Мой личный демон

      Прошло ровно четыре дня с тех пор, как я поселилась в этой чертовой церкви. Почему чертовой? Да потому что ее хозяйка пиздецки часто напивается и приводит различных мужиков для плотских утех, что жутко бесит меня, а Данилу наоборот — смешит.       «Ты, наверное, приходя сюда, ожидала заботы и поддержки от милой, добродушной монашки, а не вот это все, так ведь, солнышко?».       Именно, мать его.       Мне хотелось получить хотя бы крупицу от всего того, что я никогда не ощущала в своей жизни, но и к этому у меня, видимо, был закрыт проход. Дверь заперли на все возможные замки и заколотили деревянными досками на тысячи гвоздей.       Оставался только он — единственный, кто дольше всего находился рядом и ни на шаг не отходил от меня даже после того, как я заперлась в четырех кирпичных стенах. От него же. От своего, уже ставшего родным, страха.       Даня нередко проявлял себя всеми возможными ему способами — с потолка обваливались небольшие куски штукатурки, стекла потрескивали, кресты и иконы переворачивались, а ветер упорно рвался сквозь щели в полу и стенах. Изо дня в день, находясь в одиночестве на улице, он пытался хоть как-то достать до меня, не в силах преодолеть невидимый барьер и зайти внутрь церкви.       А Ника не обращала на это совершенно никакого внимания. Возможно, она прекрасно знала о его существовании и скрывала это, а возможно, ей просто было откровенно плевать.       И к последнему я склонялась больше всего.       Как-то раз она пыталась расспросить меня по-подробнее, почему я здесь, но я постоянно увиливала от вопросов и спешно скрывалась в небольшой комнате, что она сама любезно выделила для меня. Я не желала рассказывать ей хоть что-то, опасаясь упреков или глупых насмешек, ведь еще и сама не решила кое-что до жути важное — а существует ли он на самом деле?       Вдруг я действительно тронулась рассудком, и все это — лишь иллюзия моего больного мозга? Он — иллюзия. Ведь демонов не существует, правда? Ведь так?..       Но раны, что он оставлял на моем теле, были вполне реальными. Прошлой ночью Данила снова решил устроить мне небольшой «сюрприз». На запястье, прямо поверх не особо новых, немного заживших ран заново стал вырезать инициалы своего имени. И каждый раз, когда я пыталась хоть как-то остановить кровь или перевязать рану, он мешал, срывая бинты и не позволяя к ней прикасаться. Мне лишь оставалось наблюдать за тем, как кровь медленно стекает по коже, пачкая грязную простыню, что когда-то была белоснежной. И проклинать его, параллельно с этим умоляя остановиться. Но он не слушал, издевательски усмехаясь и с силой запирая деревянную дверь, в которую уже начинала стучать перепуганная монашка.

