Зная заранее

Если честно, то после этого разговора каникулы у Мэра превратились в полную лажу. Тот сдержал своё слово: порции чуть увеличили и каждый день приносили разные чаи — в основном чёрные, иногда перемежающиеся цветочными и ягодными. Охранников у двери сменили на двух постоянных — Сашка и Дена; каждому отводилось по полсмены. Они были явно поинтереснее, чем прежние, и даже позволяли Славе вслух зачитывать им отрывки из книг и играть в крестики-нолики. Его обязанности личной гадалки Мэра были просто смехотворны. Каждый день ему передавали несколько листов бумаги, ручку и — иногда — вопрос от Мэра. Максимально туманный и без особой специфики. Ему полагалось калякать на листках свои «предсказания» и отвечать на вопрос. Чаще всего Слава сперва фантазировал на тему сегодняшнего обеда, потом придумывал несколько прогнозов на следующий год (обычно они сводились к количеству убийств и безработных в Трущобах) и заканчивал точно таким же туманным ответом на вопрос. Мэр ни разу не пожаловался, и Славе было заебись. Он сразу предупреждал, что едва ли Мэр понимает, как именно Слава может «предсказывать», и, если он действительно хотел содержать дармоеда, то это было только его решение. Раз в три дня Славу водили в библиотеку. Она находилась прямо в кабинете Мэра — в другом кабинете. Тот, что с панорамным окном, видимо, предназначался для запугивания пленных и официальной работы. Этот Мэр обустроил для души. Эта была совсем небольшая, но уютная комнатка. Тёплая — самое правильное слово. По сравнению с ледяным кабинетом это было просто удивительно. Тяжёлый письменный стол, высокие книжные стеллажи, мягкий низенький диван, два кресла, кофейный столик из тёмного дерева и… камин. Да, настоящий камин. Пока жители Трущоб жгли ядовитый пластик, чтобы хоть как-то согреться, Мэр жёг последние оставшиеся в Городе дрова забавы ради. Тёмный прямоугольник двери в дальнем углу показывал, что Мэр спит где-то в соседней комнате. Обычно Слава в этом кабинете не задерживался. Несмотря на весь уют, он чувствовал себя в нём чужим. Будто приоткрыл завесу и наблюдал за чьей-то чужой жизнью. И, хотя он и занимался этим практически каждый день, но именно с Мэром делать это было совсем некомфортно. Да и вообще, иногда ему казалось, что это комната не Мэра. Далеко не Мэра. Он, со всем своей немногословностью, острый и тёмный, совершенно не вписывался в эту комнату. Слава удивлялся, как Мэр не задыхался под своей тёмной маской при полыхающем камине. Тем не менее, каждый раз, когда он сюда приходил, Мэр был здесь. Он всегда сидел за столом и что-то писал. Все четыре раза за эти две недели заключения. Но не в этот. Дэн, как обычно, проводил его до кабинета и остался стоять снаружи. Слава открыл тяжёлую дверь и зашёл внутрь. Равнодушно скользнул взглядом по столу, где должен был сидеть Мэр… Но его там не было. Вместо этого он сидел прямо посередине дивана, вцепившись в свою маску, и тяжело дышал. Слава пинком захлопнул за собой дверь и на полном автомате снял барьер. Слоёв было пять. Четыре всё ещё оставались за чертой, но один был плотнее всех их. Смятение. Его надрывные вдохи и выдохи преобразовывались в шипение и шуршание рации. Пальцы отчаянно вцепились в края маски; костяшки побелели. Слава прикусил свою нижнюю губу и подошёл к дивану. Чуть погодя уселся рядом. Осторожно положил руку ему на плечо. Мэр резко встрепенулся и повернул голову к нему. — Это я. Карелин, — на всякий случай сказал Слава. Судя по его душевному состоянию, Мэр едва ли узнавал его. Его пальцы скребли по краям маски, словно до безумия хотели снять её, но что-то их останавливало. Какая-то… черта, за которую нельзя перейти. Черта. В его сознании. Маска. Мэр. Мирон. Слава почувствовал на губе кровь. Почему он не догадался раньше? Он ведь встречал… такие случаи. Мэр — нет, не Мэр, а Мирон — захрипел. Его грудь быстро вздымалась и поднималась. Слава чувствовал его — чувствовал, что смятение превращается в истерику. Ему нужно было снять маску. Просто снять маску. Слава схватился за края и потянул вверх. Пальцы Мэра вцепились в его ладони, царапая острыми ногтями, потом ухватились за запястья, но Слава тянул, не обращая внимания ни на кровь, ни на железную хватку. Из непродолжительной безмолвной борьбы Слава вышел победителем. Маска тут же полетела в дальний угол кабинета, словно чумная. Тело Мирона обмякло, как желе, и он стёк бы по спинке дивана, если бы Слава его не удержал. Длинные дрожащие ресницы, орлиный нос, мягкие волосы, раскрасневшиеся щёки. Мирон, спрятанный под маской, оказался совсем не таким, как представлял себе Слава. Хрупким. Он был слишком близко, чтобы барьер продолжал существовать. Черты не стало; остались всего четыре слоя. Снаружи — страх. Мерзкий и липкий, как тина, но тонкий. Потом — тревога. Ядовито-оранжевая, всепоглощающая. Дальше — неуверенность, лихорадочная, бледно-зелёная. И в самом центре — маленький чёрный комочек. Одиночество. Мирон тихо всхлипнул и открыл глаза. Они оказались бледно-голубыми, с сеткой из полопавшихся капилляров. — Карелин? — хрипло прошептал он. — Это я, — ответил Слава. — Я здесь.

