Врачи и другие таланты в условиях интенсивного существования

Мы не врачи, но мы без границ©

Ух, бля. Вообще-то Слава умный, нормально так, если чё. Много разных слов знает, метафоры там, эпитеты и сравнения с аллегориями — всё у него в запасе есть, не подумайте. В грязь лицом в ситуации «языком почесать красиво» Слава никогда не падал (буквально только падал — в лужу какую или так, об заплеванный асфальт носом, но не в словесных баталиях, не-а). Но тут ничего больше и не скажешь, по-другому, только: «Ух, бля…». Какой важный курица! Этот «Фёдоров М.Я.», докторишечка, по требухе мастер лысый — какой же он… пиздец. На ебало даже странный чуть-чуть, носатый — и глаза вылупистые, сука, но прозрачные и ёбкие, цепкие, и какой же весь… Хочется. Хочется как-то вдруг, сразу, с потрохами, себе, всего. Слава к порывам импульсивным горячей и сумасбродной душеньки своей не то чтобы привык-притерпелся, но смирение некоторое, внутреннее, к двадцати пяти с лишком годкам приобрел. Смирение смирением, однако на этот раз он всё-таки охуел: ну не с первого же взгляда, Слав?! Ну он же тебя не слушал даже, и не смотрел на тебя: только на пузо твое, да. Ну он же хрен какой-то с высокой гномьей горы (Эребор-хуебор), сразу видно: другого полета пташка. Не Славиного, а Славе — хочется. Такого, выёбистого и сильно умного («Вячеслав… благотворительность…» — тьфу!). Хочется, блядь — в смысле «выебать». Не дружить, не — упаси меня кирпич — ещё чего нормального. Конечно, им — выебать. Себя выебать Мироном-свет-Яновичем. Слава ведь реалист — стоит на земле твердо (когда не поддатый слишком, а после Мирона Яновича он даже и не бухал пока порядком — не то чтобы ему печень резко загорелось беречь, нахуй эту печень, да разрази её гром в пизду; Слава слышал, что она сама восстанавливается, но Мироном Яновичем Слава был ушиблен конкретно и, походу, надолго). Слава твердо сразу понял, что им с Мироном Яновичем на сближение надо идти, чтобы «кошечкой с двумя спинами», чтобы жидкостями всякими, биологическими, по-честному меняться, обоим — а то Слава один и кровь сдаёт, и ссыт в баночку, и долго думал, как в такую же баночку нагадить… Надо. Славе — вот точно надо, но он же не псих, не маньяк, не моральный совсем урод, поэтому Слава честно розвидку производит, на местности (а его новое рабочее место — та ещё местность, неизведанно-странная, больничная) оглядывается-окапывается, «языка» берет. У администратора Степы язык подвешен дай Боже — Слава быстро узнает, что кольцо Мирон Янович не носит не потому что периодически устраивает себе экскурсы в разные человеческие отверстия, нет. И ячейку общества Славе из-за «хочется» большого и бескомпромиссного подвергать опасности не придется. И поебаться без чужих глаз будет где — Мирон Янович живет один (а у Славы живет кошка, вернее, у Кошки — Слава, и Кошки Слава стремается — она мужиков своих мохнатых никогда не водит, а он чего тогда первым блядовать начнет?). И поебаться надо очень срочно, понимает Слава на вторую неделю «лечения». Он заходит в кабинет с табличкой «гастроэнтеролог» (стоп, чёт другое было ж, какая-то покороче хуёвина, не?..) уже чаще, чем в «Красное и Белое» возле дома. Он, блядь, шланг здоровенный проглотил («Прольём свет на слизистую вашего многострадального желудка, Вячеслав. Между вариантами «бог диагностического процесса — патологоанатом» и оптоволокном я советую всё-таки выбрать глубокий заглот… дышим, дышим через нос… Слава, а ну глотай!»). Он Мирона Яновича по-всякому хочет. Сверху, снизу, сбоку, хуём, пальцами, ртом, жопой… Но такого умного хер выебешь, гордый он, а Славе подставиться не зашкварно. Нет, Слава никогда не врубался: какой же это зашквар — если хочется? Не зашкварно и не пидорство совсем. Слава не пидор, потому