Лгунишка

      Ресторан однокурсника Виктора назывался «У Люмьера». Подобная банальщина заставила Юрия разочарованно фыркнуть и отвести взгляд, а Никифоров ожидаемо развеселился:       — Что, ожидал что-нибудь вроде «Волшебный мир» или «Сказочная кухня»? Всё дело в том, что своё имя он любит даже больше, чем разные истории и патетичные высказывания на французском. Вот знаешь, как он назвал дочь?       — Как же?       — Люмина! Ничего не напоминает?       — Вообще-то нет, — усмехнулся Юрий, кивая швейцару, открывшему им двери. — Я понял, к чему ты клонишь, но не думаю, что он назвал её по своему подобию.       — А я абсолютно уверен! — настаивал на своём Виктор, уверенно поворачивая к подсвеченной лестнице на второй этаж.       Юра лишь хмыкнул, не став спорить, и вскоре они заняли один из четырёх столиков, стоящих в небольшой нише.       — Ну и где же эта Люмина? — нетерпеливо спросил граф, у которого от предвкушения склоки подрагивали пальцы.       Виктор открыл рот для ответа, но тут за Юриной спиной раздался очень высокий девичий голос с сильным французским акцентом:       — Папа! Виктор Никифоров здесь!       Подросток резко обернулся и окинул взглядом девицу лет семнадцати с абсолютно нехарактерной для француженок внешностью: розовощёкое лицо сердечком, круглые голубые глаза, лёгкие пшеничные волосы и далёкие от хрупкости мягкие формы. Люмина была одета в пышное платье с безумным количеством складочек, воланов, бантиков и пайеток, что делало её похожей на любовно украшенный обладающим дурным вкусом кондитером кремовый торт.       — Он не один, папа! — добавила она и присела в глубоком реверансе, старательно показывая декольте. — Странно, что ты не зашёл к нам раньше, Виктор. Я слышала, ты приехал полторы недели назад.       — Я был занят, Ли, — ответил он, откидываясь на кресле и неуловимо закатывая глаза.       — Тебе никогда не хватало на меня времени! — вспыхнула девушка, топнув ногой.       Юра заинтересованно взглянул на учителя, уже без стеснения закатывавшего глаза:       — О чём ты, Люмина?       — Я выросла, Виктор! Начни уже видеть во мне женщину!       Дочь хозяина заведения была прекрасно осведомлена об удалённости ниши, чем без зазрения совести пользовалась, распаляясь всё больше и больше:       — И вместо того, чтобы прийти сюда, сказать «Люмина, дорогая, ты расцвела точно майская роза, позволь пригласить тебя в театр!», ты приводишь какого-то… Какого-то…       — Графа Юрия Плисецкого, — вступил в разговор подросток, устав молчать. — Безмерно приятно познакомиться.       — А мне вот ничуть! — взвилась Люмина, обращая на него внимание. — Много ли чести знакомиться с тем, кто является причиной… — девушка замялась, — недуга Виктора!       — Недуга? — удивлённо спросил Юра, обернувшись на учителя.       — Поговорим об этом позже, — кажется, смутился он и махнул рукой: — Люмина, вообще-то мы с моим другом пришли сюда поесть.       — Я пришлю официанта, — сквозь зубы процедила она, отходя.       Спустя несколько десятков секунд возле их столика очутился молодой парень в форменной одежде, который, выслушав заказ, кивнул с ослепительной улыбкой и тут же стремительно убежал.       Поев, молодые люди вновь услышали над собой высокий голос Люмины:       — Господа поужинали, я вижу. И как вам наша еда?       — Как всегда превосходно, — похвалил довольный Виктор.       — А вот обслуживание ужасное, — елейным голосом начал Юра, натягивая маску скучающей брезгливости под молчаливое одобрение учителя. — Мы с моим другом ни на секунду не могли остаться в уединении, что требовалось нам для обсуждения личных вопросов.       — Ах, ну простите! — безо всякого сожаления в голосе выплюнула Люмина. — У нас приличное заведение, в котором наедине остаются лишь молодые пары, благословлённые семьёй! В нашем ресторане…       — Хозяева напрочь лишены такта, — фыркнув, перебил девушку Юрий. — А дурно воспитанные девушки непонятного происхождения то и дело встревают в разговоры гостей.       — Я — Люмина Шерро, дочь хозяина ресторана! — окончательно вышла из себя она, практически завизжав.       — Боги, ну ни к чему так кричать, юная леди, — картинно произнёс граф, морщась и касаясь переносицы двумя пальцами. — К вашему сведению, вы не соизволили представиться. Откуда же мне было знать, кем вы приходитесь хозяину?       — Не лгите! Виктор не мог вам не сказать!       — Поверьте, существуют тысячи вещей, интересующих нас в качестве темы для беседы куда больше вашей личности. И вот ещё что: то, что вы являетесь дочерью владельца ресторана, не даёт вам ровно никакого права нарушать покой посетителей, — отчитал девушку граф, хлёстко ударяя обидными словами без грамма прямого оскорбления.       Люмина сморщила нос и растопырила пальцы подобно взбешённой кошке.       — Папа, поторопитесь же! — вновь позвала она. — Вы ведь так хотели поговорить с Виктором!       — Нет, ну здесь хоть когда-нибудь позволят мне поговорить с Виктором? — старательно разыграл возмущение он, постепенно входя в роль. — Я пришёл сюда, чтобы пообщаться с другом, а не слушать чужие беседы!       Вероятно, девушка вскоре действительно не выдержала и вцепилась бы Юре в лицо, настолько её собственное исказилось яростью. Но тут к их столику подошёл высокий мужчина средних лет, широко улыбающийся Виктору:       — Какая чудесная встреча!       — Тоже рад тебя видеть, — сладко протянул Никифоров, не делая никаких попыток встать с кресла.       — Позволишь угостить тебя и твоего спутника нашим новым блюдом? Я переманил кондитера из ресторана по соседству!       — Я не откажусь. Юра, ты как? — обратился к нему беловолосый.       — Тоже, — лениво ответил граф, встряхивая кружевными манжетами на рубашке.       — А что это за создание с тобой? — спросил у Виктора Люмьер, полностью игнорируя блондина, чем заработал злобный взгляд в свою сторону.       — Граф Юрий Плисецкий, мой ученик, — с улыбкой представил его Никифоров. — Познакомься, Юра, этого господина зовут Люмьер Шерро, мы вместе учились в Сворде.       — Рад встрече, — безэмоционально произнёс подросток, едва мазнув по мужчине взглядом.       — Взаимно.       Официант споро расставил перед молодыми людьми и присоединившимися к ним отцу и дочерью десерты.       — Как твои дела, Виктор? — осведомился Люмьер, сверкая глазами прожжённого сплетника. — Всё так же скандально известен и одинок?       Юрий, подчиняясь уже истинным эмоциям, разочарованно качнул головой и поднёс к губам чашку. Люмьер и Виктор производили практически одинаковое впечатление смешливых высокородных сплетников, но разница между ними была в том, что для второго этот облик был лишь удобной маской. Его сокурсник же действительно являлся таковым, и Юрий, изначально настроенный отрицательно, сейчас и вовсе разочаровался в Люмьере и Люмине Шерро. Виктор Никифоров же взлетел в его глазах ещё выше, вновь заняв утраченное было место кумира.       — Именно так, как ты сказал, Люмьер, — усмехнулся тем временем Юрин учитель.       — А пора бы и остепениться. В твоём возрасте я был счастливым мужем и отцом уже несколько лет!       — Да, я сделала тебя абсолютно счастливой, верно, папа?       — Именно так, дорогая, — улыбнулся дочери мужчина.       Он почти полностью повернулся к Виктору и заговорил с ним об общих знакомых, в то время как Юрий и Люмина продолжили препираться:       — Не думаю, что настолько невоспитанное дитя может сделать человека хоть сколько-нибудь счастливым, — протянул граф, проводя по волосам.       — Если это действительно так, то ваши родители, вероятно, самые несчастные люди в мире, — съязвила девушка, комкая кружевную салфетку и глядя на него исподлобья.       — У меня нет родителей.       — Ах, сгорели от горя, не так ли?       Этой фразой хозяйская дочь перешла незримую черту. Юра, раньше испытывающий лишь лёгкую неприязнь, теперь полыхал от чёрного гнева, который тотчас вылился на аристократку:       — Леди как-вас-там, вас это касается в последнюю очередь!       — Извольте при разговоре с девушкой запоминать хотя бы её имя, Юрио!       — К вашему сведению, моё имя Юрий. К тому же мне сложно назвать этот обмен бессмысленными репликами разговором, — холодно улыбнулся подросток и склонил голову, словно спрашивая взглядом «Получила, попрешница*?».       — Из всех слов, прозвучавших сегодня, лишь ваши не содержат никакого смысла! Вы совершенно не умеете обращаться с девушками, господин граф!       — Да уж было бы с кем, — процедил Юра сквозь зубы откровенное оскорбление.       Реакция покрасневшей от гнева Люмины не заставила себя ждать:       — Ну, довольно! Папа, моя гордость невообразимо пострадала!       — Что произошло, милая? — отвлёкся от беседы с Виктором хозяин ресторана.       — Он, — указала девушка на Юру, — назвал мои слова глупыми, а меня саму невоспитанной и не достойной уважительного отношения!       — Это правда? — нахмурил брови Люмьер, поднимаясь.       — Ну что вы, господин! Как я мог? — лениво протянул Юрий, интонацией передавая скуку и усталость.       — В любом случае, честь моей дочери должна быть отмщена! Я вызываю вас на поединок прямо здесь и сейчас!       — Люмьер, друг мой! — тут же поднялся Виктор Никифоров, — позволь! Это мой ученик, и я несу ответственность за его слова. Я принимаю твой вызов от имени Юрия!       Хозяин ресторана сглотнул и попытался отказаться, однако Виктор, изображая крайнюю степень вынужденности, пожал плечами и твёрдо произнёс:       — Нет-нет, я не принимаю отказа! Эту ситуацию можно разрешить лишь таким способом.       Господину Люмьеру ничего не оставалось кроме как подхватить шпагу и выйти вслед за противником на открытое пространство.       Виктор слегка ослабил узел шейного платка и стал дожидаться начала боя, красиво поигрывая оружием. Он перехватил Юрин взгляд, подмигнул ему и прошептал одними губами слова благодарности, на что подросток хмыкнул и так же беззвучно пожелал учителю победы.       Начавшийся поединок обозначал себя лишь лязгом металла: оба мужчины дрались молча и сосредоточенно, но Виктор сразу же стал вырываться вперёд, быстро касаясь концом шпаги нужных точек на теле господина Люмьера.       Юра едва успевал следить за течением боя и шёпотом отсчитывал себе под нос количество касаний, впрочем, не прекращая внимательно рассматривать занятого поединком учителя.       Каждая стойка, положение рук, наклон головы, уколы, обводы — всё выполнялось им чётко и точно, однако казалось, что мужчина не прилагает ни малейших усилий. Шпага же словно служила продолжением его руки. Виктор владел ей как ловкий художник кистью, и Юра безумно хотел увидеть кровавую картину, холстом для которой послужит белоснежная рубашка господина Шерро.       Но не в этот раз: поединок с однокурсником был всего лишь игрой для Никифорова, решившего немного позабавиться.       Потеряв интерес, Виктор хитрым движением вышиб шпагу из ладони господина Люмьера и наступил на неё носком ботинка, победоносно улыбаясь.       — Ты не изменился, Виктор, — хмыкнул его соперник, утирая пот со лба. — Всё так же не упускаешь ни случая подраться.       — Некоторые черты в людях не меняются! — лучезарно улыбнулся беловолосый. — Что ж, Люмьер, благодарю за чудесную еду и поединок, но нам с Юрием пора идти.       — Слышал, ты остаёшься в Англии? — нагнал их вопрос уже у самого выхода.       — Именно так. Я теперь учитель! — несколько самодовольно произнёс Виктор, поднимая подбородок.       — Мне даже жаль его, — кивнул мужчина на Юру, — ты не сможешь, Виктор. Действительно стоящие учителя воспитывают подопечных так тщательно, что те превосходят их. Ты привык быть лучшим и не дашь другому быть сильнее. Даже ему.       — Увидим-увидим! — звонко рассмеялся Никифоров, приобнимая Юру за плечи и подталкивая к выходу.       Молодые люди оказались на ярко освещённой Пикадилли-стрит, заполненной такими же дорогими ресторанами, гостиницами, магазинами и небольшими кофейнями и чайными. По одной из немногих широких улиц в довольно грязной Англии прогуливались чопорные леди в платьях из тяжёлой струящейся ткани, уверенно вышагивали одетые в модные пальто лорды, следовали за гувернантками старательно причёсанные дети со шкодливыми глазами.       Юрий вдохнул сырой английский воздух и устало повёл плечами, зевнув.       — Посмотри-ка, что за псевдомудрость! — закатил глаза Виктор, вспомнив напутственные слова однокурсника. — Да ещё и из чьих уст!       — И это правда? — заинтересованно спросил Юрий. — Ты так ревностно охраняешь звание первого в мире фехтовальщика?       — Да нет, просто его пока никому не удалось отнять, — улыбнулся беловолосый.       Юра мазнул взглядом по его фирменной полувосторженной улыбке, вдохнул посильнее и задал прямо в лоб безмерно волнующий его вопрос:       — Виктор, почему ты строишь из себя недалёкого аристократа? Это далеко не так! Мы оба это прекрасно понимаем.       — И мне задаёт этот вопрос юноша, притворяющийся воплощением вежливости? — хмыкнул Никифоров, встряхивая серебряной чёлкой. — В каком-то смысле они все мои соперники, Юра. Пускай считают меня слабее, чем я есть.       — Виктор, но твоя репутация не даёт этого сделать, — скептически хмыкнул Юрий и провёл несколько испуганным взглядом даму в шляпе диаметром минимум в метр.       — Ты так думаешь? — Никифоров вновь заулыбался. — Скажи мне тогда, что ты подумал обо мне в нашу первую встречу, м?       — Я… — замялся граф, осознавая правоту беловолосого. — Я тебя понял.       — Будь мы соперниками, ты бы потерпел поражение в главной степени именно из-за того, что позволил первому впечатлению выключить твою настороженность, — серьёзно произнёс Виктор, но тут же растерял всю грозность, хихикнув: — А уж только после этого потому что я лучший!       Подросток беззлобно фыркнул и, не выдержав, улыбнулся в ответ. Он понимал, что Виктор совершенно прав, и был благодарен ему за этот урок, хоть и раздражён тем, что допустил столь досадный промах.       Сколько раз Юрий Плисецкий слышал фразу об обучении на собственных ошибках, столько раз она выводила его из себя. Внука Николая Плисецкого обучали самые лучшие из учителей, однако им так и не удалось научить упрямого мальчика принимать собственные промахи. Только вкусив сладость чувства превосходства, Юра понял, что желает быть самым лучшим и дальше, а обретение графского титула лишь усугубило ситуацию: теперь он считал, что просто не имеет права на ошибки.       Виктор (да и сам Юрий) ещё не понимал, какие сложности может создать эта железная потребность быть лучшим.       Выцепив из ряда ждущих клиентов извозчиков самого ближнего, молодые люди сели в карету и отправились обратно в Сворд.       И лишь перед сном Юрий хлопнул себя по лбу, осознав, что совершенно забыл купить новую ночную рубашку.

