чертополох

You keep on playing saying it's in your nature Then you go on sulking blaming all but you

Меганэ боязливо пытается выдернуть тонкое запястье из неожиданно цепких и сильных пальцев, ее тело непроизвольно дрожит, а тело сковывает панический страх. Она боится сумасшедших. Боится-боится-боится.

Flashback

Слишком жарко. Убирая длинную, подстриженную под лесенку, бледно-русую, почти мышиную челку, Меганэ с некой завистью сверлит своими карими глазами играющих ребят, она, как обычно, на запасных. Через лёгкую ткань бежевого платья отчётливо ощущается грубый рельеф здания, а светло-голубой подол развевается на легком, по настоящему весеннем ветерке. Ториясу невероятно одинока. Она ощущает это каждой клеточкой своего ещё детского, не окрепшего тела, особенно в такие моменты, особенно, когда играют абсолютно все. Она тут чужая. А чего было ждать? Пришла по середине учебного года, закрывая лицо голубоватой медицинской маской и одетая в нелепое, ярко-розовое платье с лимонными рюшами, что так давили ей на горло и грудь, не давая вздохнуть полностью. Сразу нагрубила всем, кому только можно, срывающимся от слез голосом называя молодого преподавателя 'мерзким кретином', чем и заслужила холодную неприязнь от одноклассников.

Меганэ не умела подстраиваться под людей.

По этому — задний двор и стал ее вторым домом. Ворованные из библиотеки, изрядно потрепанные, пахнущие затхлостью книги, старые клубничные леденцы, с отчётливым вкусом яблока, что подарили ей на день рождения и маленькая скамеечка, с облупленной, некогда ярко-желтой краской, о ней не знали и многие преподаватели, так что, Меганэ не ждала неожиданных гостей в ее маленький мирок, наполненный запахом хвои, шумом листвы и тихих звуков перелистывание очередного тома. Читала она жадно. Словно старые книги — ее воздух. А после много фантазировала. Меганэ всегда мечтала побыть, хоть на часик, одним из книжных героев — они все смелые, умные, находчивые, в отличие от нее… Вот и сейчас, легко переступая глубокие, уродливо изогнутые корни и держа в руках ещё недочитанный том. Меганэ удивленно ойкает, на ее скамеечке, закинув бледные руки за голову, лежал мальчик. Она ни разу не видела его ни тут, ни на уроках. — Эм, извини, — русоволосая теребит подол платьица, другой рукой сжимает книгу. — Ты можешь подвинуться?.. — мальчик даже не посмотрел на нее, продолжая смотреть в пустоту осеннего неба, напевая тихую мелодию. — Т-ты меня не слышишь? — Меганэ ужасно стыдно от всей этой ситуации, уши и щеки горят стыдливым румянцем. Бледная девичья рука тянется к его плечу, не сильно сжимая ткань белой рубашки, пытаясь обратить на себя внимание. Ветер усиливается, заставляя Ториясу вздрогнуть от холода, в маленьком рюкзаке лежит ее любимая лавандовая связанная крупными петельками кофта, с самолично пришитыми пуговицами и сейчас очень хочется одеть ее. — Ты можешь отстать от меня? — голос у мальчика такой тяжелый, еле слышный, ее руку перехватывают, и через секунду Меганэ шлепается на сырую землю. Реакция мальчика до ужаса пугает ее, а когда пусть и не сильный, но ощутимый пинок чувствуется на боку, Ториясу испуганно пятится, пачкая подол и разбивая ладони об мелкие, но острые камешки. — Ты так смешно боишься! — жуткая улыбка появляется на лице мальчишки, — таким слабым тут не место.

