Врачи и другие таланты в условиях интенсивного существования

как хорошо, что до смерти любить тебя никто на свете не обязан©

Вот ты вроде бы и на этот раз держал чужое сердце в руках — нет, не по-настоящему, не взаправду — не как в морге, на третьем курсе, когда патологическая анатомия и присутствие на вскрытии — «по расписанию», а так… Литературно. А, ещё на вскрытие они ходили уже под конец учебы, на судебной медицине, и тогда Мирон тоже уважительно-любопытным макаром совал нос в раскрытую грудную полость (тот мужик был удачливым суицидником — сломал второй шейный позвонок и умер сразу, кровь в полостях сердца не успела свернуться — темная, жидкая). Метафорой, что ли, ну, или цитаткой из пабликов про «верную, вечную, истинную» — Мирон держал орган на пружине аорты, чу-жой, чужой, не чужой, а Славы… Мирон не знает. Но держал. Два раза это было, всего два раза теперь — много? Мало? Не знает тоже, два раза — первый, понятно, после… — Нет, Слав, — говорит Мирон отчетливо. — Ничего у нас не будет. …После марафона очередного, забега постельного, ебались долго — с чувством, с толком, у Мирона напомнили о себе те мышцы, про которые он забыл даже их латинские имена, а у Славы — сердце. Сердце у Славы не выпрыгивало, конечно, из реберной клетки — просто он лежал мокрый, липкий, а противно не было, почему-то, а Мирон прижимался грудью к его спине (непротивно, непротивно, не…), обнимал пошлым самым, собственническим и киношным способом, а под ладонью бухало. Славы сердце долбилось прямо, упрямо, упорно и настойчиво, тыкалось в ладонь щенком, совсем как Слава, как когда он подходил сзади, шумно и заметно, конечно, ниндзя херов. И утыкался носом в шею, прямо под основание черепа, в заднюю черепную ямку всё попасть норовил, и сердце его вот так же… — Ты это прекрати, мудила, панику разводить! «Ничего не будет», «ничего не будет»… Сука! — Слава орет. Он мокрый, большой и потный — пьяный, но больше, наверное, испуганный. Ну, ему же пообещали яйца оторвать, только что, а Ванино счастье обещает всегда очень верибельно, проникновенно очень, это точно, а… …А второй раз был странным. Ну, Мирон всё про сердце. Мирон выходил из ванной тогда, попрощался свойски с рыбинами пучеглазыми, которые глядели со стен (хули ты кафель не поменяешь, Слав? — А чё, они криповые, но ты их не бойся, Мирошка-картошка, они…). А на пороге Славиной ванной Мирон натолкнулся на Славу — тесно же, хрен пройдешь, поэтому отодвинул Славу, попытался. Ладонь на перикардиальную область — а там сердце бухает (эй, тахикардия такая из-за чего, экг мы ж вот делали, там всё нормально было, а, Слав? — Ты красивый просто, охуеть какой, не вывожу вот). Мирон в зеркало мимоходом, через плечо — ага, дохуя красивый: лысый мужик, правое плечо выше левого, кожа на локтях шелушится адски, красавец писаный, хуйни не неси, Слав, странно. Короче, странно это было, как раз дня четыре за… За левых людей на их вот таких «семейных» (по-настоящему семейных, без говна этого, которое от родной, сука, крови) сборищах, можно было отхватить нехило, но Мирон сказал, что за Славу он «башкой отвечает» — и это сработало безотказно. Как и всегда — те два (пиздец, ему за тридцать уже, а всего два раза представлял своей больше-чем-семье тех, за кого «башкой» можно), два раза, а ребята посмотрели только. Женя сказала, что здесь она «Женя», например, муж её Саша протянул Славе руку, Ваня улыбнулся — широко, не стесняясь кривоватых нижних резцов, Степа вообще обрадовался больше, кажется, что всех (наверное вовсе не потому, что Рома завалился следом, Рома обнимал Женю, приподнимая её над полом и шумно оправдывался за «подарок у Машенции, зуб даю, она сейчас