Судьба человека

Кто сказал, что надо бросить песни на войне? После боя сердце просит музыки вдвойне. Нынче у нас передышка, завтра вернемся к боям. Что же твой голос не слышен, друг наш, походный баян? После боя сердце просит музыки вдвойне. Кто сказал, что сердце губит свой огонь в бою? Воин всех вернее любит милую свою. Только на фронте проверишь лучшие чувства свои, Только на фронте измеришь силу и крепость любви. Воин всех вернее любит милую свою. Кто придумал, что грубеют на войне сердца? Только здесь хранить умеют дружбу до конца. В битвах за друга всю душу смело положим, друзья! Ни расколоть, ни нарушить дружбы военной нельзя. Только здесь хранить умеют дружбу до конца! Хриплый красивый голос молодого офицера эхом отдавался здесь, в полуразрушенных стенах сельского клуба, где несколько дивизий остановились на ночлег. Разрушенная деревня, выжженные поля, взорванный колодец с питьевой водой — все, что осталось после того, как тут побывали немцы. — Товарищ капитан, разрешите доложить. В деревне живых нет, — невысокого роста парень в гимнастерке замер перед темноволосым мужчиной, стоящим на ступеньках лестницы, ведущей наверх. — Я понял, сменяйся и иди отдыхай, — кивнул темноволосый офицер и вновь прислушался к звукам гармони. — Опоздали, — непроизвольно выдохнул высокий светловолосый парень, стоящий неподалеку, и закурил. — Ничего, дойдем до Ленинграда и выкурим всю эту немецкую шваль с нашей земли, — мужчина нахмурился и устало потер переносицу. — Тебе бы тоже отдохнуть, — внезапно выдавил высокий парень и тут же отвел взгляд, не замечая, как голубые глаза командира буквально прожгли его затылок насквозь. — Антон, — позвал Арсений, и тот обернулся, невольно встречаясь взглядом с капитаном. — Что? — Антон ты… Ты… Умеешь танцевать? — Что… Танцевать? — парень улыбнулся и выдохнул. — Нет, к сожалению, а может, к счастью. На мгновение наступила тишина, прерываемая лишь звуками голоса ротного певца. — Пойдем пройдемся, — темноволосый офицер кивнул в сторону изрешеченных пулями дверей клуба, и мальчишка молча отправился за ним. Огонь от керосинки был единственным источником света в ночи, так как костров не разжигали, чтобы не привлекать внимания врага, да и звездного неба хватало, чтоб различить силуэт, идущий рядом по пыльной дороге. Антон Шастун, рядовой сто двадцать второй диверсионной бригады, совсем юный семнадцатилетний парнишка из города Воронеж и капитан бригады Арсений Попов из Ленинграда, в свои восемнадцать уже имеющий медаль "За отвагу", вместе плечом к плечу вот уже несколько лет воевали против немецко-фашистских захватчиков. На поле битвы мальчишки превращались в храбрых воинов, идущих на смерть за свободу своей земли, стояли грудью за товарища. Смелые, отважные, мужественные, а в редкие минуты тишины воины превращались обратно в озорных подростков, в парней, которым так не хватало общения, смеха и счастливых глаз напротив. Кто придумал, что грубеют на войне сердца? Только здесь хранить умеют дружбу до конца. — Антон… — Арс, я… — почти одновременно раздались голоса двоих и тут же замолчали. — Проклятая война, — выдохнул сквозь зубы Попов и покачал головой. — Когда все закончится, я… Я хочу, чтоб мы вместе встретили победу… Понимаешь? — Антона настиг слишком пронзительный взгляд голубых глаз, и парень ухмыльнулся, спрятав свои в сизом дыму. — Хорошее желание, вот и звезда упала. Загадал? — Шаст… От судьбы не уйдешь, и я хочу… — холодные пальцы командира коснулись теплой ладони, и парень откашлялся, вглядываясь в звездное небо. — Какие звезды сегодня. — Шаст… Я... — Твою мать, — внезапно прошептал Антон, вглядываясь в ночное небо. — Это не звезды… Это ракета сигнальная… Арс! Но Арсений теперь уже и сам, кажется, видел, что над чернеющим вдали лесом взметнулась красная ракета. — Отряд, к бою! — раздался в ночи его громкий пронзительный крик, и все в один миг пришло в движение. Антон кинулся к машине, но внезапно его кто-то дернул за руку, заставляя обернуться. — Я не сказал тебе главного, — хриплый шепот пробрал до мурашек, и высокий солдат на мгновение замер, когда темноволосый капитан на один миг прижался колючей щекой к его ладони, а после Антон тут же ее одернул, кидаясь к бортам бронетранспортера. Шум автоматной очереди, рев мотора, одиночные