Зная заранее

Когда в маленький притон Неуловимых ворвались агенты мэрии, Слава допивал четвёртую кружку крепкого чёрного чая. В шоке никто не был. Если честно, в притоне вообще никого не было, кроме Славы: он предупредил всех за день до рейда мэрийцев. Ребята воспользовались отпущенными им двумя сутками кто как: Замай уехал прятать добро и искать Витьку, который после его первого и, возможно, последнего ареста должен был стать его преемником и продолжать славное дело Неуловимых; Ваня отправился отдавать Гришу в хорошие руки и заодно проведать ораву своих животных; Миша пошёл слоняться по окраинам Города в компании бутылки. Знал, что у Мэра ему вряд ли позволят глотнуть самогона. Слава же, внезапно обнаружив, что ему нечем заняться, остался в притоне и в вечер перед днём Икс присосался к пипетке. Мэрийцы все были как на подбор: широкоплечие, даже какие-то квадратные, в странных чёрных масках. А новый Мэр, видимо, дохуя патетичен. Слава слышал о нём мельком — какой-то совсем молодой чмырь, которому хватило ума не развешивать плакаты со своим лицом по всему Городу. Прошлый, старикашка, похожий на ссохшегося червяка, не оценил старания жителей Трущоб, которые специально для него разукрасили каждый плакат красочными граффити и вырезали всем широко улыбающимся холщовым Мэрам глаза. Парни-черномасочники тоже совсем не оценили полнейшее одиночество Славы. Лучше бы были благодарны: он тоже мог сбежать, но не стал. Знал, что так или иначе его поймают ровно через сутки, а целых двадцать четыре часа занимать себя ничегонеделанием, когда можно всё это время проспать на сухой и, как он надеялся, тёплой кровати в Центре для заключённых прямо под мэрией, казалось чистейшим безумием. Оказалось, на него были другие планы. Руки ему перевязали сразу же — он даже не пытался сопротивляться, это дело обычное. Но вот когда в грузовике мэрийцев ему на голову натянули вонючий серый мешок, он заподозрил неладное. Да ладно. Так быть не должно. Ни в один из его визитов в Центр никаких вонючих мешков на его голове не наблюдалось. Слава приоткрыл барьер. Ничего. Одна только сосредоточенность. И только в самом дальнем углу кузова — острые осколки страха. Должно быть, какой-нибудь трясущийся новобранец. Нет, они что, издевались? Он попытался забрыкаться и даже попал во что-то мягкое, но его тут же схватили три пары рук, — по одной на каждое плечо, ещё одну на затылок, — и в шею впилась тонкая иголка. Его тело мигом обмякло, как безвольная кукла, и мира не стало.

***

Когда он очнулся, вони уже не было, но заместо неё пришёл холод. Жуткий холод, будто в берлоге самого сурового йети во всей Антарктике. Своего тела он не чувствовал, зато с глаз начала спадать мутная пелена. Действие транквилизатора закончилось только через пятнадцать минут после его пробуждения. Слава не знал, где он. Точнее, знал. Прямо перед ним, в трёх метрах, располагалось огромнейшее панорамное окно, за которым раскинулся Город. По гладкому асфальту центра, освещаемые яркими огнями фонарей и светом из окон, разъезжали последние, помимо громоздких грузовиков Мэра, машины. Чем дальше простирался Город, тем меньше было огней; в Трущобах электричества не было уже как минимум три месяца. С тех пор, как новый Мэр пришёл к власти. И Слава был в самом центре его обители. В Кабинете Мэра. Привязанный ко стулу. Попробовав пошевелить хоть чем-нибудь, он невольно застонал. Всё тело занемело и теперь нещадно атаковалась сотнями невидимых иголок. — Уже очнулись? — донеслось из-за его спины. Слава не испугался: он почувствовал его присутствие. Чутьё ещё