подвалит, подарок — пушка, ты не волнуйся, Жень»). Короче, Славу приняли безоговорочно, и у Мирона тогда не заныло под лопаткой предостерегающе, не зачесалось ничего в мыслях, в конце концов, Слава тут же узрел празднично-бутылочную батарею на стойке, за которой возился другой Саша… Другой Саша был владельцем бара, высоким и сказочно голубоглазым, бывшим однокурсником Жени с Мироном, женатым человеком и отцом, дельцом, и вообще очень разносторонней личностью. Саша Тимарцов честно доучился в меде до третьего курса и понял, что «тухловато как-то всё» относительно жизненных перспектив и вообще. Саша Тимарцев поработал в аптеке, расфасовщиком крупы в «Ашане», поработал в банке и где только не поработал. Саша Тимарцев свалил из меда на третьем курсе, зимой, но связи с бывшими «коллегами» не терял никогда. Саша Тимарцев сходил в армию, женился, начал крутиться в бизнесах разного пошиба, у Саши быстро завелись деньги, дети — двое, прикольные такие, очень похожие на Сашу кругляшами щек и подбородков, даже вот бар, который Саша с видимым удовольствием (и скидочкой видимой) предоставлял им для подобных сборов. Саша говорил честно и прямо, что из медицинских знаний у него осталось только латинское изречение про бис дат кви цито дат, это значило «дважды даст тот, кто даст быстро», зато Саша мог достать неоптовую выпивку и закуску по оптовым ценам. Саша кивнул Мирону из-за бутылочной батареи и повернулся к Славе, и у Мирона тогда чуть окрепла неуверенная надежда — ну, может, и пронесет?.. Может. Может, Слава и не хотел никуда идти. Как знал вот. Очень давно Слава допер, что пить в компании он не умеет совсем, а уж если это компания, где такие все… Не, сначала он даже обрадовался, ну, как Мирон его позвал. У крутой бабы-главного врача была некруглая, но дата, и при ближайшем рассмотрении она оказалась ничего так. Деловой, но Женей, но Мирон назвал её «Женёк», когда дарил свой — их, вообще-то, Славик вкинул штуку денег, вкинул и не понял, за что, книги какие-то, даже не на русском, но Женя заулыбалась, угадал Мирон, значит — подарок, но это от Мирона «Женёк» ласковое Славе закололо в боку, не в сердце, конечно, но сердце… Но сердце в последнее время жило как-то по-своему, отзывалось на непонятные, странные вещи (на Мирона, Мирона, Ми…) и рассказывало Славе про странное очень тоже. Про то, что если кто не мог подобраться ко Славику, пока он был один, как сыч, теперь им (кому?) ничего не стоит расхуярить Славику сердце, коль скоро он доверил его другому (Мирону, Мирону, Ми…). И тот повсюду таскает его с собой — и на улицу, и прием свой в пафесную свою «Империю», и на сборища всякие, и к друзьям своим, вот. Поэтому Слава пошёл. С Мироном, с сердцем своим у Мирона в заднем кармане джинсов, с надеждой, конечно, не проебаться-не проебать. И нормально ж было. Почти. Сначала. Женя ему улыбнулась, муж у Жени пиздатым чуваком Сашей оказался, другой Саша радостно плеснул ему бухлишка, Рома-хирург-Худяков не бесил даже, а раскрашенный под новогоднюю феечку (блестки. Натурально, на щеках у него были блестки) Степа подогнал Славе бабский зонтик в стакан и прочим образом создавал атмосферу праздника. Было правда, одно… Был. Была. Хуй знает, короче. Этот нарколог, который Ваня, не один притащился. А с… этим. С котиком, блядь, енотиком или попугайчиком, ну, походу, из телефонной трубки. Слава вида, конечно, не подал, чё, не совсем же отсталый он, да и двадцать первый век на дворе… Этот котик представился непонятно — Ваня? Аня? Уже музыка на полную, уже Рома жену свою Машу звал из другого конца бара, уже градус веселья скакал, а тут подошел к Славе… Подошла? Бляя, да как сложно-то. Короче, Слава одно понял