И всё-таки
25 сентября 2018 г., 16:50
я тебя люблю за то что я люблю тебя я тебя люблю за то что ты не любишь меня©
Женя про это не забыла. Отложила, отхреначила забором кирпичным, трехметровым, но никогда не забывала. Про это, от профессоров опытных и душных — про то, что не бывает женщины-врача. Типа, и не женщина это получается, и не врач. Дедов-то душных с этой хуйнёй Женя послала ещё давно. Она — врач, доктор Муродшоева она, но как же хуёво сейчас, как же хочется зареветь глупо, в надрыв, размазать по щекам тушь и сопли, не давиться грустью в кулаке, не зажимать кулаком своим рта себе, хочется — а не можется уже. Давно же и не можется, класса с десятого школы (у мамы громко хрустят суставы изящных длинных пальцев, может, всё-таки, филологический, Женечка, там же сплошная грязь, грязь и грубость, а если, не дай Боже, кровь, заразишься, де-ти), «женщина-врач — не женщина и не врач», и не думаешь про это никогда, а вот если подкатит к голосовым связкам, изнутри — скользко и горячо, тут уж… Работать с ними, с теми — всегда кто, кто говорит на том же страшном и смешном языке, кто подхватит, перехватит, кто и увидит, и поймёт — больше, чем сказка. Ебашить с ними плечом к плечу, к чужому-родному виску, боку, локтю болюче-острому плечом — жизнь. Но как же шарашит откатом в такие моменты — как же хочется тогда заорать. Как же нельзя, невозможно смотреть, видеть их — долбаёбов, своих, нужных, единственных, коллег, сука, да каких «коллег» — детей малых с глазами старыми, усталыми. Как Ваня в трубку молчит долго, а потом ругается витиевато, заковыристо — пусто. Как молчит при встрече, сидит жопой на краешке её рабочего стола и молчит, ну, и что тут скажешь, Мирон же им…***
…Ваня из-под чужой руки выбирается, дал время — не заснуть, куда тут, — не заснуть его человеку, его счастье лежит с закрытыми глазами и дышит чересчур ровно, размеренно, притворяется спящим. Отпускает. Ваня выбирается из постели, курить — вредно, а думать про такое, про сегодняшнее, про Женино в трубке: «Мирон… звонил», это — ... А думать хочется про то, что если бы все психи были… психами. Как в кино. Как в представлении испуганно-восхищенного обывателя. Были бы — настоящими психами. Только бы и делали, что бегали по улицам голышом, хохотали и гремели цепями, — как легко бы это было думать. Жить, переживать, но хуй там плавал. Но душой больные — это ещё и друзья — чьи-то, семья — чья-то, близкие очень правильно люди: ходят рядом, цепляясь дурацким зонтом за ветки и дверные ручки, сидят за выписками бесконечными, ссутулившись над клавиатурой, кладут голову и руки — бритую башку и твердые теплые пальцы — на Ванин стол. И как это хуёво, на самом деле. А не прикольно, не весело, не забавно и не-сука-интересно! Как будто болезнь делает кого-то загадочнее, лучше, нихуя, заткнитесь, заткните, пожалуйста, пасти, Ваня наслушался бредовых концепций, да. Да, они фантастически проработанными бывают и такими, что реально — заслушаешься, и про историю создания Вселенной, и про купол над Землей, защищающий от космической силы зла, и про жизнь, и про смерть, и вообще — но. Но в конечном итоге болезнь всегда разрушает личность, оставляет дефект, это правда так и называется — «дефект», есть «шизофренический дефект», например, это всегда что-то исчезает, навсегда, не возвращается. На месте улыбки, губы суховатые, шелушатся, да ты заебал, Вань, его бритой башки, смеха, — пробоины. И как от кислоты пробелы, нахуй, нахуй такое, не надо, может, Вань? Не надо. Не… — Ты же понял, сам, что это… — «ненавижу это слово, не-на-ви-жу», — ненормальная хуйня? Мирон молчит. Если бы он начал оправдываться, пиздеть, сопротивляться, обвинять Славу-сисадмина этого, на Рому наезжать, ещё на кого — Ваня бы заткнулся. Ваня бы задавил в себе это, профессиональное, тревожное, задавил бы Охру, смирно сиди, сука, это ведь Мирон, Мирон — свой, но. Но Мирон молча перекладывает чистую бумажку с одного края стола на другой. Но Мирон шарил за психиатрию нихуёво так — для врача совсем другой специальности, это Ваня знал всегда. — Я не буду тебе про работу сейчас затирать, — говорит Ваня. — Ты сам себя прекрасно доебешь, но ещё один такой вираж, на прогиб, ты же понимаешь, что переломишься. Ещё одна такая трагедь, красивая, как в кино — и ты в депрессивном эпизоде, без перехода, без паузы, с психотическим дебютом скорее