менее настоящее). Но мы отвлеклись. Всё стало рушиться (много времени после Мирону удалось размотать клубок экзистенциального пиздеца и хтонического ужаса именно досюда), когда Мирон, устало и довольно потягиваясь, собирался снимать халат. Вот прямо уже собирался. Рабочий день тогда закончился, но не совсем, потому что в этот момент без стука в кабинет влезла знакомая рожа. Про коллегу говорить «рожа» наверняка нихуя не этично, но Мирон по-другому Ваньку вне его профессиональной маски (вне Охры) не воспринимал. Профессионалом Иван Игоревич Евстигнеев был… пугающим. Нарколог, высокий, жилистый, в татуировках. Он ездил по домам откапывать богатых алкашей (капельницы в обе трясущиеся ручки, глюкозка, витамины группы Б, полчаса — и клиент огурчиком) и снимал ломки барбитуровым наркоманам с беспокойными родственниками (это не кинематографичный героин, от такой реально откинуться можно). Но это был Охра. Охра успокаивал неадекватов одними зрачками и оскалом незлым очень белых зубов, Охра просто у Ваньки был — и всё тут. А тут, теперь — рожа нагло-смущенная, чего это?.. — Привет, Мир, — Ваня даже в кабинет полностью не зашел, на пороге замялся, не похоже на него ни разу, а вот и ответ — почему, — глянь человечка, а? Сука. Самые для врача любого слова неудобные: глянь-ка ты, имярек, дорогой, человечка. Знакомого, друга, знакомого друга троюродной тети Гали — так, между делом, не под запись, конечно, посмотри. Да по анализам-исследованиям попусту не гоняй, да выпиши чего получше-подешевле, да исцели словом и наложением рук — на месте. Мирону на месте провалиться хочется (ну как так-то, Вань, сам же… понимать должен, самому же приходится: «алло, это нарколог? Подгоните нам наркотиков»). Мирону на человечка глядеть — совсем не хочется, но Ваня это чувствует. Напирает: — Не гоношись, не левого хрена с улицы тащу! Он у нас теперь сисадмином, за главного, чтобы комп у тебя вот не подыхал, работает человек… Сегодня мне настраивал локалку, хоть я сам шарю, но Же… начальство никак не дозволяет в систему лезть несертифицированными руками… Ване из коридора просить надоело очень быстро, он к Мирону всё-таки полностью зашел, всем высоким и худым туловищем, забитыми рукавами и светлыми патлами, и лыбой тревожно-упрямой — зашел и за собой ещё дылду затащил. Только поупитанней. Пока Мирон «человечка» потенциального рассматривал: ебальник припухший, бледный, рубашка в клетку, под рубашкой футболка, а под футболкой — брюшко, классика. Выражение общего отчаянного похуизма, а над верхней губой мелкие капельки пота — ссытся, первый раз конкретно прижало, что ли… Ваня торопливо «доклад клинического случая» закончил: — В общем, парень у меня под столом загнулся, острого живота нет, вроде, я проверил — не брюшина, на почечную колику не похоже, белки желтоватые, не жрет ничё, раньше было такое... Посмотри, а? Мир, мне бежать надо, это Слава, он… Мирон преувеличенно-тяжело вздохнул и за одноразовой пеленкой полез. Чё ему этот Слава-сисадмин, Ванька просит — надо помочь. Ванька ещё этого хрена вперед подтолкнул, проинструктировал вполголоса: «Мирон Янович, он про жкт… требуху твою всё знает, делай всё, как он скажет» и свалил — ну да, вечер, середина недели. В диспансер погнал, наверное, у Ваньки работ ещё столько — и как дышать успевает, а Мирону успеть бы побыстрее с этим — Славой — разобраться. — Вячеслав, да вы располагайтесь, не стесняйтесь… — А чё вот так сразу, да? — на кушетку неодобрительно покосился, рубашечку уёбищную на себе картинно запахнул, Ваня получит ещё за клоуна этого. — Без