***

      Безучастно ковыряя неровной вилкой в порции отвратительной еды, что девушка приготовила на скорую руку, я в очередной раз морщусь, осматривая явно несъедобную пищу.       «Признайся, тебя ведь уже заебало все это, — тянет голос в голове, отвлекая меня от столь увлекательного занятия. — Давай, пакуй штанишки и сваливай отсюда. Я жду тебя».       «Ты ведь знаешь, что нужна мне».       Фыркаю, стараясь не обращать на него внимания, и слабо чещу перевязанную кисть, пытаясь побороть зуд и одновременно с этим не разодрать незажившую рану.       «Прости за это, — словно зная, что я делаю сейчас, внезапно произносит Данила. — Я… не хотел».       И я, вероятно, окончательно рехнулась, раз решила ответить ему:       Ах, так ты «не хотел»? Серьезно?       «Ну извини, не удержался, — он, кажется, усмехается. — Просто немного поразвлекся, подумаешь».       Меня откровенно бесят его слова, и поэтому, стараясь сдержаться и не наговорить ничего лишнего, молча выхожу из комнаты, дабы отнести пустую тарелку, содержимое которой я успешно выкинула куда-то в угол.       И по пути на кухню, неожиданно для себя, сталкиваюсь с монашкой. Она сидела на аналое*, а промеж ее ног удобно расположился какой-то мужик.       Ох, черт…       Спешно отворачиваюсь и стараюсь как можно скорее уйти, оставляя тарелку где-то на столе и чувствуя, как щеки заливаются обильным румянцем, я молча ухожу обратно к себе в комнату, не оборачиваясь.       Мне противно и одновременно жутко стыдно, но, видимо, эти двое и вовсе не заметили моего присутствия, что не может не радовать.       «Хах. Неужели засмущалась, скромница? И не ври, что не хотела бы подобного», — насмешливо тянет демон.       Нет.       «Ой, да ладно тебе. Я ведь не покусаю тебя, если ты расскажешь мне все свои влажные мечты и тайны, — я буквально слышу, как он нагло ухмыляется. — Надеюсь, они связаны только со мной».       Да пошел ты, уебок.       Закрываю дверь на щеколду и прохожу вглубь комнаты.       «Фу, как грубо, — парень выразительно фыркает. — Думаешь, я не знаю, как ты ласкаешь себя ночами? Как прикусываешь кулачок, сдерживая стоны, и пальчиками грубо входишь глубже, представляя меня рядом. Я ведь уже давно стал не только твоим страхом, не так ли, милая?», — удовлетворенно протягивает он, наслаждаясь каждым словом.       Ненавижу тебя. Всей душой.       «У тебя ее нет, глупышка».       Прислоняясь спиной к кровати, откидываю голову на грязный матрас и закрываю глаза, прикрывая лицо ладонями.       Мерзко. От слов, брошенных им. От того, что несчастные глаза видели пять минут назад. От своей жизни. Особенно от нее.       Вот теперь меня точно можно поздравлять с всевозможными фанфарами и салютами, ведь сегодня — довольно долгожданный и значимый день. Сегодня я окончательно свихнулась.       «А ты ее душу видела, солнышко? Она просто восхитительна, — мечтательно протягивает Кашин, резко переводя тему. — Ой, точно, прости, совсем забыл, — добавляет он «виноватым» голосом. — Вы ведь, простые смертные, не способны видеть того, что видим мы. Так вот, малыш. Она у нее вся черная и вязкая, как смола. Она гниет изнутри. Она сжирает ее саму. И она прекрасно знает об этом».       И поэтому делает все это…       Тяжело вздыхаю, сверля взглядом стену, усыпанную черными, нарисованными от моей руки, крестами. Большинство из них жутко неровные, в то время как остальные до омерзения идеальные, будто выведенные художником.       «Именно. Она обязательно станет неплохой закуской для адских гончих. Поверь, милая, большего она попросту не достойна».