не оклемалось от наркотика, и он не мог наверняка сказать, кто это, но вариант был всего один. Мэр. Он оставался за его спиной; попытка Славы повернуть к нему голову была, естественно, обречена на провал. — Карелин Вячеслав Валерьевич, я полагаю? «Догадливый же ты сукин сын», — уныло пронеслось в голове у Славы. Он, если честно, никогда не чувствовал себя настолько беспомощным. Отказывалось работать не только тело, но и Чутьё, а это было самое главное. Голос у Мэра оказался совсем не таким, как он ожидал — достаточно низким и подозрительно ровным. Наверняка пользовался модулятором голоса. Позади раздались тихие шаги. Мэр обошёл его стул справа и приблизился к панорамному окну. Сквозь остатки пелены Слава мог разглядеть только его силуэт — тёмный и острый. Он был действительно молод — худощавый, среднего роста, облачённый в классический костюм. На фоне Города он, сцепивший руки в замке за спиной, почему-то казался маленьким. Тут Мэр развернулся, и Слава понял, что не так с его голосом. Его лицо закрывала чёрная маска — почти такая же, как у мэрийцев, только чуть изящнее. — Что… это за п-поеботина у тебя на башке? — прохрипел он. Удивительно, но с первым словом и язык, и мозг заработали быстрее. Он сквозь силу сглотнул и чуть не закашлялся. — Знаете, Вячеслав Валерьевич, я ожидал немного другого начала разговора, — Мэр подошёл чуть поближе, всё так же держа руки за спиной. — Братан, ты похож на Робокопа, ты в курсе? — Вы знаете, где находитесь, верно? — вновь проигнорировал его слова Мэр. Его голос не выражал абсолютно ничего. Чутьё медленно освобождалось от оков наркотического сна, и Слава приоткрыл барьер. Ничего существенного. Единственное, что удалось понять — Мэру около тридцати-тридцати двух. — В твоей персональной Неприступной Крепости? Я даже не… — Отлично. Значит, посвящать в подробности вас не надо. Чего, блять? Слава поморщился и заёрзал на стуле: последнюю мысль внезапно заглушила сильная головная боль. — Итак, Вячеслав Валерьевич. Поверьте, у меня не слишком много времени, и я вовсе не собираюсь затягивать этот разговор. Вам придётся очень быстро усваивать информацию. Его заумные выражения и ровный механический тон уже начинали раздражать. Слава снова поёрзал на стуле, с радостью обнаруживая, что может пошевелить пальцами ног в старых разношенных кроссовках, которые максимально иронично контрастировали с мягким серым ковром Мэра, наверняка приобретённым за целое состояние. — Если коротко — я знаю о вас всё. Всё. Место рождения, биографию, настоящее место жительства. Маленькую шайку в которой вы состоите — «Неуловимые», так? Интересы и привычки. Но — самое главное — я знаю, по какой причине вчера ночью мои агенты при рейде застали лишь вас. Слава, пропустивший начало его речи мимо ушей, слишком занятый попыткой уговорить Чутьё проснуться и заработать на полную и одновременным изучением верёвки, которой были связаны его запястья, замер. Всего на одно мгновение тело пронзило чувство, которое не посещало его много, много лет. Страх. — Да, — в голосе, преобразовывавшимся маской, послышалось некоторое подобие удовлетворения. — Я знаю про вашу… особенность. И про особенности ваших друзей — господина Джиглипуфа и господина Фаллоса. Весь зловещий эффект чёрной маски, модулятора голоса и тёмного кабинета тут же испарился. В следующую секунду Слава громко фыркнул и, не выдержав, заржал. Если честно, ржать, будучи привязанным к стулу, было не совсем удобно. Нельзя было даже смахнуть с лица выступившие слёзы, и Славе в итоге пришлось тереться лицом об плечо. Мэр не сдвинулся с