предварительных ласк? А поговорить там, по… Мирон тогда близко-близко подошел и легонько ладонью в пузо чужое толкнул. — По ходу дела поговорим, Вячеслав, раздевайтесь и укладывайтесь. — Совсем? Аккуратно и тяжело выдохнул, крепись, Мирон Янович, рабочий-то день закончился, а «служение всякому болящему» — нисхуя, нетушки: — Укладываться совсем, на спину, ноги в коленях согнуть. Раздеться до пояса, штаны можно оставить пока, только ремень расстегните, пожалуйста… Разделся, уклался. И даже молча почти, пока Мирон руки мыл, так только, под нос пробубнил, что «какой» он «Вячеслав», он «Слава, можно просто — царь»… Император, ага. Мирон, признаемся-признаем, мозг наполовину-то отключил тогда, на «царе». Нет, делал всё по стандарту, руки согрел, аккуратно белый живот погладил (ноу хомо — простая арифметика: у расслабленного пациента брюшная стенка глубже пускает, проще). Слушал одним ухом про «…как пельмешек закину, через полчаса-часик схватит до пиз… сильно, и после картохи ещё, жареной, а пюрешку я не умею делать — поебота выходит вечно, размазня…», пальцами вдоль реберного края, ниже, ниже — а если постучать? О, и по Курлову размеры увеличены — бухает как пить дать, ну чего ж ты мне про пельмешки и картоху тут заливаешь, Слава-сисадмин… А вот и край печени: выступает, на целый сантиметр точно — и на ощупь: тестоватый, и ебальце бледно-припухшее скривилось — чувствительный при пальпации, пузырь желчный молчит — но это пока, годика через два камушки посыплются — не только белки хитровыебанных глаз (серо-зеленых, в крапинку, что ли?), но и весь будешь желтеть… Делал всё как надо, но на автомате. Запариваться, включаться-подключаться эмоциональным компонентом — не хотелось. Типичный клиент, пиво полирует водкой, печень жирком уже заплыла, через десять лет цирроз, через пятнадцать — портальная гипертензия, варикозно расширенные вены пищевода: первое кровотечение — может быть и отольют, худо-бедно заклепают, второе — сто процентов весь вытечет… — Жить-то хотите, Вячеслав? — спросил стандартное, руки от живота не отнимая, но ответ услышал не совсем стандартный: — Да не, бухать бы вот подольше… И посмотрел, сука, серо-зелеными гляделками внимательно в Мирона и улыбнулся сухо-грызенными губами так выёбисто, что Мирон — раз! — и включился. — Штаны долой, Вячеслав, ректально вас посмотреть надо… Не буквально «посмотреть», пальцем, но надо. Потянулся к штанцам сначала, а потом дошло. Ушами нервно дернул, на Мирона забычился: — Но у меня бок болит, дяденька врач! Мирон ему ласково ответил, конечно, успокоил, перчатку натягивая: — А у меня рабочий день закончился, и я тут исключительно благотворительностью занимаюсь. Не хотите — не надо лишних жертв, одевайтесь и вперед: к пивку, беляшам и долгой мучительной смерти, а я домой уже пойду. В коленно-локтевую этот чудо-Слава сам навострился. Покраснел шеей, но прогнулся — дай боже, талант! — мастерски. Мирон, конечно, вежливо уточнил, что очень красиво получилось и функционально, но на корточки следует передислоцироваться. Так охват… глубже. — Вот это благотворительность: пальцем в жопу… — А теперь поту… жились, отлично, хватит… Мирон Славу-сисадмина теперь просто так отпустить не мог. Включился уже. Нанесем пациенту добро и причиним лечение. Даже если понимал, что бисер мечет перед… Славой-сисадмином. Даже если Славе этому чудо-таблетка была нужна, которую выпьешь — и можно нихуя больше не делать. Дальше свой организм весело гробить, но хуй там плавал, Славушка, ага. Мирон его отправил завтра кровь сдавать — надо пробы печеночные