***

      — Юра! Я пришёл! — услышал граф неприлично ранним утром абсолютно бодрый голос Виктора Никифорова.       Подросток со стоном выпутался из тёплого одеяла и пошёл открывать учителю, отчаянно зевая и пытаясь второпях пригладить волосы.       — Доброе… — Виктор запнулся, споткнувшись взглядом о хрупкие плечи, выглядывающие из пенного кружева рубашки, в которой спал Юра за неимением утерянной ночной.       Любимая графом нежная белая ткань практически полностью просвечивалась и делала его похожим никак не на лучшего фехтовальщика Российской империи среди юношей, а на нежное кисейное создание из борделя для любителей мальчиков.       Однако Юра не понимал, какое зрелище сейчас открылось перед Никифоровым, продолжая зевать и тереть предательски закрывающиеся глаза кулаками.       — Ви-виктор, ты так рано… Дай мне пару минут, — вздохнул он и побрёл в сторону ванной комнаты. — Я приведу себя в порядок, и мы начнём тренировку.       — Тебе стоит ложиться раньше, если ты не высыпаешься! — отвёл глаза беловолосый, присаживаясь в удобное кресло.       — Я бы и лёг! — послышалось из ванной сквозь шум льющейся воды. — Но так нет же! «Юра, давай зайдём сюда!», «Юра, здесь сегодня скидки!», «Юра, пойдём пешком — сегодня такой чудесный вечер!»…       — Ну, я же в полном порядке! — быстро нашёлся Виктор, хотя и несколько смущённый отповедью ученика.       — Потому что это привычный тебе образ жизни! — закатил глаза блондин, на секунду выглянув из комнаты. — Хотя, видимо, теперь и мне.       — Собирайся! — рассмеялся Никифоров, затягивая шнуровку на плотной тренировочной тунике.

***

      Бег всегда давался Юрию просто. Натренированные жилистые ноги без труда несли лёгкое тело, а дыхание само подстраивалось под нужный ритм, ничуть не затрудняя движение.       Виктор так же легко рысил рядом, умудряясь даже напевать что-то вроде военного марша, в ритм которого они и бежали.       Закончив, молодые люди направились в сторону зеркального зала.       Юра повторял знакомые много лет упражнения и с интересом обводил глазами помещение. Действительно много зеркал, коврики для занятий на полу в каждом из углов, спортивные снаряды и другие необходимые на тренировках вещи в подсобке, стойки с рапирами, шпагами и саблями по всему периметру…       Юрино внимание привлекли балетные станки у одной из стен. Он тотчас вспомнил о своём намерении возобновить занятие балетом и дал себе обещание сегодня же вечером прийти в зеркальный зал.       — А теперь иди сюда, — поманил его Виктор, расстилая один из ковриков.       Выполняя требование тренера, Юра растянулся на ковре, согнув одну ногу на девяносто градусов. Никифоров взялся за неё крепкими ладонями и направил в нужное положение, нажимая сверху.       Сначала подросток со скучающим видом рассматривал белый подбородок учителя, маячащий перед его носом, но потом беловолосый надавил чуть сильнее и Юрий почувствовал тянущую боль в мышцах, нарастающую каждую секунду.       — Виктор! — предупреждающе воскликнул он, морщась.       — Ага, вот мы и добрались до твоего предела, — произнёс тренер, впрочем, и не думая уменьшать давление.       Тупая ноющая боль была прекрасно знакома графу. С неё он начинал свой день и ей же заканчивал вплоть до того момента, пока не стал способен гнуться во все стороны, как самая гуттаперчевая из танцовщиц балета. Теперь же всё повторялось заново, и Юра боялся представить, сколько времени ему придётся терпеть, прежде чем он вернёт былую форму.       Виктор, повторив всё то же самое со второй ногой подопечного и недовольно поцокав на неполный шпагат, объявил, что им предстоит очень много работы и что сейчас они приступают к разогреву.       Если Юрий думал, что прошлая тренировка была сложной, а Никифоров — требовательным, то сейчас он считал свои мысли досадной ошибкой. Тренер заставлял его проделывать один элемент за другим, добиваясь и красоты, и силы, и точности в каждом из них, и совершенно не обращал внимание на то, что туника его ученика насквозь промокла от пота, щёки пылают, а дыхание вырывается с хрипами.       Сам он выполнял рядом всё то же самое, однако лишь слегка взмок и покраснел, чем заслужил злобно-завистливые Юрины взгляды через плечо и отчаянные мысли о своей явно нечеловеческой природе.       В спарринге Виктор больше оценивал движения ученика, специально вынуждая его выполнить тот или иной элемент, чем действительно сражался, что немало раздражало Юрия. Графу тяжело было заставить себя принять тот факт, что беловолосый должен узнать о нём как можно больше, чтобы иметь представление об его сильных и слабых сторонах, дабы их работа была плодотворной и результативной.       Конец тренировки вышел суматошным: Виктор вдруг подскочил, охнув, что завтрак начнётся через пять минут, и оба молодых человека внезапно поняли, что голодны до жути.       Они подхватили вещи и быстрым шагом направились к своим корпусам, а Виктор всю дорогу жаловался, что привык заканчивать тренировку в купальне и хорошим массажем и что Юре тоже пора обзаводиться подобным обычаем. Беловолосый также задумчиво сказал, что им стоит впредь заканчивать немного раньше, похвалил Юру за усердие и скрылся за дверью своих покоев.