места, словно приросши к полу. Его маска, как и следовало ожидать, не выражала ничего, но, когда он заговорил, в его голосе проскользнула озадаченность. — Думаю, с вами придётся тяжелее, чем я сперва думал. — Чё-ё-ёрт, — произнёс Слава на выдохе. Шея затекла, и он помотал головой из стороны в сторону. — Фаллос. Нет, блять, Фаллос. Слушай, Чёрный Властелин, за тебя кто пишет речи? А я тогда кто, Гнильный? — Ваше прозвище, господин Гнойный, я знаю хорошо, — резко ответил Мэр. — И настолько же хорошо знаю, чем вы со своими… товарищами зарабатываете на жизнь. Господа Джиглипуф и… Иван Светло уже под стражей, не сомневайтесь. Господина Замая вот-вот повяжут. Кажется, иногда не помогают даже ваши способности? Слава промолчал. На пафосную болтовню Мэра обращать внимание было бесполезно: он знал, но не понимал. Вместо этого нужно было использовать Чутьё, которое наконец оклемалось. Он приоткрыл барьер, безотрывно глядя на тёмную фигуру. Он много чего ожидал, но не такого. Мэр оказался луковицей. Так Слава про себя называл тех, кто состоял из многих слоёв — например, снаружи — спокойствие, посередине — неуверенность, а внутри — паника. Максимум слоёв было четыре-пять, иначе человек казался ходячим сгустком психопатии. У Мэра слоёв было семь. Слава сумел определить всего три — твёрдость, напряжение и какая-то отчаянная решимость. Эти три и остальные четыре, находившиеся ближе к центру, словно разделяла какая-то невидимая черта. Едва Слава попытался зайти за неё, его голова взорвалась болью. Сперва острая, потом тупая и ноющая, словно американские горки — Слава сперва заматерился сквозь зубы, а потом, застонав, откинул голову назад и машинально попытался освободить руки. Жутко хотелось спрятать в них голову, помассировать виски, может, провести экстренную лоботомию — лишь бы избавиться от дрели, которая раздирала его мозг на кусочки. Боль исчезла так же резко, как и появилась. Ходящая ходуном комната вдруг остановилась на месте; город за окном вновь стал чётким. Слава чуть не поперхнулся воздухом и сплюнул накопившуюся горькую слюну прямо на ковёр. Мэр стоял во всё том же положении, не сдвинувшись ни на шаг. Что у тебя в голове? Что, блять, у тебя в голове? Открывать барьер и чувствовать всегда было так или иначе больно — приходилось взваливать на себя часть человеческой ноши, пусть десятую или сотую, но всё же приходилось. Конечно, если человек был умиротворён и счастлив, то боли и вовсе не было, но едва ли в Трущобах можно было найти умиротворённого и счастливого человека. Болело у всех и всегда, и Славе доставалось самое худшее. Но такой боли он не встречал никогда. Было всего два варианта — либо это вызвала неведомая черта, либо вес креста, который Мэр тащил на себе, стремился к бесконечности. — Занятное зрелище, — наконец подал голос гипотетический крестоносец. Слава закрыл глаза, шумно втягивая воздух через нос. Пора оценить ситуацию. Притон похерили, Джигли и Фаллена уже закрыли. Наверняка они ютятся в своих тёплых маленьких боксах в Центре для Заключённых, пока Слава тут развлекается с ебанутым на голову Мэром в маске. Или, может, им тоже устроили свидание со своими масочниками? Может, это не Мэр никакой, а клонированное исчадие ада? Как может человек стоять так спокойно и ровно? Что за семь слоёв и что за черта, чёрт побери? Но самый главный вопрос всего один. — Чего тебе надо? — Ну наконец, Вячеслав Валерьевич. Я думал, мы никогда до этого не дойдём. Он тут же пришёл в движение и прошагал обратно к окну. Вновь встал к Славе спиной, но руки перенёс вперёд, сцепив их в идентичном