что Славе очень нравятся девочки. Девочки понтовые, они пахнут вкусно, печеньками и глазированными сырками, они гладенькие везде, теплые и вообще заебись, но… Но есть же ещё на Земле всякие глазастые и лысые врачи, и никакого пидорства тут нет. Как же хочется, прямо печет-подгорает. Слава ленивый, так-то, все всегда говорят. Ленивый, но упрямый. Слава себе отказывать не привык — поэтому начал осаду прекрасной крепости сразу. Здоровался. Улыбался. Приходил и в обеденный перерыв — и так, просто, системный блок подвигать, провода с важным видом подергать (всё-таки хорошо, что Мирон-свет-Янович в компах на уровне «работает… и хуй знает почему», не то что этот черт татуированный, шизофреников начальник и психонавтов командир). Слава удочки закидывал и в беседе светской двух людей с высшим, мать его, образованием и каким-никаким культурным багажом. Только у Яновича, походу, совсем «никаким»: Летова не уважает, «непрофессиональная», — говорит, — «тягомотина». Зато он когда жмурится — его светлые и пушистые глазные волосы (ресницы? Реснички у телок и маленьких пиздюков, а у мужиков…) на щеках лежат, Слава чем угодно поклянется. И ещё сразу Слава понял, что Мирон Янович — трус. Ссыкло ебаное. Слава понял, что он прячется — за броней из «священного», сука, «знания» и сияющей белизной халата. Прячется за терминами всякими и умными словами, и умным лицом ещё — и пальцевым ректальным исследованием (Слава даже дома погуглил потом — реально такое есть, дяденька врач ничего не придумал, чтобы Славику в жопу полазить, нет… Не, ну, а чо — всякое ж бывает, смотрел как-то он порнушку одну…). А смелость города берет, не то что… Слава осаду по всем канонам военно-теоретической мысли ведет. Вечером, например, всегда Мирона Яновича он ждет. Чтобы дать отчет о содеянном на ниве оздоровления своего организма, как будто. Ну, и чтобы полюбоваться славным майским вечером, отражающимся в блескучей инопланетной башке. Ждет на лестнице, на служебной — там часто весело. Нескучно. Там поборники здоровья закуривают после долгого рабочего дня с нескрываемым облегчением. Ещё татуированный черт по названию «психиатр-нарколог Евстигнеев И.И.» ещё на этой самой лестнице, на улицу не выходя, всегда отзванивается кому-то. «Зайчику», чаще всего. Или «котику». А ещё рыбке, попугайчику, хрюшке и, блядь, енотику. Несмотря на ебучий зоопарк в трубке, Слава пребывает в странной уверенности, что разговаривает Евстигнеев всегда с одной и той же… тем же… с одним человеком, короче. Потому что у него всегда делается одинаковый голос — урчащим и глуховатым, а ещё он лыбу в этот момент давит дебильноватую, счастливую. Если «зайчик» — это телка его или жена, там, Слава ей до пизды завидует. Прозвище ебланское, конечно, не могли на пару пооригинальнее родить, но сука… Каким же этот хрен довольным к ней возвращается, да? А если там мужик, то Слава всё равно завидует. Но хер его знает — и Степа, здесь вот, почему-то пиздеть прекращает, хотя по глазам видно — в курсе. Слава к Степе с этим вопросом не лезет особо, нахуя ему точно знать, с кем татуированный черт ебется, Славе бы со своим чертом лысым законтачить-заплестись… А вот на лестницу и Степа пожаловал, только помяни. Не один, Степа не курит, не один, а с этим. Ну, то ли качок, то ли пацан весь на стиле — жена у него, вроде, тут, а он сам тоже врач, как его… — Рома, давай к нам! Точно. Рома. Рома дымит как пароход «Адмирал Кузнецов», на Славу внимания — ноль, а Степа, вот пидорас, тоже. Степа за этим Ромой — хвостом и доканывает постоянно чёт. На работу переманивает, что ли, в «Империю» подданным? (Вообще, клиника называлась по-другому, но выёбистые латинские буквы у Славы только так и складывались, честно). — Ром, ну у вас же мамонта жопа сейчас в больничке, и