точно, уловил, блядь, месседж: — Если спросишь, че у меня между ног, — и голос непонятный, урчащий — не высокий и не низкий, хуй разберет, — то останешься без своего. Будет у тебя, как у кукол Барби и Кена. Гладко, понял? — Понял, — ответил Слава на голубом глазу. Чего уж тут непонятного. Принял. — Вот и славно, — и нет рядом со Славой уже никого. Ни Вани, ни Ани, ни кота… Нарколог только этот нарисовался. На голове — фиговина из волос, красная зачем-то, нашли же друг друга, твари по паре. Слава ещё выпил тогда. Молча, глазами пошарил — а Мирон всё от Женечки своей ненаглядной отлипнуть не мог. Книги пиндосские они развернули прямо на стойке, сдвинув бутылки в сторону, и разглядывали какую-то схему на страничный разворот. Схема отдаленно напоминала план московского метрополитена, но Мирон называл это «расширенным каскадом Корреа», а Женя хлопала по колену сжатым кулаком и «… в Японии давно за государственный счет!» Но мы не в Японии, подумал Слава глуповато и почувствовал, как алкашечка легонько отдает в затылок, как ему легко и приятно становится на душе, пусть даже Мирон… — Как его жену звали? Если «Настя», или ещё как ёбнуто, то всё понятно, — спросил Слава у Вани-нарколога, потому что он стоял ненапряжно рядом (и ещё ни разу не грозился оторвать Славе яйца, например). — А че ты сам у него не спросишь? — Ваня-нарколог не зря, всё-таки, получил в пару такое. Вот же… Но Слава решил не поддаваться искушению всё проебать. Слава решил. — Он подумает, что я совсем дурачок. В плохом смысле, — сказал Слава и отвернулся от Мироновской блестящей макушки нафиг, чтобы не расстраиваться понапрасну. — А я, значит, не подумаю? Не, ну сучара же конкретная. — Ты так про всех думаешь, ты ж психиатр, — Славу реально интересовала эта тема. — Как ты живешь, вообще, нахуй? Ваня-нарколог начал пояснять за профессиональною деформацию восприятия, а про жену — бывшую, но вот всё же — ничего не сказал. Пидор и есть он, Слава аж расстроился чутка. И отошел. И, возможно, это была первая Славы ошибка — из многих за сегодня первая, правда, но… Потому что Слава отошел от Вани-нарколога, и дрейфом его прибило к хирургическому кружку. Ну, этот «Роман Валерьянович», в черной уебищной водолазке (какой тут стиль, алё, дядь, не девяносто пятый на дворе), серьёзная и спокойная Маша (и как она за уебана такого замуж вышла, м?) — Маша Славе нравилась, её «диагностические исследования» (из всех, на которые его таскал Мирон) были самыми терпимыми, ультразвук это не больно, правда. Рома, Маша — и Степа. Всегда — Степа, и Славе бы чё — ничего бы Слава не сказал. Зачем, если… Устраивает, по ходу, всё — всех. Только Степа улыбается чересчур широко, на ладонях у него белые отпечатки от ногтей, а так — порядок, и молчал бы Слава, да Рома — хуесос. — Читал на днях перевод, Бамберга статья. Хорошая, про картину первичного перитонита, асептического, толково так, — сказал Рома и все переглянулись. Все — это подошедшая веселая Женя с красными щеками, и Ваня-нарколог, и Степа, и Саша, который муж, и другой Саша, и Ми… Мирон ничего такого не сделал, даже не сказал ничего, а только Слава понял, что Рома Худяков — хуесос. А потом Слава понял, что Дима Бамберг — хуже. — Друг, — сказал Мирон, сказал нормально, нормальным голосом, — бывший. — Вы хату снимали вместе, в Германии, — засмеялся Рома-хуесос, — какой друг, Мироныч? Мирон ответил Славе. И за эту еле заметную паузу перед вдохом, как перед прорубью, серьёзно, за то, что у Мирона некрасивой складкой собралась на переносице кожа, за всю эту хуйню Слава и сделал то, что сделал. За то, что Мирон ответил именно Славе и как будто оправдаться пытался, кто — Мирон, да перед кем — кто ему Слава, кто? — Я