замке. — Прошлый Мэр тоже знал о ваших выдающихся способностях. Да-да, не удивляйтесь. Я видел ваш файл в секретном архиве. Мы знаем практически всех наших особенных граждан — их не больше десятка. Кстати говоря, только вы втроём сумели объединиться в группу. И именно вас, Вячеслав Валерьевич, прошлый Мэр выделял среди других. Из-за характера вашего дара, конечно. Мэр резко развернулся к нему лицом. Точнее, маской. — Он не понимал, зачем нужны болтовня с практически вымершими животными или способность находить путь в системе канализации. Считал, что вы бесполезны для правительства. Единственный, кого, помимо вас, он выделял, был убит полгода назад. И всё потому, что он допустил огромнейшую ошибку, оставив вас всех на свободе. Мне до сих пор неясны причины его халатности, но зато очевидны последствия. Всё то время, что мы могли провести, на полную используя ваши способности, вы, Вячеслав Валерьевич, потратили на грабежи в средней полосе Города. Если честно, то половину своего внимания Слава всё так же уделял верёвке — она была завязана добротно, так что его попытки, естественно, не увенчались успехом. Другая половина была целиком и полностью посвящена Мэру. Он говорил действительно занятные вещи — Слава, конечно, с самого начала понял, к чему именно он ведёт, но он сообщал и абсолютно новую информацию. Около десятка? Почему тогда Неуловимые никого подобного не встречали? Они сами, конечно, тоже по возможности скрывали свои особенности, как выразился Мэр, но Слава всегда думал, что у него чутьё на таких же, как он. Ведь он именно так нашёл сперва Светло, а потом Мишу. Про болтовню с животными — это, конечно, про Ваню, а вот про канализацию? Если честно, то звучало отстойно. Убитый полгода назад? Убийства в Трущобах происходили каждую неделю, так что было достаточно трудно вычислить, о ком он именно. А ещё было очень интересно, как при таком тормознутом Мэре, как прошлый, агенты умудрились собрать на него аж целую папку инфы. Как там он сказал, все привычки и интересы? Туда входили расписание дрочки и любимые сорта чая? Классно было бы взглянуть на эту папочку. — …Но я, со своей стороны, считаю, что в политике такое недопустимо. Особенно в Городе и особенно сейчас, — продолжал нести свою чушь Мэр. — Поэтому все те, кого мы сумели вычислить, а также их пособники, сейчас находятся в Центре. Господина Замая туда доставили семь минут назад. Но только вы, Вячеслав Валерьевич, удостоились личной беседы. И вы знаете, почему. «Потому что ты хочешь использовать меня, не понимая, каким образом это работает, и получать бесплатные печенья с предсказаниями каждый день, обеспечивая себе долгое и счастливое правление», — скороговоркой пронеслось в голове у Славы. Скукота и уныние. — Слушай, притормози, — прервал он Мэра на полуслове, который уже разглагольствовал об условиях содержания, и наморщил лоб. — Я тебя понимаю, окей? Ты решил, что я стану твоей персональной придворной гадалкой. Но, братан. Ты сейчас очень сильно огорчишься, я знаю. Всё совсем не так, как ты считаешь. — Я знал, что вы это скажете, Вячеслав Валерьевич. Вы хотите убедить меня в том, что вы… — Я всего лишь хочу сказать, что это не сработает. Можешь делать со мной что угодно, хоть до конца света держать здесь или в Центре, но я не стану привораживать к тебе народ по фотке или золотить ручку. Во-первых, потому, что мне это нахуй не надо. Во-вторых, потому, что ты не понимаешь. — Что я не понимаю? — спросил Мэр, вздёргивая голову. — Ничего, — раздражённо выдохнул Слава. — В Трущобах люди на улицах жгут костры из мусора, чтобы