чертополох

The monsters in my head are scared of love

Ториясу жмурится, подставляя бледное лицо холодному весеннему солнцу, что в большей степени отталкивает от себя, слишком ярким светом опаляя редких прохожих, заставляя их щурить глаза в узкие щелочки, однако оно и не грело, лишь дырявило пустым взором мерзлую землю и болезненную, бледно-мятную зелень, что неровными клочками была высажена на клумбах с ещё не раскрышимися полными бутонами, насыщенных цветов, что через несколько дней удушливым маревом благоуханий будут окутывать узкие грязные улочки. Белесая пелена, обрывками молочно-белого тумана стелется на самых верхушках зданий, насквозь просеченной высокими шпилями, тугой удавкой обвалакивая Токио, не давая вздохнуть полной грудью. Душно. Душно так, что хочется ко всем чертям разорвать голубую рубашку, намертво закрепленную жемчужного оттенка пуговками и ставшей невольной пыткой, сдавливая горло аккуратным воротничком и даже, кажется, ее любимый значек впивается в нежную кожу каждом тяжёлом шаге, оставляя красноватую ссадину, даже не кровоточащую, однако саднящую, до скрипа плотно сжатыми с желтоватой от природы эмалью зубами. Меганэ определенно зла, на саму себя, белобрысого парня, Коори и других. Сжимая такие слабые на вид ладони до хруста в кулаки. Вообще, тащить в близлежащий парк от той самой набережной на которой, возможно, до сих пор лежат неровные уродливые осколки темно-зеленого цвета, а вокруг расползается лужа дешёвого вина, бардового оттенка, где они и повстречались — вообще не хорошая идея, особенно учитывая начало цветения сакуры — величественное дерево, что возвышается в центре всегда скромного, в основном состоящего из карликовых елей парка, зацветало пышно, буквально оповещая всех что вот, весна пришла. Нежно-розовые цветы как слишком массивная лепнина обхватывали голые пустые ветви, вдыхая в них жизнь, рассеивая знакомый с детства аромат эйфории: такой сладкий, как любимые мятные конфеты, густой. А цветения сакуры — равно людям, большому количеству людей, что словно мухи будут сновать туда-сюда, лезя своими длинными носами, которые так и хочется сломать, разбрызгивая бардовую кровь и оставляя на том месте лишь уродливое подобие носа, куда не следует. А лишнее внимание Меганэ ох как не нужно. — Я могу отвезти тебя. куда там тебе надо. — Наконец бормочет Ториясу, вытаскивая белый наушник из которого орет слишком громкая, до глухого стука в ушах музыка. Вероятно, Джузо ушел, но нет — он послушной собачкой следует за ней, увлеченный собственным монологом о том, как лучше разделывать гулей с кагуне типа Укаку. Меганэ который раз передергивает. Его рука, даже бледнее чем у Ториясу больше похожа на разворошенное гнездо — тут и там торчат причудливо изогнутые нити, выдернутые с корнем, закапанные кровью, что медленно стекает с локтя, попадая на темные брюки, едва доходящий до колена. Он завороженно глядит, чуть приоткрыв рот и высунув кончик языка. — Ты что делаешь, долбаный придурок?! — И Меганэ понимает, что она уже пропала только тогда, когда хватает его за кисть, марает чистые ладони и кажется, действительно беспокоится. — А? — Джузо удивлённо косит глаза. Руки у девушки ужасно сухие, теплые и покрыты сеткой рубцов, заметных лишь при прикосновении к ним. И он вдруг чувствует резкую боль, что стальным импульсом проходит по всей руке, вливаясь в синие, такие яркие вены, останавливаясь на соприкосновении, — ай! — он дёргает руку на себя, прижимая к груди и смотрит такими резко затравленными глазами, что впиваются в удивлённые шоколадные. — Зачем ты делаешь Рею больно? Ториясу тормозит, рискуя столкнуться носом с каменной кладкой, от которой так и веет холодом, удивлённо замирает. Рука в чужой крови зависает в воздухе, с тонких пальцев стекает мерзкая субстанция, сталкиваясь с ледяным камнем. А светловолосый пятится, словно действительно боясь ее прикосновений, все больше марая белую рубашку, покрывая ее неравномерными пятнами. — Что? Больно тут делаешь себе только ты. — Хмурит широкие брови, стряхивая с узкой ладони остатки крови, но не спешит дать ему подзатыльник (хотя хочется), просто не двигаясь с места. Объемные ботинки светло-коричневого цвета на грубой подошве нетерпеливо бьются об