***

      Придя на завтрак, Юрий просто физически ощущал взгляды, направленные на его со всех концов столовой. Даже старшекурсникам было интересно, кого согласился обучать легендарный Виктор Никифоров, который, к слову, так и не появился на завтраке. Юра удивлённо отметил его отсутствие, подмигнул поедающим его глазами приятелям и принялся за еду, благодаря поваров за количество пищи и её сытность.       После завтрака молодые люди собрались в общей гостиной и на графа посыпались десятки вопросов, начиная от «Ну как, сложно было?» и заканчивая «А он правда не человек?». Особо нелепые предположения заставляли подростка хохотать до слёз и пояснять, что Никифоров требователен, опытен и отнюдь не зря имеет репутацию лучшего в мире фехтовальщика.       Прервав их разговор, в комнату вошёл высокий сухой человек в кричаще-красном сюртуке и узких чёрных штанах в мелкую, едва заметную полоску, которые на нём казались не дурным тоном, а писком моды — так он себя нёс. Вслед за мужчиной в комнате оказались ещё два юноши в похожей одежде с абсолютно одинаковыми лицами и ярко-рыжими волосами, которые у всех троих были заплетены в тугие косы, начинающиеся ото лба и спускающиеся до середины спины.       — Это месье Же’нно и его помощники, — оповестила молодых людей госпожа Лилия, вошедшая последней. — Они снимут с каждого из вас мерки для пошива форменных жилетов.       Мужчина вместе с одним из парней принялись обмерять первогодок, а третий записывал их имена и цифры, диктуемые остальными.       Юрий и Отабек, закончив одними из первых, вышли в сад с привычным уже горячим питьём, без которого промозглая Англия казалась вовсе безрадостной и унылой.       — Он на самом деле так хорош? — поинтересовался казах, присаживаясь в плетёное кресло.       — Я не думаю, что видел хотя бы половину из того, что он умеет, — хмыкнул Юра. — Но даже из этого могу составить впечатление: он однозначно такой.       — Повезло тебе, — отметил Отабек без малейших признаков зависти в голосе. — Я рад, что Виктор выбрал именно тебя.       — А я как рад, Бека!       Будто и не помня, как шипел и неприлично матерился сквозь зубы на тренировке, подросток широко улыбнулся, показывая крохотные клыки, чуть выдающиеся вперёд, и пожаловался:       — А ещё я растерял всю гибкость. Раньше не мог разве что в узел свернуться, а сейчас едва-едва сажусь на шпагат.       — Не напоминай об этом, прошу, — кажется, даже вздрогнул брюнет. — У меня очень жёсткие мышцы и мне требуется гораздо больше времени на растяжку, чем другим, но моего тренера это никогда не волновало. В детстве я глотал слёзы во время занятий, а потом взбрыкнул и воспротивился.       — А у меня нет такой проблемы, — похвастался Юра. — Думаю, я быстро верну былую форму.       — Удачи тебе.       — Спасибо, Бека.       Вдруг за их спинами раздался звук открывающейся двери. В саду показался Жан-Жак, быстро нашедший Юру глазами и расплывшийся в улыбке:       — Юрочка! Наконец-то вокруг нас не так много людей. Ну, рассказывай!       — Что? — не понял граф, закатывая глаза от раздражения, накатывавшего всякий раз, стоило барону очутиться рядом.       — Насколько близко вы зашли в общении с тренером?       — О чём ты говоришь?       — Ну, ты всё прекрасно понял! Он ведь помогал тебе с… Растяжкой, а?       — Разумеется! Он ведь должен понять, насколько мои мышцы готовы к нагрузкам, — произнёс граф, смотря на собеседника как на идиота.       — И большие тебе предстоят кхм… Нагрузки? — с непонятным Юре намёком в голосе спросил барон.       — Джей-джей, тебя чем-то ударило по голове, и теперь ты растягиваешь слова? Прости, но я в добровольные собеседники для больных аутизмом не нанимался! Конечно, меня ждут большие нагрузки! Это ведь Виктор Никифоров.       — Хватит, — бросил Отабек барону, добавляя жёсткости в голос.       Джей-джей фыркнул, снова подмигнул Юре и скрылся за дверью.       — Необратимые изменения в психике, о которых говорил мне Виктор, уже начались кое у кого, — покачал головой граф. — Что за бред он нёс?       — Не бери в голову, — посоветовал отчего-то смутившийся Отабек.       — Бека? — тут же почувствовал смену настроения приятеля Юрий. — Что не так с Виктором Никифоровым?       — Ну, — казах шумно выдохнул, — ходят слухи, что…       Загадочное «что» так и осталось секретом, потому что из-за двери послышалось громкое «Мальчики! Обед!».       — Как? Уже? — удивился Юра, растерянно моргая.       — Уже! Пойдём скорее! — тут же вскочил Отабек, подхватывая обе кружки.       Юрий пристально взглянул на приятеля, передавая ему взглядом мысль, что даже не собирается забывать о сплетнях, что вертятся вокруг Виктора Никифорова.

***

      Прошедшая после обеда общая тренировка тоже была крайне утомительной, но не для Юры, который без пристального взгляда васильковых глаз чувствовал себя гораздо спокойнее: подросток не тратил энергию и силы на переживание по поводу того, что подумает о нём преподаватель. Граф механически выполнял знакомые движения, краем уха вслушиваясь в команды на французском, отвечал на негромкие комментарии Отабека, вновь сражался с Джей-джеем и постоянно поправлял рассыпающиеся по плечам волосы. Даже после окончания тренировки он чувствовал, что способен ещё на кое-что, поэтому, махнув однокурсникам, направился прямиком в зеркальный зал.

***

      Первое прикосновение к балетному станку вызвало в нём трепет и лёгкий испуг. Подросток не спеша поглаживал пальцами гладкое дерево, вспоминал положения рук и ног, переносил вес на пальцы и проверял силу рук, держась только на них.       Он давно уже вырос из балетных туфель, в которых тренировался раньше, так что сейчас просто разулся. Впрочем, так было даже лучше — граф видел в зеркале собственные ноги и мог контролировать положение пальцев.       Его наставница в шутку называла его своей самой лучшей балериной ещё и из-за чрезвычайно высокого подъёма стоп, который в пуантах смотрелся до того красиво, что женщина не раз предлагала ему бросать фехтование и уходить в театр. Юрий смеялся, отвечая, что ему прекрасно известно, что на пуантах танцуют лишь девушки, а он это делает в страшной тайне и лишь для того, чтобы добиться ещё большей пластичности и красоты в движениях. Наставница чуть ли не с хрипами в голосе твердила, что «её девочкам» приходится «ломать подъём», добиваясь того, что Юре дано от рождения, но граф, конечно, был непреклонен.       Больше всего Юрий Плисецкий комплексовал из-за двух частей собственного тела, кажущихся ему совершенно женскими: узких красивых (хоть и достаточно длинных) ступней и круглых ягодиц сердечком, которые из-за регулярных тренировок становились ещё более упругими и внушительными. В балетном же трико и на пуантах, которые перетягивали лентами щиколотки, делая их невыносимо тонкими, Юра порой сам себе казался нежной леди, и это раздражало его ещё больше.       Закончив разминаться у станка, подросток вытащил из стопки в углу один коврик и сел на него, принявшись растягиваться в несколько раз тщательнее, чем утром.       Он старательно выполнял скручивания, махи, шпагаты, задерживался в совершенно немыслимых положениях и медленно дышал, крепко сжав зубы и всеми силами стараясь терпеть.       Вдох. Боль. Фиксированная ноющая убивающая боль. Держим.       Когда Юрий вновь подошёл к станку с целью восстановить в памяти выполнение основных пяти позиций, ему показалось, что даже зрачки пульсируют в такт ноющим мышцам.       Эта тренировка далась графу очень и очень непросто.