***

Очень часто Славе приходилось говорить без умолку, чтобы хоть как-то разбавить тишину. Мэр не любил говорить сам. Мирону больше нравилось слушать. Мирон, ещё неделю назад бывший не в силах снять маску в собственном кабинете, окреп достаточно, чтобы практически каждый раз оставаться самим собой в присутствии Славы. Он не знал, насколько часто Мэр перехватывал контроль, пока он коротал время в камере. Иногда ему казалось, что Мирон существует только в своём собственном кабинете и спальне. Черта оставалась неизменной: явственной и грозной. Семь слоёв тоже никуда не делись. Пока Мэр оставался снаружи, решительный и жёсткий. Мирон прятался внутри, испуганный и неуверенный в себе. Но Мирон был намного приятнее Мэра. Мирон любил книги. Ну и, пожалуй, Славе больше нравилось его лицо, чем дурацкая чёрная маска. В один из его визитов в кабинет-библиотеку Слава застал его сидящим в кресле в компании бутылки скотча. Нетронутой, всё ещё запечатанной бутылки. Сам он смотрел впереди себя с отсутствующим выражением. Заметив Славу, он едва-едва кивнул. Слава кивнул в ответ и подошёл к самой дальней полке. За прошлые три дня он проглотил Платона, которого раньше очень сильно недолюбливал. Теперь мозг требовал расслабиться и отвлечься на что-нибудь более приятное. Он заскользил взглядом по корешкам книг. Может быть, что-нибудь знакомое перечитать? Книги были расположены в алфавитном порядке, как у прилежного аристократа средних веков. Обычно бесящий порядок Славе был только на руку. Твен, Толкин, Тэтчер… Толкин. — Братан, да у тебя тут весь «Властелин колец», — первым нарушил тишину Слава. Он, если честно, не надеялся на ответ, но замечание сделал из чистой вежливости. В это время едва ли возможно было собрать все книги Толкина; Слава в зелёные четырнадцать читал чью-то кривую перепечатку взахлёб, потому что отдавать законному владельцу её надо было всего через три дня. — Ты читал? — тихо ответил ему Мирон. Слава, гладивший корешок «Братства кольца», вздрогнул от неожиданности. — Ну, типа, да. Тебе не кажется, что твоя мэрия похожа на Минас Тирит? Хотя ты больше смахиваешь на Сарумана, без обид. Боком он опёрся о книжную полку, полуоборачиваясь к Мирону. Тот повернул голову в его сторону, смотря с каким-то непонятным выражением и, судя по всему, пропуская его болтовню мимо ушей. — Хотя внешне ты похож на… Леголаса, но мне больше по душе Галадриэль, типа, сильная и независимая, понимаешь? — Я прочёл всего «Властелина колец», когда мне было девять, — всё тем же тоном сказал Мирон. Слава присвистнул. — Ну нихуя. Нет, я не претендую на твоё первенство, но я тоже довольно рано его прочитал. В четырнадцать. Мирон приподнял уголки губ. — Не впечатляет. — Братишка, у тебя был доступ ко всему, что только пожелаешь, а мне досталась только грязная перепечатка, — он развернулся обратно к полке и вытащил тяжеленное «Братство кольца» в твёрдом переплёте. — Почитай мне. — Что? Слава, уже открывший первую страницу, где, как он знал, мелким убористым почерком было написано «Собственность Мирона Фёдорова», в удивлении замер на месте. — Почитай мне, — повторил Мирон. Слава захлопнул книгу и немного помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Почитать ему? С тех пор, как Слава помог Мирону снять маску Мэра, он его ни о чём не просил. Да он едва поддерживал беседы, которыми Слава старался его увлечь. Его четырёхслойная гамма едва ли менялась во время их встреч — страх, тревога, неуверенность, одиночество. Одиночество, неуверенность, тревога, страх. Слава честно хотел помочь — он ещё не настолько зачерствел. И он согласился. Кресло напротив Мирона было, в хорошем смысле, поразительным — ни разу в своей жизни он не чувствовал под своей задницей что-то настолько мягкое. Он осторожно уселся на самом краю, стараясь не утопнуть, и снова открыл книгу. Провёл большим пальцем по «Собственности Мирона Фёдорова», перелистнул ещё пару