End Flashback

Меганэ смотрит широко открытыми глазами, почти не мигая, а ее рука зажата, как в цепких клешнях, в руках ненормальной. Та смотрит спокойно, почти радостно, слегка растягивая уголки обветренных, с маленькими трещинками губы в издевательской полуулыбке. — Ты не гуль. — Константирует она, чуть ослабляя хватку. Ториясу только этого и ждёт. Вырывает кисть, она уже чуть немеет от недостатка крови, и становится малоподвижной. И резко, почти не задумываясь, ею же даёт по впалой щеке девушки. Но она даже не двигается, лишь с детским удивлением смотрит на неё, приоткрыв губы и хмуря тонкие брови. Розоволосой становится страшно, кажется, что аура блондинки, такая темная, подернутая рябью свежей крови, разливается по всей лестничной площадке, бардовым водопадом чуть ли не сбивая ее с ног, заливая маленькое оконце, затмевая холодный солнечный свет. — Зачем ты это сделала? — Тянет блондинка, склоняя голову. Короткие пепельные волосы, местами склеены от воды, капающей на пол, красные глаза чуть расширены, а руки, особенно тонкие, вышитые бардовыми нитями пальцы, дрожат. Меганэ чувствует обжигающую боль в области подбородка и тонких губ. У этой дряни хороший удар. Даже слишком. — Ты, блять, кто вообще такая? — Она невероятно зла (и совсем немного хочется плакать), оперевшись о дверной косяк, некогда покрашенный серой краской, сейчас же облупившейся и ставший похож на невесть что двери, Меганэ раздражённо прикрывает ещё измазанные в тёмно-серой туши глаза. — Чего? — Переспрашивает она, и Ториясу чувствует себя полной дурой: ну конечно, что вообще за тупой вопрос. Блондинка запахивает темно-коричневый кардиган (все пуговицы, кроме одной, — маленькой, белой, оторваны) и зябко ежится, поворачивая голову в сторону оконца, в след за весенним, бодрящим ветерком. Меганэ тоже становится прохладно: как будто все форточки в высокой, некогда белой, теперь от пыли серой многоэтажки, насчитывающей в себе почти сто этажей открыты. Она неуверенно переминается с ноги на ногу: все ее ноги покрыты сеткой царапинок, голубых, мертвецких синяков (скоро они перельются в ядовито жёлтый, а ещё через время — в багрово-малиновый), они худые, особенно на фоне громоздких тапочек-единорогов, с ярко-розовой гривой и переливающимся, похожим на бензин, не очень ровным рогом. Хоть Ториясу и старается поддерживать ноги в порядке — ходит к косметологу, просиживая там большую часть свободного времени, мажет увлажняющими кремами с ее любимым ароматом лесных ягод и мерзкими, горчичными от синяков и ссадин, но на каждой вылазке любой неосторожный шаг может стоить ей непросто синяка или царапины, а целой ноги. — У тебя есть кофе? — Уже почти умиротворенную тишину нарушает тонкий, такой одновременно девственно чистый и надломленный голос блондинки. Опущенные плечи Меганэ чуть дёргаются. — Конечно нет. — (конечно да) Фыркает она, кофе естественно есть, без него порой трудно проснуться (особенно, если всю ночь провела за очередной дорамой и бутылкой дешёвого вина), но знать об этом блондинке совсем не обязательно. — Вот и славно, — она чуть хлопает в ладоши. Хлопок выходит безжизненным, он легко проносится вперёд по коридору и затихает, оставляя лишь лёгкое эхо. — Терпеть не могу кофе! — Меганэ бесцеремонно хватают за кисть и тянут в ее же, черт возьми, квартиру. *** Ториясу просто понять не может: как она докатилась до такого. Заваривать свой любимый чай с бергамотом и мятой в свою любимую светло-сиреневую чашку, ставить на поднос клубничные чизкейки с шоколадной обсыпкой и все это для едва, мать его, знакомой девчонки, с явным обострением какого-то психического отклонения. Кажется на работу она сегодня не пойдет. Глубоко вздыхая, Ториясу быстро открывает маленький шкафчик, фисташкового цвета, с позолоченной ручкой, уже подстертой от частого использования. Там привычно лежит маленький коробок спичек (зажигалками она принципиально не пользуется) с наклеенной картинкой Сейлор Мун, которую девушка так любила ещё в детстве. Изображение давно выцвело и местами отклеивалось, а