взрывы — в этом всем Шастун растворился с каким-то садистским наслаждением, отчаянно истребляя врага, лишь бы перед глазами не стоял отчетливый образ их командира, лишь бы в ушах, кроме автоматных очередей, не продолжал звучать его голос. Лишь бы мысли не возвращали его к тому дню, когда Антон впервые осознал, что, кажется, Арсений Попов — чуть больше, чем просто товарищ по оружию. Тот день, когда все пошло не по плану. Именно тот день, когда они двое впервые столкнулись лицом к лицу с опасностью, и Антон буквально на себе вытащил своего командира с поля боя, сутки добираясь до своих под минометным обстрелом. Когда Арсений, тяжело раненый, лежал в госпитале, а в это время Антон молил всех Богов на свете, чтобы тот остался жив. Тот день, когда его пальцы сжали прохладную ладонь, все последующие дни, когда они воевали рядом, и особенно тот день, когда Антон ногой зацепился за гранату, оставленную немцами в лесу. Именно тот миг, когда их взгляды пересеклись, а после Арсений освобождал его ногу из лески и вставлял чеку обратно. Эту самую чеку от злополучной гранаты, которую после обезвредили, тем же вечером нетрезвый Арсений Попов, нервно смеясь, надел на безымянный палец правой руки такому же нетрезвому Антону Шастуну, а после они курили плечом к плечу одну на двоих и пили трофейное вино. Совсем еще мальчишки, которым пришлось стремительно повзрослеть и принимать решения, от которых зависели жизни и судьбы не только их двоих. Это кольцо до сих пор находилось на пальце, терзало мальчишескую душу, но выбросить его или снять Шастун был не в силах. Он сошел с ума. Похоже, они оба сошли с ума. Им бы поговорить, только вот Арсений, кажется, не спешил с разговорами, не решался. А Антон больше всего на свете боялся, что придет день, и ему придется признаться в том, что он чувствует к своему командиру. Только вот неправильно это все, не должно так быть… Не должно. — "Прошу перевести меня в Мотострелковую десятую роту в связи с постановлением…" — что это? — перекрикивая рев мотора садившегося самолета, Арсений держал в руках листок документа, доставленного ему несколько минут назад одним из рядовых. — Подпишите, младший сержант Антон Шастун переводится в десятую… — Что? — перекрикивая шум мотора, офицер обернулся на парня. — Ты шутишь? Романов, я не подпишу. Где он? Где Шастун? — Вероятно, уже в дороге, товарищ капитан. Бронепоезд с ротным составом отошел от станции пять минут назад, я просто никого из вышестоящих не нашел, думал, вы подпишете, — просто пожал плечами курьер, не замечая встревоженных синих глаз. — Как же так… Я же... — почти не глядя, Арсений поставил на бумаге закорючку, всматриваясь вдаль и до боли кусая обветренные губы. Уехал, ничего не сказал, а главное — Арсений не успел. Не успел признаться себе и ему, что вся его жизнь — это он, младший сержант Антон Шастун, простой воронежский парень. А где-то вдали прогудел бронепоезд, унося в закрытых вагонах больше тысячи солдатских душ, едущих на передовую навстречу судьбе и новым подвигам, и среди сотни таких же в полутемном углу сидел высокий светловолосый парень. Уткнув голову в колени, он словно закрылся ото всего мира. Но ведь от себя не сбежишь, верно? Он бежал, словно трус. Но кто посмеет назвать его трусом, тому он тут же пропишет в морду. Антон Шастун — не трус, и он еще не раз докажет это. В вагоне было прохладно, и парень дышал на озябшие пальцы, согревал их о теплую кружку ягодного отвара, но душу она согреть была не в силах. Поезд мчался все дальше, холодная сталь чеки теперь болталась на шнурке на шее, солдаты пели походную песню, а мысли, на то и мысли, чтоб гнать из головы ненужные. Вот так казалось, будет правильно. Вот уже полтора месяца шли ожесточенные бои по всем фронтам, враг не спешил сдавать своих позиций, но и храбрые воины на земле и на небе упорно шли в наступление. Сто двадцать вторая диверсионная бригада в составе нескольких мотострелковых отрядов шаг за шагом освобождала города, поселки и деревни. Немало сил было потрачено, немало солдат полегло на пути к победе. Старший капитан Арсений Попов бесстрашно сражался за свою Родину и землю, руководил отрядом, а в редкие минуты отдыха писал запросы в штаб дивизии с просьбой найти местонахождение Шастуна Антона Андреевича, от которого