главного хотят снимать за проёб койко-дней, а с финансированием… Рома весело скалит улыбку, но зрачки у него темные и злые сразу делаются: — Нормально у нас всё, не паникуй, Кармочка. Слава хмыкает себе под нос. «Кармочка», блядь. А Степа нападает азартно дальше: — У вас томограф хоть есть, или ты геморрагический инсульт от ишемического по старинке, на глаз отличаешь? — Купили мы, в феврале, новый, — начинает Рома бодро, но к середине предложения как-то затухает и сильнее комкает сигаретную пачку. А Степа, слабину почуяв, давить продолжает: — И он работает прямо, да? — Не, в плёнке стоит, — Рома поворачивается и пинает ступеньку со всей дури. — Специалистов по обслуживанию, техников, сука, нет! Я с заведующим, ну, диагностическим отделением, не поверишь, драться лез. «Я», — говорю, — «на этой модели учился, практику проходил в Москве, давайте я запущу, программу ведь знаю…» Хрен там плавал, «не положено, оштрафуют больницу»! А воз и ныне там… Но мы другим берем, Степ, у нас люди… Степа перебивает его со сладким предвкушением: — Весь город в курсе, что у вас торакальный хирург есть… Да он кабель на рынке покупает за сто рублей метр! И потом из этого кабеля каркас для грудной клетки лепит, к ребрам подшивает, андроидов из пациентов ваяет… Ка-бель, электрический. — Он его стерилизует, — огрызается в ответ, рычит, — и работает же, флотирующие переломы или окончатые, сука, как ты ещё стабилизируешь, чтобы легкое к херам не проткнуло… А пластины на ребра американские, они по двадцать кусков, кто их нам закупит?! — Рома, ты слышишь себя? Кабель. Электрический. Стерилизует… Вот же вцепился клещом! Рома сбегает по лестнице на улицу, чтобы дождаться свою бабу с датчиками там, и Степа увязался с ним, не переставая чего-то про его хуёвую больницу затирать. Не переставая Ромку словами цеплять, а ещё летучими прикосновениями, случайными вроде, и глазами, мягко горящими в самой глубине… Развел тут! Слава со стороны, мимоходом немного думает, чё же за пидорство Карма здесь развел: эта ж псина черноволосая жената. Судя по всему — пиздец надежно жената, вдобавок, но Слава дальше на чужие трагедии полового чувства не отвлекается, потому что… Нахуй надо потому что, потому что сверху слышится преувеличенно-тяжкий вздох: — А вы ещё здесь, Вячеслав… — Здесь я уже Слава, — Слава улыбается сам себе, — уже можно, карета превратилась в тыкву, эскорт — в грязных мышей, а доктор Фёдоров М.Я… и так далее, и тому подобное — в… Мирон сегодня вечером смотрит даже расслабленно как-то. Идет рядом, не доёбывается с «жирное, жареное, острое, копченое, маринованное…» (в скобках отметим — а нахуя жить тогда?). Он идет рядом и он такой пиздецово, невозможно, неправильно Славе сейчас нужный, что, кажется, пришло время сделать ход конём. Ладно, не конём, а старой доброй алкашечкой, но в данных условиях чуть подбуханный Мирон — нужный, тоже вот, Мирон. Подбуханному мужику на хуй упасть легче, Слава по себе знает. Слава хочет элегантно прилечь на подбуханного Мирона жопой (можно ртом. Можно даже сначала ртом, потом жопой). А потом сделать вид, что так и было. От начала времен и до скончания века, пока Славе не надоест. Слава непринужденно приглашает Мирона в бар. Не то чтобы нажраться, нет. Слава теперь почти зожник, да. Так, чисто расслабиться, попиздеть. Давай, Мироша, ты же как сыч — один. Давай, соглашайся, глазки-то заблестели. Давай, я же для тебя стараюсь, тоже, чтобы… Мирон улыбается криво, быстро. Быстро же и говорит, что ему нельзя пить. — Да не в завязке я, Слав. Просто ферментная система печени, алкогольдегидро… Короче, мне от спирта хуёво. Причем почти сразу же, от маленького объёма, — Мирон улыбается кажется что виновато чуть-чуть, но только, конечно, кажется. Мирон оглядывается