***

      Вплоть до самого ужина Юрий просидел в ванне, полной ароматной от добавленного в неё масла горячей воды. После он вновь размял ноги, уделяя внимание пальцам, оделся в чистое и отправился в столовую.       — Юрий Плисецкий, постойте, — услышал он по завершении ужина прямо над собой холодный голос Лилии Барановской. — Я видела вашу тренировку в зеркальном зале.       Юрины щёки залила краска, однако госпожа Лилия совершенно невозмутимо продолжила:       — Вы давно не занимались, это видно. Но у вас прекрасные данные, хотя вы и понятия не имеете, как грамотно построить тренировку. Я вам помогу, если хотите.       — Да, я был бы благодарен, — пробормотал граф, и не думая отказываться от такого шанса, хоть и не понимая, каким боком здесь строгая экономка.       — Тогда я жду вас в зале завтра в то же время. Доброй ночи.       — И вам, — ошарашенно ответил граф, не до конца понимая, что именно только что произошло.       Раскрыл ему глаза на это Виктор Никифоров на их утренней тренировке. Молодые люди, бегая, делились новостями, и Юрий не мог не спросить о причастности Лилии Барановский к танцам.       — Вообще-то, это информация не для открытого обсуждения, — вздохнул Виктор, хмурясь. — Но тебе можно и нужно это знать. Что ж. Елена и Самуил Барановские были достаточно жёсткими людьми и ни на секунду не сомневались, что в своей дочери должны воспитать то же самое. Каким-то образом они решили, что в этом им поможет балет, который в силу своей сложности делает из нежных аристократок закалённых валькирий. Никто не ожидал, что Лилия заболеет им и станет заниматься очень серьёзно, но её родители и не были против, даже позволяли дочери выступать в театре, совсем рядом с которым жили.       — И она была хорошей балериной?       — О, Юра, самой лучшей! Ты знаешь, какое количество фуэте считается рекордным*?       — Сто шестьдесят шесть, если я не ошибаюсь?       — Не ошибаешься. Но мало кому известно, что Лилия выполняла сто семьдесят три фуэте.       — Сколько?! — переспросил шокированный подросток, спотыкаясь.       — Сто семьдесят три, — повторил Виктор с грустной улыбкой. — Это собирались зафиксировать документально, но одно трагическое происшествие в корне поменяло жизнь Лилии. Однажды её отец решил избавиться от старого рояля, стоявшего на втором этаже. Неясно, как она отказалась в этот момент прямо у лестницы, но грузчики не удержали рояль, и он сорвался, поехав вниз по ступенькам. К счастью, Лилия успела отскочить. Почти. Инструмент проехался по её ступням, полностью раздробив пальцы. Конечно, ни о каком балете речь больше не шла.       — Ох… — сдавленно вздохнул граф, ужасно жалея женщину, в один момент из совершенства превратившуюся в калеку.       — Порой судьба жестоко забирает свои подарки, — пожал плечами беловолосый и серьёзно добавил: — Надеюсь, твои всегда будут принадлежать тебе, Юра.