ему осталось только фото из документов и воспоминания о днях, проведенных бок о бок. Чувство вины терзало Попова и по сей день, но винил он больше себя, чем Антона. Если бы он, отважный командир, был бы таким же смелым в общении, как на поле боя, сумел бы он удержать воронежского парня? Если бы не эта война, кто знает, как сложились бы их судьбы, кто знает… Ты сейчас далеко-далеко. Между нами снега и снега. До тебя мне дойти нелегко, А до смерти — четыре шага. В один из дней, когда ночное небо под Сталинградом разрезали всполохи молний, вместо грома разрывались гранаты и залпы орудий, а сто двадцать вторая диверсионная бригада отчаянно сражалась под ливнем пуль, переживая свой очередной нелегкий бой, шедший вторые сутки, Арсения в окопах нашел связной роты. — Товарищ капитан, по вашему запросу пришел ответ! — пригибаясь от ветра, дождя и пуль, молоденький рядовой в насквозь промокшей гимнастерке дернул за рукав темноволосого командира, и Арсений присел, перезаряжая винтовку. — Какой запрос, боец? Быстро все по местам! — повысил капитан голос, перекрикивая шум и грохот. — Ваш запрос. Вы говорили, это важно! — так же закричал сержант, пригибаясь от очередного взрыва, слышимого где-то невдалеке. — Десятая мотострелковая рота сегодня утром была разгромлена на границе Воронежа при попытке дать отпор врагу, — выпалил сержант, и Арсений обернулся, едва удерживая в ослабевших руках тяжелый приклад винтовки. — Что? — Погибли они, товарищ командир, — перекрикивая грохот орудий, прокричал служивый, и небо тут же разорвало на куски от очередного всполоха. — Ложись! — истошно закричал кто-то совсем близко, и это стало последним, что услышал командир диверсионного взвода перед тем, как потерять сознание. Антона больше не было, а это значило только то, что совсем скоро они смогут увидеться.

***

День Победы, как он был от нас далек, Как в костре потухшем таял уголек. Были версты, обгорелые, в пыли, — Этот день мы приближали как могли. Этот День Победы Порохом пропах, Это праздник С сединою на висках. Это радость Со слезами на глазах. Под песни победы по улицам Москвы нескончаемым потоком шли люди. Бессмертный полк, море человеческих судеб, сотни тысяч отданных жизней. Девятое мая две тысячи восемнадцатого года, парад Победы, торжественная яркая Москва, повсюду развевались флаги, улетали в небо воздушные шары, слышались песни, блестели на солнце ордена и медали на груди ветеранов, пришедших на этот праздник. У кого-то брали интервью, кому-то дарили цветы, кого-то поздравляли и просто обнимали. Не по годам стройный, обаятельный, с паутинкой морщин на лице, с белыми, как снег, волосами, в красивой синей форме и с россыпью медалей на груди, слегка прихрамывая и опираясь на красивую трость, среди людского моря шел мужчина, старик. Цепкий взгляд ясных голубых глаз скользил по праздничному шествию, по портретам тех, чьи души безмолвно прошли сегодня по Красной площади вместе с парадными расчетами. В его руках тоже был портрет, портрет человека, чей образ он хранил в своей памяти все эти годы, и уже который год девятого мая они вместе проходили в строю Бессмертного полка. Вдруг мужчина остановился, чтобы перевести дух. Слишком сложно давались ему эти шаги, ведь в девяносто три особо не разгуляешься, не мальчик уже, давно не мальчик. — Вам плохо? — внезапно кто-то тронул его за плечо, и мужчина обернулся, мельком замечая погоны сержанта на кадетской форме, а затем взгляд скользнул выше, и трость выпала из подрагивающих пальцев. — Антон… Шаст... — произнес на выдохе старик, непроизвольно цепляясь пальцами за рукав высокого парня. — Ты? — Откуда вы знаете, как меня зовут? — парень, слегка улыбаясь, протянул ветерану трость, а затем перевел взгляд на портрет в руках мужчины и замер. — Мне говорят, я похож на него, на своего прадеда, даже назвали в его честь. — Антон, — старик проглотил тугой комок в горле, кажется, не веря своим глазам. — А вы… Вы Арсений Попов, да? Вы почти не изменились, — радостно выпалил парень и оглянулся по сторонам. — Это такое чудо! Кому сказать, не поверят. Пойдемте, тут есть одно тихое место. Ну что же вы стоите? Пойдемте, ну! Я говорил ему, говорил, давай найдем, обратимся в "Жди меня", в архивах покопаемся. В конце концов, если жив, найдется, а он уперся