по сторонам, а потом жмурится от красного закатного солнца и вдруг соглашается. «Только я пить не буду, Слав, договорились? И за тобой следить начну, готовься». Слава готов как никто. В субботу вечером Слава встречает Мирона у метро (без цветов, но с идиотской мордой — Слава ничего не может с мордой поделать, потому что это Мирон). Он ведет Мирона в знакомое место, там работает Федя-бармен. Федя обещает помочь. Не сразу обещает, но Слава очень убедителен («Подольёшь в безалкогольную хуйню чуть-чуть спиртяшки. Надо, Федя, для друга надо. Человечку расслабиться не повредит, палку из жопы выпустить… Какой, блядь, криминал, Федя?! Чё я его — подпою и потащу в пещеру, трахать? Ты меня сколько лет знаешь… Да, конкурс талантов! Да, предложил «присед на бутылку», но это же бар, Федь! И таланты у людей… соответствующие. Короче, всё. Забились!») Слава первым делом говорит Мирону, что Федя ему «вкусную поеботу в ноль градусов счас смешает». — Как в «Трёх товарищах», — ещё Слава с ходу решает вкинуть че-нить интеллигентское за мировую художественную культуру, Ремарк-Хуярк, там, не лаптем же он сморкается, туда-сюда, — помнишь, туберкулезной тёлке алкашку не наливали, чтобы она прямо в пивнухе не откинулась. Но делали вид, собаки сутулые, что все наравне пьют, чтобы она не расстраивалась. Правда, спустя некоторое очень непродолжительное время Слава уже стремается: ебать он, конечно, романтик — сравнил доктора своего сердца и девку с тубиком, за такую романтику ебало бьют… Ебало бьют, но Мирон спокойно берет высокий стакан из его рук (Федя бурчит, что это, «в основном, сок») и улыбается одними глазами, красиво — очень. — Я больше «Триумфальную арку» люблю, Слав, там про эмиграцию и… Накал культуры следует поддерживать на прежнем высоком уровне, поэтому Слава, довольно отхлебывая своё пиво, светским тоном замечает: — «Версус» такая хуйня, скатился, а… А Мирон тут же подхватывает: — А Баугиниева заслонка открывается примерно каждые тридцать секунд спустя пять минут после приёма пищи, — когда Слава выразительно округляет брови и рот, он заканчивает. — Я думал, что мы играем в профессиональные слова. Как выяснилось, про рэп Мироша не знает нихуя. Про отечественный, тот что поднимается с колен (и присаживается понятно на что) не знает ещё больше. На слово «рэп» и после второго глотка из стакана с предположительно соком у него получается изобразить что-то вроде: — Ну вот Эминем… — Я думал, он умер уже, ты че такой отсталый, дядь? — Кричит Слава на Мирона, но ему — парадоксально — дохуя весело ещё. Когда Мирон вдруг хватается за него холодными влажными ладонями и начинает затирать про раннего Эминема, Слава понимает, что тот в говно. Мирон, не Эминем, он просто говно, но Мирон, бляя… Мирону вот уебать с ноги хочется, резко, вдруг. Красивую вещь, хрупкую, звонкую — сломать — у Славы с самого детства, первый импульс у Славы такой. Потому что беззащитность. Потому что Мирон ломается в плечах, ключицах и коленях, а у Славы только первая бутылка пенного подходит к концу. Потому что Мирон — такой… Такой провоцирующий пиздец. Слава очень быстро понимает, почему Мирону нельзя пить. Совсем. Дело не в ферментах-хуйментах, ага. Дело в Мироне — таком Мироне. Такого Мирона хочется очень срочно, очень сильно. Хочется трогать, брать, лапать, кусать, силой разводить ему колени, держать, слегка придушить, трахать у стены, стоя, на весу, трахать в рот, спускать в горло, спускать на лицо, засунуть в него пальцы, член, кулак, пивную бутылку. Такой Мирон муторный, с мокрыми от пота висками. Он лупает глазами, нихуя не понимает, лезет-липнет, убран в хлам — вали и еби, он даже сопротивляться не сможет, ноги у него сами разъезжаются, блядь, блядь. Ну, в рот возьмет точно, думает лихорадочно