согреться, а ты решил собрать тут зверинец и раскидать проблемы на раз-два? Или ты думаешь, что я тебе расскажу, что завтра будет революция, а ты быстренько всех повяжешь и… сможешь избежать? — Завтра будет революция? — быстро спросил Мэр. — Нет, — Слава устало вздохнул. — Но, если ты не включишь обогреватель и оставишь меня здесь ещё на час, я точно загнусь от холода. Мэр повёл плечами, но зашёл куда-то за спину Славы и щёлкнул тумблером. В спину тут же подул тёплый воздух. Какой же, сука, кайф. Мэр задержался в неведомой части кабинета, судя по звукам, что-то делая с персональным сенсорным экраном. Слава бездумно смотрел на город. Где-то там, на самых окраинах, остались притон, Гриша, Витька… та жизнь. Если Мэр считает, что оставлять их на свободе опасно, то, возможно, вчера он побывал там в последний раз. Слава всегда говорил, что ему терять нечего. Теперь, когда пути назад действительно были отрезаны, в сердце словно впилось тупое ржавое лезвие. Винить было некого. Винить вообще незачем. Слава ведь знал, что так будет. Точнее, чувствовал. И всё равно он оказался не готов. — Время вышло. Вас отведут в ваш бокс, — раздался сзади механический голос. В следующее мгновение дверь кабинета открылась, проливая внутрь полоску тёплого жёлтого света, и так же быстро захлопнулась. Зашедшие чуть позже охранники отвязали его от стула и отвели вниз, в Центр.

***

Для Заключённых Особо Значения, коим Слава, как он надеялся, являлся, вовсе не предоставляли улучшенные условия проживания. Всё тот же обыкновенный белый бокс два на три квадратных метра, всё те же кровать, нужник за занавеской и кошачья дверца для еды. Не то чтобы Слава жаловался — кормили, в общем-то, нормально и, самое главное, регулярно, ничего и нигде не продувало, из-за занавески не воняло. Зато приходило то, из-за чего он недолюбливал долгие каникулы в гостях у Мэра: скука. Правда, на этот раз даже с этим было терпимо. Часовые за дверями раз в полдня сменялись, и Слава развлекал себя тем, что сперва переругивался с ними через приоткрытую кошачью дверцу, а потом закрывал глаза и снимал барьер. Узнавать об их проблемах и больных местах было интереснее, чем поддерживать монотонные перепалки. Раз в день Слава проверял ребят: все были на месте, живые и здоровые, и ему этого было достаточно. Мэр тоже не дал ему заскучать.На третий день заключения, ровно в семь вечера, сразу после ужина, Славу отвели к нему в кабинет. Руки ему на этот раз не связали, но у двери дежурили сразу трое амбалов. Мэр в неизменной чёрной маске сидел за столом, который в прошлый раз оставался за спиной Славы. Кивнув ему на стул напротив, он уткнулся в какие-то бумаги. Не зная, чего ему ждать, Слава послушно уселся на стул. Может, выменять в обмен на липовое предсказаньице развлекательную систему себе в бокс? Ну, хотя бы пару книжек? Библиотеки в кабинете не наблюдалось, но наверняка она есть где-то в мэрии. — Итак, Вячеслав Валерьевич, — Мэр наконец поднял взгляд от бумажек, приосанился и сложил руки в своём любимом жесте. — Давай на «ты», мы же уже брательники, так сказать, — тут же перебил его Слава. Мэр немного помолчал и продолжил, вновь решив его проигнорировать: — В прошлый раз мы так и не договорили. В какой-то степени это была моя ошибка, но в этот раз, думаю, мы закончим разговор. Вы ведь помните основные тезисы с прошлого раза? Слава раздражённо вздохнул, поудобнее устраиваясь на стуле. Серьёзно, в округе ни одного кресла не было? — Ссохшийся Червяк — хуйло, Чёрная Маска — молодец. Все чудики в тюрьме, я — богоизбранный. Чёрная Маска подарит мне