***

      Раздается пронзительный женский вскрик боли, что с удивительной скоростью разносится по всему зданию. Вздрагивая всем телом, я прижимаю тонкое одеяло ближе к себе, требуя защиты хотя бы от долбанного куска ткани.       Это продолжается уже минут тридцать, не меньше. За тонкой стеной все прекрасно слышно — там летают различные предметы, разбиваясь после столкновения с полом, громкий грохот и умоляющие крики.       Страшно не то, что выйти — подумать о малейшем движении. Вжимаясь спиной в стену сзади и не отрывая испуганного взгляда от двери напротив, за которой происходит какая-то херь, отчаянно пытаюсь вспоминать чертовы молитвы, но в голову совершенно ничего не приходит.       А Данила молчит и совсем не отвечает, еще больше нагнетая до дури пугающую обстановку.       Когда все резко обрывается и затихает, спокойнее не становится, наоборот — чувство тревоги охватывает лишь сильнее, намереваясь затащить под кровать, к своим собственным монстрам.       Все же решаясь выйти, словно подталкиваемая какими-то силами, встаю с кровати, отпираю дверь и легко толкаю ее от себя. Быстро шарю по стене рядом и нахожу дрожащими пальцами включатель. Щелчок. Свет мягко распределяется по помещению, освещая самые темные углы и позволяя разглядеть то, что довольно долго не давало мне покоя.       Я вскрикнула от неожиданности и едва ли не упала, споткнувшись об собственную ногу.       Кровь везде — под ногами, на стенах и сломанной мебели. Небрежными, алыми кляксами заляпан каждый уголок храма, а все иконы до омерзения изуродованы. Ни на одной из них нет живого места. Но страшнее всего совсем не это — огромный крест, стоящий посреди зала, наводит ужаса куда больше. И растерзанное, обезображенное тело, весящее на нем.       Подошва гадко липнет к окровавленному полу, и я судорожно срываюсь с места, едва ли не поскользнувшись, и забегаю обратно в комнату, с силой захлопывая за собой дверь.       Меня откровенно трясет, а сердце, что, вероятно, находится где-то в районе пяток, бьется с бешеной скоростью, словно готовое вот-вот вырваться из груди. Переводя сбившееся дыхание и пытаясь хоть немного успокоиться (что, в принципе, невозможно в данный момент), все еще пытаюсь осознать, что только что видела своими глазами. И первая мысль, тут же пришедшая в голову, сразу становится озвученной:       — Зачем ты сделал это? — сдерживаюсь, чтобы ненароком не сорваться на крик. А взгляд — кажется, совершенно пустой — уставлен куда-то сквозь пол.       И я даже не замечаю, что начинаю разговаривать с ним уже не только в мыслях.       «Что? Ты о чем?», — недоуменно спрашивает Данила, и я мысленно представляю, как он чуть наклоняет голову, хмурясь.       Предполагать эмоции демона, из-за которого я едва ли не свихнулась буквально еще пару недель назад, лишь по его тону, так, если честно, по мне. И так глупо, но и в тоже время — жутко увлекательно. Особенно если делать это именно в тот момент, когда только что видел расчлененный труп монашки.       — Девушка. Ника. Она мертва.       «Блять… — тянет Кашин в моей голове, явно недовольно закатывая глаза. — Как я мог убить ее, если я даже внутрь зайти не могу? Я ее и пальцем не тронул — больно надо. Минут пять назад отсюда какой-то мужик выбежал, но я даже не стал его рассматривать — думал, очередной ебырь».        Парень на пару мгновений задумывается, но тут же резко разрывает неловкую паузу грубым, серьезным голосом:       «Сейчас же, блять, сваливай из этой ебаной святой дурки, если не хочешь быть сожрана мерзкими гончими. У тебя меньше пяти минут до их прихода».       — Какого хре…       «Я самолично убью тебя, если ты не сделаешь этого прямо сейчас», — резко перебивает меня, отчетливо давая понять, что не собирается играться и рассуждать о чем-либо.       Голова начинает раскалываться, и я, не теряя времени, быстро подрываюсь с места, и, стараясь не смотреть в сторону трупа, вылетаю из проклятущего скита.       А он, весь измученный и уставший, стоит и ждет меня в темноте, прямо на пороге, смотря сверху вниз. Свет из здания падает на него, позволяя полностью рассмотреть и едва ли не ужаснуться снова: непослушные рыжие волосы потрепаны ветром, тонкие губы плотно сжаты, а взгляд зеленых глаз взволнованно бегает по моему лицу.       Сердце пропускает удар, пока я нагло пялюсь на него, совершенно позабыв о случившемся. Даня тянется, желая вытянуть меня к себе, но я лишь глупо оглядываю его, не замечая спасительно протянутой вперед руки, что упорно пытается преодолеть невидимую преграду. Он не может дотянуться, и это вынуждает сделать шаг вперед, чтобы переступить порог церкви, которую мы оба уже успели возненавидеть.       На удивление мягко принимая мою ладонь, Данила резким движением тянет меня на себя, прижимая к груди и стискивая в своих объятьях. Успеваю ухватиться за его плечи, прежде чем он исчезает, оставляя после себя лишь неуловимый ветер и запах сигарет.