Мой личный демон

      Равномерное дыхание опаляет ухо. Легкое движение в районе поясницы и две большие ладони, медленно скользнувшие вверх по дрожащему телу, запоминают каждый изгиб.       Испытывает терпение. Ждет чего-то.       Останавливается на плечах и сильно сжимает их, вдавливая кончики пальцев в кожу, намереваясь оставить красные следы. Что-то хрустит, отдаваясь тихим гулом в ушах. Возможно, это мой здравый рассудок. Или просто его суставы пальцев.       Наклоняется к шее и жадно втягивает воздух в легкие. Знает, что уже не страшно. Знает, что даже не вздрогну.       И это пугает куда больше того, что происходит прямо сейчас.       — Я, когда тебя увидел, сразу понял, что ты будешь моя, — ласковым и до отвращения приятным голосом тянет рыжеволосый, проводя рукой по предплечью. — Любым, блять, способом.       Я буквально чувствую, как он хочет вонзиться в мою плоть зубами и разодрать ее на мелкие клочья — каждый участок его ноющей изнутри кожи кричит об этом, прося чего-то большего. Чего-то такого, после чего появится желание ломать не только чужие кости, намереваясь растереть их в мелкий порошок.       И он — словно иглы под кожей — мучительно медленно раздирает остатки здравого смысла на крупицы, втаптывает их в паркет под ногами и даже не удосуживается посмотреть вниз.       Молчание становится затянутым и мучительно долгим, вынуждая задуматься о чем-то своем, и Данила не выдерживает столь нагнетающей обстановки первым, задавая тот самый вопрос, который обязательно должен сбить меня с толку:       — Все еще считаешь, что я — простая иллюзия?       Медленно провожу пальцами по подоконнику и тяжело вздыхаю, вглядываясь в кровавый закат, что невольно навевает мысли обо всем произошедшем неделю назад. Алые полосы растянулись по небу, словно грязная кровь по стенам, пачкая невинное голубое полотно, устремляясь в одну точку, — к заходящему солнцу — казалось, желая воссоединиться после долгой разлуки.       Кашин терпеливо ждет, и это так странно и неестественно для него, существа с гниющей чернотой внутри, что заполнила собой всю пустоту в его грудной клетке. Ему не нужны лишние слова — он и сам прекрасно знает ответ, лишь хочет убедиться в своих слишком очевидных предположениях.       Но я продолжаю молчать.       — Глупышка, — тихий шепот на ухо, губы растягиваются в кривой ухмылке. — Я ведь очень долго наблюдал за тобой. Не появлялся, выжидая нужного момента. Того самого момента, когда все окончательно бросят тебя, и ты останешься совершенно одна, беззащитная и беспомощная, находящаяся на грани безумия. Мне оставалось просто доломать твое хрупкое сознание, и, знаешь, это получилось намного легче, чем я ожидал.       Закрываю глаза. Спертый воздух гадко царапает горло, доходя до легких лишь кусками, вызывая першение и жуткое желание уже, наконец, выпрыгнуть в окно напротив. Избавиться от всего того, что стало происходить в моей жизни, которая уже давно потеряла последний смысл.       Хочется даже разрезать собственную гортань перочинным ножом, но он не позволит — у нас должно быть все хорошо. Даже если мы оба этого не хотим.       Его руки с чуть огрубевшей кожей с легкостью проскользнули под тонкую ткань футболки, задирая ее и намеренно царапая тело короткими ногтями.       Прижимается грудью ближе к моей спине и шумно выдыхает, удобно укладывая голову на мою макушку.       — Ты больше никогда не сбежишь от меня, — с уверенностью тянет Данила, ладонью поднимаясь выше и останавливаясь на шее. Его холодная кожа обжигает сильнее, чем палящие лучи солнца в самую сильную жару.       В горле начинает першить, и я больше ни о чем не могу думать, кроме невыносимой боли под ребрами, начиная задыхаться.       — Мы связаны, солнышко, — спокойно продолжает Кашин, с мягкой улыбкой на губах прикрывая зеленые глаза.       Его рука максимально расслаблена, что никак не соответствует всему тому, что происходит прямо сейчас — я задыхаюсь, судорожно пытаясь вдохнуть, и мне даже хочется обвинить в этом любые потусторонние силы, но никак не его самого.       Даня непреклонен. Даня ничего не предпринимает, лишь вслушивается в мои тщетные попытки ощутить воздух в легких.       — Чувствуешь? — сладко тянет он, словно пробуя на вкус самый лакомый мед в его жизни. Уверена, будь этим медом моя кровь, он бы с радостью попробовал ее на вкус. — По твоим венам течет моя кровь.       По подбородку стремительно стекает что-то, и я тут же пытаюсь вытереть это, мысленно надеясь на то, что это не чертова кровь. И это, мать его, что угодно, но точно не она. Черное и вязкое, словно смола, оно стекает вниз, пачкая кожу и одежду, оставляя после себя неприятное жжение и остроту во рту.       Кашин даже не замечает этого. Так же, как и не замечает того, что вся его рука уже почти полностью испачкана.       — Я — частица тебя.       Я сейчас как никогда напоминаю сама себе тряпичную куклу — ноги подгибаются, не в силах удержать вес ослабевшего тела, что безвольно падает на пол, уже не удерживаемое чем-либо. Перед глазами все жутко кружится и постепенно темнеет, а из приоткрытых губ не срывается ничего больше, чем простой уставший выдох.       Руки почти сломаны. Тело ноет и просит добить себя окончательно. Ноги, изнывая от жгучей боли, молят о чем-то подобном, а мозг уже перестал соображать что-либо.       Но я все еще слышу и вижу, как он тихо смеется и наклоняется к моему лицу, опускаясь на одно колено, откидывая выпачканной рукой пряди волос с лица. Вслушивается в учащенное, хриплое дыхание, едва сравнимое с дыханием нормального человека.       — Прости, малыш. Я просто должен был показать тебе это, — его спокойный голос убаюкивает, но лучше не становится — желание сдохнуть прямо здесь и сейчас все еще никуда не делось. — Показать то, чем ты стала.       Он встает и не спеша проходит к открытому окну.       — Не переживай ты так, далеко не все могут вынести нечто подобное, — совершенно будничным тоном говорит Данила, кажется, присаживаясь на подоконник. — Но ты — особенная, и, к счастью, моя. На вечность.