мильоны мильярдов денег и сотни нефти, если я расскажу ему будущее, — всё же ответил он, жуя губу. Мэр снова замолчал. Маска затормозила, что ли? — Допустим, всё так. Вы согласны на сотрудничество? Такое ощущение, что он так ничего и не понял. Слава ведь совершенно точно несколько раз сказал ему, что это невозможно. — Только на моих условиях. Если Слава и всего его друзья оказались заперты в мэрии под начальством тугодума в маске, то не оставалось ничего, кроме как получать из этого выгоду. — Говорите. — Кормить четыре раза в день, а не три. Порции накладывать больше и добавлять чай. Нормальный, а не жиденькую мочу. Приносить по три книги каждую неделю. Позволить Мишке бухать, а Ване отдать его кота, Замая держать не в одиночной камере. Дать мне с ними поговорить. Поставить мне нормальных охранников, а не мешки с дерьмом. Обращаться ко мне на «ты». Слава остановился, отчаянно пытаясь сообразить, что ещё ему добавить. Затянувшееся молчание прервал Мэр, который как-то умудрился сделать механический тон жёстче. — Ваш… твой режим питания останется тем же, но я добавлю чай. Книги… сам выберешь в библиотеке. Условия содержания твоих друзей не изменятся, всех будут держать в одиночной камере, но ты получишь одну встречу. Охранники сменятся. Ещё будешь торговаться? Слава ухмыльнулся. Конечно, Мэр не выполнил бы все его условия, но этих уступок было достаточно. Почти. — Верни Гришу Ване. И сними маску. Мэр замер. Слава, даже не открывая барьера, кожей почувствовал напряжение, повисшее в воздухе. — Нет. Это твёрдое, холодное слово прорезало воздух стальным лезвием. Значит, с маской было что-то связано. Что-то важное. Слава попробовал ещё раз, стараясь разрядить атмосферу. — Если ты пережил пожар и остался уродцем на всю жизнь, то клянусь, что я никому не расскажу. — Нет, — тем же ледяным тоном повторил Мэр. — Тогда… Хотя бы имя скажешь? Мэр молчал. Молчал подозрительно долго. Слава приоткрыл барьер и ощутил его внутреннюю борьбу, смешанную с полнейшим замешательством. Да что же с ним такое? Наконец послышался какой-то странный шум — это Мэр выдохнул через рот, и маска превратила звук в шуршание рации. — Мирон. Его голос был совсем тихим и каким-то по-особенному безжизненным. Мирон. Мэр Мирон. Поразительная аллитерация. Когда Слава фамильярно сообщил ему об этом, Мирон коротко рассмеялся механическим смехом. Звучало это жутко, но почему-то расслабляюще. — Слушай, а отчество у тебя случайно не на «эм»? И фамилия? Было бы заебись, — Слава на секунду задумался, а потом широко ухмыльнулся. — Мэр Масонов Мирон Мормонович. Мирон снова фыркнул, как ходящая рация. — Фёдоров Мирон Янович. Вряд ли тебе это что-то скажет. Ну да. Мирон наверняка вырос даже не в средней полосе, а в центре, который Слава видел разве что через брезентовый полог кузова грузовика. Ну, и сейчас, прямо за своей спиной. Он, если честно, даже не знал, по какому принципу в Городе передаётся власть. Наследство? Экзамены, как при конфуцианстве? Постоянные интриги и бесшумные революции? — Звучит не так круто, как Эм-Эм-Эм. Длинные пальцы Мирона наконец отцепились друг от друга и забарабанили по столу. — Думаю, мы договорились, Вячеслав? — Слава, — исправил он. Вячеславом его называла разве что его мать. — Карелин, — ответил Мирон. — Так пойдёт? — Как хочешь, Мирончик. Его плечи резко вздрогнули. — Думаю, тебе пора обратно. — Что? И даже не погадаем по ладошке? — он удивлённо поднял брови. Но Мирон то ли нажал на кнопку, то ли приказал мысленно, и в кабинет тут же вошли трое амбалов. Видимо, имя значило так же много, как и маска.