глянуть и вообще: сахар, холестерин, белок. Мирон его диетой предполагаемой напугал. Мирон его на ещё УЗИ потащил. В конце концов, Мария Сергеевна Худякова, молодой, но уже в достаточной степени охуенный врач функциональной диагностики, Мирона Яновича всегда была рада видеть. Маша, как выяснилось, была рада даже Славе-сисадмину. Даже после окончания рабочего дня тоже, не то что Мирон — вот энтузиазм! Маша аппарат запустила мигом, геля на белый Славин живот щедро выдавила. Маша свои сканы, снимки, датчики, волны любила — очень. А Машу очень любил муж её Рома. Вон он, легок на помине, башку в дверь просунул: — Машунь, я приехал, ты чего ещё… О, Мироныч, наше вам с хвостиком! — Привет, Рома, — Мирону Ромка (доктор Худяков, нейрохирургия от второго курса до костного мозга, в БСМП своей уже — на молодость несмотря — локальная знаменитость: пашет как вол, рука твердая, не боится ни бога, ни черта, ни начмеда, ни страховой компании) нравится, как и Маша, тоже. — Всем бомжам головы позашивал? Рома на подколы не обижается — да, контингент у них в больничке не чета, но у Ромы чувство социальной справедливости воспалено по жизни, хронически — он в бесплатную медицину для всех ещё верит, через разочарование, здоровый цинизм, реальность тридцатишестичасовых дежурств — ещё верит. — Я санитар леса, — показал зубы в ответ, и на Мирона забил, — Маш, ну пойдем, я от дежурства еле отбрехался, всё на меня свалить хотят… Маш, ну давай, у них будет ребенок, всё ясно, погнали… — Рома. Маша в его сторону не посмотрела, голосом только — а Ромка хвостом завилял: — Ну я же не совсем дурак, родная, хоть и хирург — вон вена, селезёночная, расши… — Воротная, — Маша тон не меняла, вроде, а Мирон всё равно поёжился, и Слава-сисадмин, про которого забыли как будто, тоже дернулся длинной ногой. — Рома, иди лучше меня внизу подожди. Я закончу скоро. Иди, родной, иди. — И пойду. Там меня Степа печеньем угостит. Степа вот меня никогда не прогоняет, Степа меня любит, он… — Рома ещё в коридоре начал Степу жалобно звать, а Маша глазами улыбнулась не Мирону и не Славе-сисадмину, улыбнулась, а потом по делу заговорила. Структура протоков не нарушена, это хорошо, Слава-сисадмин, паренхима печени в относительном порядке тоже, везет — пока, поджелудочная с кальцинатами (панкреатит на ногах перенес, разумеется), в пузыре перетяжка, надо следить… Мирон Машу больше задерживать не собирался, там Рома скоро на стены начнет кидаться, и никакой Степа не поможет. Мирон Славу в коридоре к стеночке прижал — честно думая, что так близко никогда больше его не увидит. Не походил этот Слава на «законопослушного пациента». Не хотел он, очевидно, никакую диету начинать соблюдать, никаких анализов сдавать не хотел — и вообще воодушевлением по поводу оздоровления своего подзапущенного организма не горел нихуя. Но Мирону честь профессиональная не позволила так, просто — отпустить. Мирон наказал: завтра, с результатами по крови, как штык. Мирон не ждал-не надеялся, что Слава-сисадмин на глаза ещё когда покажется — в принципе. Но. Но день этот стоило отметить нарисованными в календаре черепом и костями не просто так. Но теперь — назавтра, после и снова — каждый его день на работе начинался с ленивого и громкого: «Здравствуйте, Мирон-свет-Янович». Каждый его день дарил теперь Славу-сисадмина, уровень аланиновой аминотрансферазы в крови Славы-сисадмина, борьбу Славы-сисадмина с привычкой жрать в полночь жаренные пельмени (борьбу с переменным успехом, но всё же). Славы-сисадмина стало в жизни много. Стало непонятно — нахуя только?