был женат, — сказал Мирон. — А Дима звал в Германию на пмж, работу там нашёл, нам… — А ты не видишь, как он на тебя смотрит-надышаться не может, — говорит Слава Роме. — Он тебя, мудака, любит, а ты, говно-человек, даже… — Я в России остался, хотя мы с Димой с четвертого курса всерьёз планировали, вместе… — «Рома то, Рома это»… А Рома-то ходит петухом: вот я классный какой, любите меня семеро… Мирон сказал про Диму и пошел курить. А Мирон полгода не курит, сам говорил, а теперь пошел. С Ваней-наркологом, Женей пошёл, и на Славу не посмотрел. И Слава тогда рот открыл, потому что Ромка-хуесос сидел напротив такой спокойный, урод, сидел и пялился на Славу. Слава всё ему. Ну, что успевает, потому что Степа раскрывает глаза широко, потому что Степа переводит взгляд со Славы на Рому, и боится как будто — на Машеньку Худякову. Степа смотрит так… Бэмби, блядь, потерявший маму-олениху, и Славе становится не по себе, даже сквозь алкогольный туман, у Степы в глазах и руках, и щеках с блестками — больно, видно, что очень больно, а Слава не хотел так, не хочет, а Славу уже никто не слушает. Рома подрывается с кожаного диванчика (наконец-то ебало у него искажается, судорогой почти меняется) — чтобы что? Предъявить Карме за пидорство? Он реально такой тупой, или перед собой прикидывается, хер его разберет, а Степа не боится. За себя, не закрывается даже руками, Степа весь — Маше. — Маш, ты же знаешь, знаешь, я никак, это ж так, это я никому ведь… — Знаю, Степа, — Маша смотрит серьёзно, серьёзно и грустно, а на Славу Маша не смотрит. Никто — на Славу — не смотрит. Как будто это он тут всё сломал. Всё испортил. Рома тащит Степу в угол, но не дотаскивает. Бросает на полдороге, матерится — и на улицу. Тоже. Ураганом, локальным смерчем, Степа остаётся на этой половине дороги, вокруг него пустой оградительный зазор, как вокруг прокаженного, Маша смотрит грустно и серьёзно, а идет — всё равно — на улицу тоже. За Ромой, наверное. — Надо было тебе яйца превентивно открутить, — говорит Ваня-Аня очень злым голосом, и Слава понимает, что хватит — с него, с них, зачем вообще такие праздники нужны, Слава на крыльце бара (не название нормальное, а цифры, бля) находит только Мирона, чё, остальные побежали псину хирургическую ловить, а Славе вот не интересно. Ни капельки, нихуя, только Мирон бы… … Мирон бьёт его очень странно. Ребром ладони в место между носом и ртом, несильно, без замаха почти, но это пиздец как больно. До слез на глазах. — Ты мне нос сломал, уёбок, — почти скулит Слава, это очень больно, но Мирону похуй, Мирон… — Нет, Слав, не сломал, — говорит Мирон с какой-то непонятной вселенской усталостью, — просто ты по-другому не понимаешь, словами, а это уздечка. Уздечки — самые чувствительные места в человеческом организме, никакого вреда для здоровья, я же не только грач, но и врач… — Ничего у нас не будет, Слав, — говорит Мирон и не слушает Славу, не слышит больше, а у Славы сердце стучит в горле, кажется, ему это мироновское «нет» грудную клетку вскрывает, вспарывает, почему так сложно-то, почему — сердце? Почему, если держал, то надо отпустить? Мирон не знает, но надо. Но разжимает пальцы, убирает ладонь с чужой груди, ни тебе пальпации, ни перкуссии с аускультацией, Женьке позвонить, извиниться, Ване — чтоб не волновался, завтра воскресенье, а дома пустой холодильник, интересно, осталось ли подсолнечное масло, на лестничной клетке перегорела лампочка, всё никак не соберутся поменять, каскад Корреа объясняет патогенез рака желудка кишечного типа, Дима говорил: прорвемся, Миро, вместе, ты и я, метро уже закрыто, она смеялась над шутками про священников-педофилов, а сердце, а Слава, а зачем…