Слава, потому что потому. Мирон облизывается, сука, так широко и блядски, мутно смеётся, осовело ведет глазами. Такого вот Мирона можно ебать. Даже нужно выебать. Слава забывает попросить у Феди ещё бутылочку. Выебать. Мирона. В рот, в глотку, глубоко, до хрипов, до слюней, перемазанного слюнями подбородка, слипшихся пиздецовых ресниц. Слава трезвеет с каждым вдохом, секундой, каждой секундой пьяного мягкого смеха, мокрых губ, расстегнутый воротник рубашки, когда успел закатать рукава, блядь, блядь, какой же… Слава притаскивает Мирона к себе. Домой. Славе кажется, что убранного в хламину с глотка девчачьего коктейля Мирона можно притащить куда угодно. Дома их неодобрительным коротким мявом встречает Кошка, Слава не зажигает свет, на ощупь прислоняет тихо смеющегося гостя к стеночке в коридоре и пытается въехать — почему он ещё не… не толкнул, например, послушно-смешливого Мирона на колени, Мирон бы съехал на грязный, затоптанный ещё пол в подъезде, это слышно в его прерывистом дыхании, Мирон бы взял в рот, это точно, это видно по его накусанной нижней губе, вкусно отвисшей, почему, Слав, а? Совесть? Это же не по правилам, читерство такое нихуёвое, это же не сам Мирон, сам Мирон, по-настоящему, не такой, сам Мирон говорит «Вячеслав, опять пельмени?!» таким серьёзно-прочувствованным тоном и выгоняет его из кабинета, сам Мирон не курит, но на служебной лестнице втягивает сильно воздух своим заебатым носом, Мирон доверяет и спокойно берет у Славы полный стакан… Совесть, сука, Слава думал — она сдохла давно, Слава думал… Пока Слава думает, тихий смех сменяется гораздо более тревожными звуками. Сразу, без перехода Мирона начинает тошнить, и для мыслей о нравственном императиве не остаётся места. Времени. Мирона полоскает знатно, он бледнеет до нехорошей, матовой синевы под глазами, он стонет слабо совсем, прерывисто и тихо. Мирона рвет судорогами какими-то, рывками, он постоянно мокрый от пота и смотрит перед собой невидящими глазами. Слава ухаживает за ним, как за Славой никто никогда не ходил. Слава его держит, Слава его отмывает, Слава его… В пятом часу утра Мирон проваливается в некрепкий тревожный сон. Он всё ещё невозможно бледный, то ли спит на Славином диване, то ли в обмороке, дышит хрипло, с оттяжкой. Слава сидит на полу, головой рядом с его коленями, острыми даже под Славиным одеялом. Из другого конца комнаты на Славу пристально смотрит Кошка, но Слава отворачивается, не выдерживая… Не совесть, нет, нихуя. Слава понял, что его держало, и теперь — рядом с синеватым, изблевавшимся до лопнувших сосудов в глазах Мироном — держит. Нежность. Такое — неправильно, такая непонятная, не к месту, вот где пидорство-то, Слав, вот оно самое: эта стыдная смешная нежность, такая огромная и нелепая, неправильная. Не к месту. Мирон в собственной блевотине отрубился, в ванной ещё, Слава его отмыл, как мог, и к себе на диван перетащил, а нежность такая, что в ней растворяется всякое желание. Выебать в рот до хрипа и слюней по подбородку, например, желание или сидеть рядом, прислонившись ноющим тяжелым лобешником к острому чужому колену. Потом Слава вспоминает, что этот блядский пассаж про нежность, в которой растворяется всякое желание, был у ебучего Ремарка, и, разозлившись от иронии и грусти, пытается уснуть прямо на ковре. У него не то чтобы получается, но утром Мирон всё равно уходит быстро и молча. Он на Славу не смотрит, но Слава всё равно видит — за некрасивыми ссохшимися ресницами у него больное, гадливое, неяркое разочарование. Мирон уходит, сегодня воскресенье, Кошка не реагирует на его голос. Слава сначала пытается хорохориться, но уже к вечеру напивается так сильно, чтобы отвалилась нахуй ненужная без Мирона печень, но у него — ожидаемо — не получается. Ничего.