всего, ну? Заткни меня. Скажи, что я не прав, скажи, что я поехал крышей, скажи, что в психиатры идут потенциальные психи, скажи, ска-жи… Мирон говорит. Мирон улыбается некрасиво, быстро, одними искусанными губами и говорит: — Чё там у вас, получше лития ничего ещё не придумали? Это ж надо кровь смотреть каждую неделю, не буду я его пить, Вань… — Будешь, блядь, — говорит Ваня тихо и серьёзно. — Я с Юрием Викентьевичем — помнишь его, он мужик хороший, с кафедры, профессор, — с ним договорюсь. К нему сходишь, обсудите всё, мне — нельзя, понимаешь, про такое с тобой… Понимаешь. — Если Викентьевич скажет — будешь пить нормотимики, это не хуй собачий, Мир, а, — говорит Ваня. А что?***
… А что Рома? Рома думает, что, может, всё не так сильно и трагедией отдает. Может, и Степа не такой уж пидор, не совсем прямо, просто Степа хороший, мягкий, добрый. Степа любит комиксы, странную музыку, супергеройское кино и печенье — по мотивам такого кино, и так же вот, в этом ряду Степа любит Рому. Между Халком и Чудо-женщиной. И Мироныч со Славой просто друзья, нельзя же повсюду одних пидоров видеть, да, и Маша… Маша-Машенька, как он её — вместе с нейрохирургией, на втором курсе — как он в неё вплавился-впаялся, и как пес, неловко, хвостом, когда она расстраивается, плохо тогда. Когда Маша расстраивается, она не говорит ничего, и Рома очень всегда боится, что не заговорит — с ним — больше. Рома зарабатывает деньги на дежурствах, и так — леваком, по всем стационарам консультирует, Рома хочет ребенка и лучше — двух ребёнков, а Маша говорит: будут, Ром, но не прямо сейчас, сейчас Маша работает, на ребенков нужны деньги, и Маша работает, и он работает, да, нет на трагедии времени...***
…Тем временем рыбы на кафеле засмеялись хором, со всех сторон: он больше не придет, ты проебался, Слав, всегда проёбываешь всё хорошее, алкаш, а он не придет сюда больше, Слав, сюда — к нам, к тебе, неа… Суки. Вот Слава и уебал со всей дури по самой большой рыбине кулаком. Отпала всего одна плитка, Слава её утром присобачил жидкими гвоздями на место (на строительном форуме посоветовали) — удивительно: плитка раскололась всего на две части. У рыбы получился всего один шрам на зеленом боку — один шрам и всё. Слава увольняется, конечно. Можно было б не, продолжить, хорошая работа же, но это слишком постиронично даже для него. Работу ещё найду, думает Слава отчаянно-весело, а видеть жида теперь трудно, потому что сразу понятно: неа. Бей его ногами в живот, в ногах валяйся, кричи, смейся, хуй тебе, Слав. Не придет больше, ни к Кошке (а она скучала, Слава долго не мог понять в чём дело, но Кошка впускала его домой, вопросительно дергала ушами, а потом сидела возле входной двери часов до двух ночи. Слава бы и сам когда сел рядом, да перед Кошкой было немного стыдно), ни к рыбам, ни к Славе. Ну и… Вон, на соседнем продуктовом, куда Слава ходит за алкашкой (живот болит, теперь Слава знает, что это от растяжения Глиссоновой капсулы, в рот Слава ебал теперь эти знания, вот) — объявление. Требуется сисадмин. Требуется, и нахуй эти больницы, империи, и врачей-грачей, а чет-то там, рэп, типа, надо подумать, и Оксимирон какой-то, ребята кинули ссылочку на баттл, и почему он, сука, так похож на…***
… Таблетки похожи на маленькие ебучие камни, Мирон вообще сомневается сейчас, что они растворяются под действием трипсина, пепсина, хемотрипсина и иже с ними, а не лежат у него где-нибудь в кишке, в илеоцекальном угле кучкой. Но пьёт. Таблетки. Но Мирон запрещает себе думать о том дне, когда Слава забрал у Степы свою трудовую, Степа смотрел на Славу прямо и непонятно, а Слава всё говорил ему что-то, да Мирон не вспоминает, что. Не вспоминает, не думает, на Мирона Слава не смотрел, и слава богу, Слава этого говна не заслужил, не нужно Славе, и нахуй, и славу, и доблести, и подвиги, и любо… Надо работать. Надо идти вечером домой, а утром вставать с кровати и выходить из дома. Надо жить, опять, после, снова, как и всегда. Надо работать. Вот у девушки болит в эпигастральной области после еды. У девушки волосы пахнут травой какой-то, горькой и сухой. Вот она наклоняется ближе, улыбается: — Давайте я по слогам скажу, Мирон Янович? Давайте. Давай. По слогам, по дням, таблеточка к таблеточке, буковка к буковке, кость к кости. — Ди… — «Ди»… — Ля… — «Ля» — Ра. — «Ра».
Примечания:
Не молчите, пожалуйста, а?
