runaway

Тэхен облегченно выдыхает и слегка улыбается. Он поднимался пешком на крышу шестнадцатиэтажного здания. Медленно, неторопливо. На каждой ступеньке вспоминал каждый неприятный момент своей жизни. На каждом этаже — хороший. На мягких розоватых губах легкая улыбка. Пепельно-русые волосы треплет прохладный ветерок. Тэхен вытаскивает из карманов куртки руки и ловит потными ладошками порывы ветра. Приятно. Он правда долго думал, пока поднимался вверх по лестницам. Что хорошо, что плохо… то страх, то теплая улыбка. Но чаще — страх. Он правда долго-долго думал, вот только ступенек больше чем этажей. Тэхен делает шаг вперед и потихоньку продвигается к середине крыши. Видит яркий свет огней города, погружающегося в вечер. Отсюда слышен только гул, в котором смешались голоса, шум машин и сигналы. Тэхен становится в нескольких метрах от края крыши и прикрывает глаза, наполняя легкие свежим воздухом. Момент, в котором ты любим, так редок был. Момент, в котором ты улыбку искреннюю получал, так редок был. Момент, в котором тебя понимали и принимали… не был. Никогда. Одна лишь фальшь. Искренней была лишь ложь. Искренними были лишь глаза, полные отвращения и насмешек. Страх внутри Тэхена обращается в пыль с каждым шагом к краю бездны. Легкость, которой не было так долго (или, кажется, никогда), наконец, поселяется в душе и маленькими лучиками освещает все. У Тэхена на губах улыбка усталая, но искренняя. Он устал. Правда устал. Быть покинутым. Устал быть неуслышанным. Устал от страха, который он тащил на себе так долго. Словно оковы. Он касается кончиками пальцев груди, под которой равномерно бьется сердце. Тэхен до сего момента и не знал, что такой у него ритм. Ровный, спокойный. Тэхен не знал, много не знал о себе. О мире, который его окружает. Теперь все видно. Все, как на ладони. Каждый там, внизу, сам за себя, каждый изо дня в день пытается выжить, и плевать им на такого, как Тэхен. А Тэхен тоже сам по себе. Тэхен одинок. С каждым шагом край крыши все ближе. Земля далеко, а небо — вот оно, только руку вытяни. Серое, хмурое и недовольное. Вот-вот прольет свои слезы от обиды, от боли. И где-то вдалеке сверкают молнии. Тэхен вспоминает брата, что сегодняшним утром снова ушел на работу, которую ненавидит. Последним, что он сказал Тэхену, было: «не натвори глупостей до моего возвращения». А Тэхен и не собирался глупости творить. Он видит, как брат устал. Видит, как брат зол. А в глазах мольба. Будь нормальным. Будь, как все. Тэхен послушает брата. Не натворит глупостей больше никогда. Намджун, теперь ты будешь счастлив? Тэхен становится в двух шагах от края крыши. Смеется коротко и хрипло и расстегивает слегка дрожащими пальцами куртку. Та мягко падает на холодный бетон. Прохладный воздух пробирается под тонкую кофту с длинными рукавами, заставляет кожу покрыться мурашками. Страха больше нет. Внутри тепло и спокойно. Внутри тихо и приятно. Словно после долгого дождя из-за туч выглянуло золотистое солнце. Тэхен устал бояться, а под слоем черного пепла ждет покой. Тэхен не хотел бояться его. Он мечтал однажды увидеть эти черные глаза перед собой и улыбнуться, а не отшатнуться назад. Тэхен хотел, но не мог. Чонгуку суждено было стать его кошмаром. Как жаль. Тэхен делает шаг вперед. Там для ноги больше нет опоры. Только ветер подталкивающий.  — Я думал… — шепчет Тэхен, смотря вниз. — Думал, что смогу. Я был в плену. И не было сил дышать. Ты… ты протягивал руку. И был единственным, — Тэхен всхлипывает, цепляясь пальцами за края своей кофты. — Моим кошмаром. Хрустальная слеза срывается с ресниц и летит в пропасть.  — Прости. Тэхен делает второй шаг. И пропадает, бросаясь в объятия черной бездны.

***

Чонгук держит в холодных пальцах тлеющий окурок. Шаги ботинок по бетону сливаются с гулом. Он зажимает сигарету в зубах и сует руки в карманы пальто. Холодный ветер треплет черные волосы. На небе медленно плывут серые облака, за которыми прячется яркое солнце, пробирающееся лучиками сквозь тьму. Чонгук подошел к краю крыши шестнадцатиэтажного здания и посмотрел вниз. Сделав последнюю затяжку, он бросил окурок, следя за тем, как он отдаляется, приближаясь к сырой земле.

***

Намджун сгорбился над кухонным столом, держа в пальцах сигарету. Пепел беззвучно падает в чашку с остывшим чаем, а в пепельнице больше нет свободного места. Намджун не спал три дня. С того дня прошло две недели. С того дня, когда на крышку гроба посыпалась сырая от вечного дождя земля. У Намджуна внутри ничего. Внутри него тот день. Пустой, серый и холодный. И пепел от вечных сигарет. Кажется, легкие сгубил. И сердце барахлит. А еще душа неизлечимо больна. Пусто. У Намджуна сухие губы, а глаза влажные и красные от вечного дыма, что витает в доме и не может выхода найти из-за окон запертых. Намджуну холодно. В доме двадцать три градуса, а его знобит, трясет мелко, а кожа мурашками покрыта. Намджун переводит взгляд тусклых посеревших глаз на свои предплечья, где алые полосы-царапины расцветают, слегка пощипывая, а рука даже в кулак не в состоянии сжаться. Он выкурил пять пачек, сидя вот так бесконечно долгое время. Пора что-то менять, что-то делать, действовать, но сил нет. Даже встать и сделать глоток свежего воздуха, выйдя на морозную улицу. Там — минус два, а кажется, что здесь. Который час? Намджуну едва хватает сил, чтобы перевести взгляд на дисплей рядом лежащего телефона. Там нет пропущенных звонков. Только набранные, но не отвеченные. Тридцать семь раз. Одному и тому же абоненту. Окурок тихонько шипит в стакане с чаем. Зажигалка вновь чиркает. В пальцах с засохшей под ногтями кровью вспыхивает новая сигарета. Длинная спасительная затяжка. Намджун прикрывает глаза и позволяет дыму заполнить легкие до краев. По щеке потекла слеза, застывая на подбородке. Намджун выпускает едкий дым через приоткрытые губы и открывает глаза. Вокруг туман. Он стеклянным взглядом смотрит в сторону дверного проема. Там он стоит, голову наклонив к плечу. Глаза светятся ярко, тепло под прогнившей кожей поселяют. Улыбается прямоугольной улыбкой так широко, так искренне. По-детски. Намджуну кажется, что за окном солнечный день, а не дождливый серый вечер. Он пришел.  — Тэхен… Он вернулся.