кладку, будто стараясь пробить ее. «Рей» молчит, неожиданно так беззащитно и растерянно глядя на Ториясу. А удушливая жара сдавливает горло, обволакивая худощавое тело. — Эм. Окей. Я тебя не буду трогать, ладно? — В подтверждение своих слов девушка поднимает ладони, чуть махая ими в разные стороны. Мальчишка лишь шаркает носком красных легких тапочек и кажется, почти по-человечески улыбается, коротко кивая и ероша жемчужно-белые локоны. — Так э, куда идем? Может адрес помнишь. — Я сам дойду. — Коротко, почти серьезно бросает мальчишка, обводя тихий двор без машин, где мягко шелестят высокие деревья широкими листьями, а на всех старых неопрятных кирпичных, выложенных крупными небрежными камнями зданиях пестрят неоновые надписи, кричащие, впивающиеся во взгляд. — Тут ведь недалеко, да? — он сцепляет тонкие руки за спиной, запекшаяся кровь покрывшаяся темно-бордовой коркой лопается уродливыми пузырями в нескольких местах. — Ээ, да. Там надо направо свернуть. — Меганэ старается не смотреть на обезображенную руку парня, сверля взглядом тёмно-коричневую шнуровку собственных ботинок, поношеных, с въевшимися пятнами темной пыли, что не могут вычистить даже в химчистке, они все равно были ее любимыми, хоть и вызывали легкое недоумение у подруг. — Даа? — Мальчишка едва заметно улыбается, растягивая уголки обветренных губ в полуулыбке, светлые волосы, что от душных выхлопных газов будто потеряли свою форму, обвисли, четко обрамляя контур лица, а глаза — потухли, переливаясь из насыщенно-рубинового в цвет недорогого красного вина. Теперь было сложно представить, что это он несколько часов назад до хруста костей сдавливал кисть Ториясу, явно, по расширевшемуся зрачку, наслаждаясь ее страху, и радостно улыбаясь при этом (дерьмовое у него чувство юмора). Меганэ останавливается, провожая неспешно идущего парня, который кажется нарочно шел так медленно, чуть пританцовывая под неслышимую никому мелодию, усталым взглядом, и в душе как-то паршиво: просрала весь день, и ради чего? Даже пить особо не хочется, но чисто из любимого принципа — если все дерьмово, иди и пей, она соображает, где тут можно обнаружить дешевый продуктовый магазин, который, как и многие другие — все еще оставались на плаву благодаря дешёвым сигаретам, тем самым, что всегда лежали у нее на кухне, да алкоголю — мерзкому, липнущему ко всем внутренностям после первого же глотка, быстро туманящим и без того не особо здравый рассудок. Ториясу хмыкает — надрывно, все это граничит со всхлипом, хриплый низкий голос тяжелым эхом ударяется об стены каменного колодца, в котором она заперта уже много лет и из которого нет выхода. И пустыми шагами идет дальше, заходя все глубже в душный тупик. *** Дыхание. Такое смрадное и глубокое, оно выходит слишком громким, разносясь по двору, казалось бы, заглушая шелест листьев или тихую музыку, в которой улавливаются нотки нежной романтики, доносящуюся из полуоткрытого окна. И Ториясу даже думать не надо, чтобы понять — в этот пиздатый день нужно добавить щепотку терпкой крови (вероятно ее), а поможет ей в этом поможет гуль, что стоит практически за несколько метров. Меганэ чувствует, как он облизывается, сглатывает вязкую слюну, давясь ею же, но наступать не решается, хотя голод, судя по жалобному скулежу уже захлестывает его с головой, липкими щупальцами утягивая в бездну безумства. Ториясу оборачивается, слегка прищурив карие глаза. Синяя широкая юбка, доходящая до колена мерно раскачивается на горячем ветерке, рука сама тянется к длинному тяжелому металическому ключу от подъезда, он лежит в кармане, запрятанный в складках, тихо стукаясь об бедро при каждом движении. Кагуне, подобно алому вихрю проносится в паре миллиметров, разрывая своей смертоносной силой рукав белой майки и едва задевая кожу — разрывает ее, словно лист бумаги. Меганэ морщиться, отпрыгивая чисто на инстинктивном уровне — под ногами туча удушливой пыли, поднятой неловкими шагами, она облепляет ноги, намертво приклеиваясь к ботинкам, кои стали почти черными. Гуль не наступает. Густая слюна течет из полуоткрытого рта, на грубый выступающий подбородок, и дальше — на кожаную куртку, застегнутую на все металлические пуговицы. Его глаза скрыты за уродливой театральной