и в отказ, ну ни в какую, — парень говорил без умолку, увлекая ветерана подальше от людской суеты в сторону тихих закоулков, в двери небольшого уютного кафе, а перед глазами Арсения вставали картины прошлого, и память услужливо возвратила его в тот сорок третий, в тот переломный момент в их мальчишеских судьбах. — Когда все закончится я… Я хочу, чтоб мы вместе встретили победу… Понимаешь? — Хорошее желание, вот и звезда упала. Загадал? В голове отчетливо слышались голоса, и тот разговор, словно это было вчера, вновь бередил израненную душу. — Арсений, вы знаете, мы хотели вас найти, но бабуля против была. Она всегда была против, чтобы дед вспоминал. А он помнил вас всю свою жизнь, — прерывая поток воспоминаний, вновь завел кадет, и Арсений замер, до боли в костяшках сжимая красивую трость. — Что? — Помнил, у него было фото ваше. Войну вспоминать не любил, а о вас вспоминал, рассказывал о ваших вылазках, о костре в лесу, перед которым вы вдвоем просидели всю ночь, пытаясь согреться. И о кольце, вернее, чеке от гранаты, которую вы ему подарили как память. Он хранил ее всю жизнь, а теперь храню я, — высокий кадет отвернул ворот формы, демонстрируя тонкое колечко на кожаном шнурке, висящее на шее, и мужчина, сидящий напротив, опустил седую голову, скрывая от мальчишки подступающие слезы, а тот все говорил и говорил. — Рассказывал много, ему ведь всего семнадцать было, когда он на фронт попал, но выжить ему помогали чувства к вам, к его командиру, которых он боялся больше смерти. Он признался нам однажды, хотя думал, мы не поймем, забудем. А мы с Окс, ну это сестра моя, так прониклись, ведь только там, на войне, понимаешь, что вот она — настоящая любовь. И жить хочется и стремиться к победе, — похоже, парня было не заткнуть, но мужчина, сидевший напротив, кажется, готов был слушать его всю оставшуюся жизнь. — Глупые были, молодые. Надо было сразу сказать, а я струсил. Немца бить не трусил, а сказать ему, что жизни без него нет, побоялся. Побоялся себя и его отказа, — Арсений замолчал и тяжело выдохнул. — Тело так и не нашли, без вести пропавший герой, мне так думалось легче. Всю жизнь его помнил, так и не смог никого больше полюбить. Живу в Санкт-Петербурге в однушке с котом. Жизнь прожил в одних воспоминаниях, да, кажется, и не жил вовсе, душа умерла в тот миг, когда сказали, что он погиб. Вот она война, судьбы-то людские переломала. — Арсений Сергеевич, он жив, — парень запнулся, встречаясь с глазами ветерана, и слегка сжал его руку, покрытую морщинами. — Тогда, в сорок третьем, ему чудом удалось уцелеть. Контуженый, раненый, он был доставлен в госпиталь, провел там два месяца, где и встретил мою прабабушку. После признался, что ни единого дня не любил ее и всю жизнь помнил вас. — Я не хотел верить, что его больше нет. Я так виноват, что тогда не смог сказать ему о своих чувствах, может быть, тогда все было бы иначе, — трясущимися руками Арсений взял со столика стакан с водой и сделал глоток. — Только в последнее время сдал наш дед, в прошлом году инсульт пережил и теперь не может ходить и разговаривать, — выдохнул кадет и покачал головой. — У него здесь никого нет, кроме нас с сестрой, все родственники далеко, а он в частной клинике для ветеранов ВОВ. Врач говорит, что ходить уже не сможет. В его-то возрасте выкарабкаться уже почти не реально, дышит — уже хорошо. — Антон… — Хотите, мы к нему поедем? — затаив дыхание, спросил парень, и Арсений медленно кивнул головой. День Победы, как он был от нас далек, Как в костре потухшем таял уголек. Были версты, обгорелые, в пыли, — Этот день мы приближали как могли. Звуки победной песни эхом отдавались от белоснежных стен небольшой комнатушки, в которой из мебели были только диван, журнальный столик и большой плоский телевизор, демонстрирующий Парад Победы на Красной площади для единственного зрителя в этой комнате. Худощавая фигура, седые волосы, скрюченные подагрой, когда-то красивые, длинные пальцы, которым пришлось держать оружие, теперь сжимали подлокотник инвалидного кресла. Людское море двигалось по улочкам Москвы, что-то говорил диктор, камера оператора скользила по фигурам, лицам, портретам тех, кто навсегда в памяти тех, кто о них помнит. Седые брови худощавого старика поползли вверх от удивления, когда на