страниц. Удивительно было смотреть на ровные чёрные буквы на идеально белой бумаге. Удивительно было погружаться в этот мир именно здесь, в библиотеке Мэра. — Глава первая. Долгожданные гости. Мирон поудобнее уселся на кресле, положив руки на колени, и повернул голову в сторону камина, где плясало весёлое пламя. Дрова тихонько трещали, будто аккомпанируя Славе, который начал читать неспешно, с выражением, изменяя интонацию там, где требовалось. Он старался. Правда старался. Он не слишком-то любил собственный голос, — слегка гнусавый, иногда проглатывающий окончания, — но, не обращая на это внимания, читал вслух. Мирон ни разу его не перебивал и не исправлял. Просто сидел в своём кресле, не двигаясь и почти не моргая, и смотрел на полыхающий камин сквозь полусомкнутые веки. Иногда Слава, отрываясь от ровных строчек, бросал на него быстрый взгляд. Чаще он просто концентрировался на книге и полностью убирал барьер, ощущая, как липкая тина страха становится всё тоньше и тоньше. Он не сразу заметил, как Мирон заснул. Лишь дочитав до конца третьей главы и подняв взгляд на Мирона, он увидел, что его глаза плотно закрыты, а крылья носа трепещут в такт ровному дыханию. От страха осталось всего ничего; его место поделили между собой тревога и неуверенность. Одиночество оставалось всё тем же чёрным склизким комком в самом центре. Слава обвёл пальцами корешок книги в поисках тонкой ленточки закладки. Убедившись, что она на месте, он закрыл книгу и положил её на кофейный столик, совсем близко к бутылке скотча. С минуту поразвлекав себя мыслью о том, что неплохо было бы забрать алкоголь к себе в бокс, он выбросил это из головы, поднялся с кресла и спрятал руки в карманах спортивок. Потом прошёл к окну, занавешенному тяжёлыми тёмно-бежевыми шторами. Отодвинул одну. За окном была чернота. В буквальном смысле. Кто-то заколотил его крупными листами фанеры. Он резко обернулся к Мирону, мирно спящему в кресле. Зачем?.. На письменном столе никаких бумаг не было. Их вообще нигде не было — Слава по очереди, стараясь не шуметь, выдвинул все его многочисленные ящички. В некоторых лежала какая-то канцелярия — скрепки, папки, ручки, старые документы за прошлые годы, в основном с информацией о населении… В других было пусто. В одном из самых нижних обнаружилась чёрная маска. Слава завис, глядя на неё. Через несколько секунд до него дошло, что он отчаянно закусил губу. Она казалась полнейшей пустышкой, словно часть дешёвого костюма на карнавал. Ничего пугающего, ничего… Мэровского. Едва выйдя из ступора, Слава поспешно задвинул ящик обратно. Мирон за это время не проснулся. Отблески пламени играли на его лице, оттеняя усталые круги под глазами. Слава подошёл к его креслу и присел на широкий мягкий подлокотник. Зачем-то почесал свой нос, пригладил волосы на макушке. Его пальцы потянулись к лицу Мирона и замерли в миллиметрах от его виска. Чутьё. Лучше его не трогать. Кончик его носа и щёки покраснели, словно от холода, хотя температура в кабинете была градусов на пять выше, чем в коридоре, и на десять — чем в Городе. Слава встал на ноги, не отрывая взгляда от его лица. Потом расстегнул серую олимпийку, стянул её с себя и аккуратно накрыл ей Мирона. По пути к выходу бутылка скотча каким-то волшебным образом оказалась в его руках; последний год он провёл, сидя на чае и гашише, и снова употреблять спирт в его планы не входило. Просто… так было надо. Ни Дена, ни кого-либо ещё за дверью не наблюдалось. Длинный и узкий коридор с одной стороны уходил куда-то влево, а с другой — упирался в лестницу. Слава знал, что по ней можно было спуститься на первый этаж, а там выскользнуть из здания через один из многочисленных чёрных ходов. Табличка «Лестница» над проёмом — словно приглашение сбежать. Слава повернул в совершенно другую сторону и, дойдя до первого блокпоста, сдал себя в руки охраны. Бежать ему было некуда. А самое главное — не от кого.