маской — яркие вызывающие цвета и перья, мягкие, однако ссохшиеся от крови, казалось бы горят, их затопляет голод. Только Меганэ как-то плевать, куинке нет — его даже не убьешь, чтобы получить награду, скудную, конечно, но и гуль явно не выше A ранга (вернее ей так кажется). Легонько отталкивается от серого асфальта, изворачивается так, что позвонки хрустят, оповещая ее о том, что у нее крайне пиздатая физическая форма, и если она продолжит в том же духе — то они за себя не ручаются. От непривычных движений (последний раз она выходила на настоящее задание месяц назад, рутинные дела, где надо просто достать куинке — не считаются), майка быстро прилипает к телу, а дыхание сбивается — становится обрывистым, хриплым, как у будущего покойника, что уже начинает покрываться сизыми трупными пятнами, не в силах открыть отяжелевшие веки. Гуль не изворотлив, но бьет сильно, точно. Прошибает участки за миллиметры до ее тела, порой доставляя ей сильные болезненные толчки, от которых скоро расползуться уродливые красные кровоподтеки и голубеющие синяки. Меганэ лишь тихо взвизгивает, когда кагуне оплетает, чуть не отрывая ей ногу, подобно змее, стаскивая чулок в крупную сетку и ботинок, буквально отрывая толстую, намертво прикрепленную подошву, поднимает ее вверх. Нихрена блядь не сработало. Гуль оказался не тупым. Ториясу тщетно пытается вздохнуть, широко открывая рот в немом крике, чувствуя, что теряет связь с внешним миром — шею пережимает словно лента — кагуне, оплетает тело, сдавливает грудь. Все оно в чем-то липком, мерзко смрадно воняющем, отдаленно напоминающим кровь или гной, что выдавливают из раны. Как из полудремы слышит истошные крики — не понимает чьи, от слишком сильного давления, кажется, глаза, как праздничная хлопушка с разноцветным серпантином внутри — вывалится из орбит. Руки слабеют, но она всё-таки засаживает объемный ключ так, наугад, в уродливую ленту — кагуне до конца, слыша недовольное шипение, перезодящее в озлобленный смех. Ребро мягко и податливо хрустит, обжигающей болью окатывая Ториясу. Резко ее откидывает назад, спиной падает на асфальт, стирая ладони до первой и самой болезненной крови, знатно раздирает оголенные лопаткий, поднимая столб пыли. Но смерть отступает. (Потому что Меганэ похожа на нее как родная сестра.) Неестественная бледность от весеннего солнца, которое, казалось бы ехидно улыбается ей сверху, с голубого неба, как обычно жестоко шепча «неудачница», ярко выделяет проступившие алые кровоподтеки на шее, царапину, рассекающую щеку, что казалось бы превращает ее загнанную улыбку в жестокую ухмылку. Через ткань проступает бардовое пятно, небольшое, на него даже сначала не обращают внимание, однако тихая ноющая боль наростает, будто вместе с Меганэ отходя от шока и набирая силы, увеличиваясь. Где-то рядом слышен истошный крик, хлюпанье поломанных ребер и тихий смешок, что смешиваются в смертельную симфонию, пронизывая до (еще целых) костей. Ториясу осторожно привстает на локтях — больно, но ещё не хватало перед следователем-сто-процентов-малолеткой опозориться. И ее просто выворачивает. Гуль превращен в кашу — ребра, словно шкатулка, раскрыты, позволяя видеть наполнение монстра, сердце, больше не пульсирует, откинуто на несколько метров. Ноги усеяны словно мухами, — ножами, небольшими, лёгкими, но уже не раз обагренные чужой кровью. До ее плеча дотрагивается знакомая холодная ладонь. Липкая от крови, что капает с пальцев, оставляя багряные отпечатки на одежде. Холодная усмешка будто застыла на губах мальчишки, но сам он выглядит слишком спокойным для человека (а может и нет), что столь жестоко (про жалость Меганэ молчит — гули — не люди, их жалеть нельзя. Особенно таких тварей) убил гуля. — Меганэ-тяян, — он вмиг сияет, будто ребенок, сделавший подарок матери и ожидающий похвалы. — Рей спас тебя, он молодец? (Она думает, что просто отвечает на вопрос, но на самом деле, подписывает контракт с частичкой души этого странного парня.) — Д-да. — горло пересохло, выходит все не так уверенно, как ей хочется. Особенно при нем. И неуверенно пытается встать, найти ключ, что сейчас наверное валяется прямо в сердцевине тела гуля. И ботинок. В идеале. Кажется ребро она всё-таки не сломалала.