пару мгновений в кадр попала деревянная табличка с черно-белым фото, на котором был изображен он сам, а затем на экране появился стройный, обаятельный старик, не узнать которого было просто невозможно даже столько лет спустя. — Антон Андреевич, вам пора принимать лекарства, — симпатичная улыбчивая девушка в белом халате зашла в комнату и, взявшись за ручки коляски старика, замерла, а после крикнула куда-то в открытые двери: — Оксана, идите сюда! Худощавый старик мычал, сердился, и только когда в комнату отдыха залетела светловолосая девушка, затих. — Дед, ты чего, а, дед? Ну, что ты разволновался? Все хорошо, — девушка присела рядом и заглянула в зеленоватые мутные, но живые глаза. — Я же говорила, что не нужен тебе этот парад, у тебя же сердце. Ну что ты, как маленький? Старик опять промычал, дрожащей рукой и непослушными пальцами пытаясь на что-то указать, и девушка вновь обернулась, силясь понять просьбу ветерана. — Надо Антохе звонить, он его лучше поймет, — вздохнула девушка и достала из кармана смартфон. — Сейчас внук приедет, дед, слышишь? Красная копейка, побитая жизнью, резво мчала по улицам города Москвы, успешно объезжая пробки. Сидевший за рулем кадет лихо управлял автомобилем, и старику, сидящему рядом, оставалось только пристегнуться и прикрыть глаза. Мысли одна за другой врывались в его голову, кружили пугаными птицами, и на мгновение защемило в груди. — Арсений Сергеевич, вам плохо? — Нет, Антош, все хорошо. Бывает такое, волнуюсь. — Мне Оксанка звонила, дед кипишует и нервничает, мне кажется… — Смотри на дорогу, — буркнул ветеран и, отвернувшись к окну, замер. Сейчас его тревожило только одно — лишь бы ему снова не опоздать, лишь бы успеть сказать все то, что так и не сказал тогда, в сорок третьем. Залитый солнцем мощеный двор частной клиники, красивые цветы, деревья, в зелени которых притаилось двухэтажное здание из белого кирпича. Пока Антон парковал машину, Арсений, хромая, успел преодолеть середину двора прежде, чем парень нагнал его и взял под локоть. — Не спешите, Арсений Сергеевич, я помогу. — Не спешить… Я и так опоздал на полвека, а сейчас на счету каждая секунда, — Арсений попробовал улыбнуться, но получилось неважно. Вместе они зашли в светлый холл, и у ресепшена столкнулись с невысокой светловолосой девушкой в красном сарафане в белый горох. — Дед чего-то расклеился совсем, после парада сам не свой, ему вкололи успокоительное… Антош, а это кто? — девушка запнулась и, закусив губу, протянула: — Не может быть... — Где он? — седовласый старик обвел голубыми глазами брата и сестру, и Оксана кивнула на дверь с надписью "Комната отдыха". — Он там… Только... — Я сейчас, — Антон кивнул и сделал несколько шагов по направлению к двери, а затем приоткрыл ее, выхватывая взглядом старика, сидящего в инвалидном кресле лицом к окну. — Дед, — негромко позвал он, и рука старика дрогнула. — Ты знаешь уже, да? — Антон-младший вздохнул и, обернувшись назад, кивнул головой, уступая место Арсению. В наступившей тишине глухой стук трости о паркет звучал, словно набат, и отдавался эхом. Душа и тело дрожали, но Попов преодолел это расстояние теперь уже длинною во всю жизнь. Еще шаг, глаза в глаза, и ноги больше не держали. Он медленно осел на пол перед сидящим в инвалидном кресле стариком, со стоном утыкаясь лбом в его руки, и Шастун рвано выдохнул. Сил хватило на то, чтоб поднять дрожащую руку и опустить ее на седую голову своего боевого командира. — Я так и не сказал тебе главного. Господи, как я виноват… Прости, прости, — громко шептал Арсений, крепко сжимая слабые пальцы, и ответом ему служили судорожные всхлипы. Он шептал что-то еще, а после и вовсе затих, прижимаясь к родным рукам сухими губами. Слова лишние, слова глупые, да и что теперь говорить. Они вместе, выжили, после стольких лет одиночества и душевных терзаний наконец-то нашли друг друга. Они были счастливы, и сколько продлится это счастье, одному Богу известно. — А дед говорил, что чудес не бывает, — тихо произнесла Оксана, и Антон-младший, улыбаясь, сделал снимок на камеру телефона, а затем осторожно прикрыл двери, оставляя двух стариков наедине друг с другом. На экране мобильного застыл стоп-кадр: долгожданная встреча двух молодых парней-фронтовиков после разлуки длинной в целую жизнь.