на мир взирали замазанные черным маркером голубые глаза. Достав его, легонько подкинув и поймав, Ториясу поджигает короткую тоненькую сигарету, по комнате блеклым туманом расползается приторный аромат яблока смешанный с чем-то ещё: то ли клубника, то ли черника. Обхватывает ее бледными губами, с остатками малиновой помады, делая затяжку. Ядовитый дым и яблочный привкус — самое отвратное сочетание в мире. — Так ты несешь чай? — по всей квартире раздается голос беловолосой, что сейчас сидит в гостиной, с махровым бледно-зелёным полотенцем на волосах, наверняка руша все вокруг и капая водой со всей одежды на ее милый белый кожаный диван. Меганэ хватает сделанный под дерево небольшой круглый поднос, собираясь дать что-нибудь из своих маек (не потому что ей жалко эту девчонку, а потому что на белый диван она копила почти четыре месяца). Все двери в ее квартире разные: бывшие раздолбаи-хозяева даже не подумали, что это вовсе не эстетично, а покупать новые через чур затратно, так что приходиться скрипя зубами выходить из деревянной, с мозаичными вставками и входить в прозрачную, в белой раме, дожидаясь повышения. Ториясу заходить в спальню: большая кровать не заправлена, и постельное белье в цветочек небрежно валяется на белой, не очень свежей простыне. В высоком белом шкафу царит более-менее порядок: тут по-другому быть не может, это ведь чуть ли не святыня для Меганэ. Хватает растянутую майку с изображением дроида и бледно-голубой надписью 'STAR WARS', которая досталась ей от старшего брата, уехавшего на время обучения в Лондон. Скользит по гладкому паркету серыми с принтом помад носками, надеясь выронить все это к чертям или на то, что белобрысое явление свалило из ее дома. Или что это пьяный бред. — Переоденься хоть, — с лёгким сожалением от того, что девчонка все ещё на месте, Меганэ протягивает ей майку, ставя на кофейный, стеклянный столик поднос. Тонкие руки, покрытые багровыми швами, как обвитые ветвями терновника, перехватывают одежду. И естественно, никакой благодарности. Рубашка даже не растегивается, блондинка как уж вылезает из нее, напяливая майку, которая, как бы ещё раз подчёркивая ее отвратительно-нездоровую худобу, а белый цвет сливается с пергаментного цвета кожей. Теперь Меганэ понимает, что багровые швы на руках — всего лишь начало. На те краткие пару секунд, что девчонка была без майки, обнажая жуткие, похожие на созвездия шрамы, кои выпуклыми рубцами навсегда, кажется, останутся на ее теле, печальными звездами (не) освещая путь этой странной девчонке. И Ториясу правда надеется, что это просто очередная модификация тела. — Штаны тоже. Я сушиться повешу. — Ториясу говорит сухо, пытаясь игнорировать дрожь и отвращение, что так и хотело просочится в ее речи, даже не глядя на лицо девчонки, игнорируя внимательный взгляд алых глаз, который скользит по ней, осматривая каждую деталь: и родинку ровно под бровью, и раздражение, тонкой змеёй оплетающее шею, уходящее вниз, под майку, и нахмуренные, достаточно широкие, так не вяжущиеся с ядовито-розовыми прядями на голове, русые брови. — И могла бы уже сказать, как зовут. — А-а? — Протягивает она, дёргает за шов под губой, — но ты тоже не говоришь, как тебя зовут. — Но встретившись с злым и уставшим взглядом темно-карих глаз, она, как ребенок, отвечает, — раз тебе так ва-ажно, — издевательски растягивает гласные, — Джузо. Она испытующе смотрит на Ториясу, поглаживая швы на правой кисти, тонкие черты лица то полностью разглаживаются, делая ее лицо абсолютно спокойным, то вновь делаются сосредоточенными. — И хватит обращаться ко мне как к девочке, это уже не смешно. — Тянет Джузо, отхлебывая обжигающий чай и почти не мигая смотря на Ториясу. Розоволосая давится затхловатым воздухом, чуть истерично хмыкая.

Слишком многое не так с этим парнем. Слишком, черт возьми.

*** Меганэ не были знакомы ночные посиделки, когда обнимая плюшевого, приторно-розового кролика, с вплетенными ещё несколько часов назад в мягкие волосы разноцветными ленточками, всех цветов радуги, хрустя клубничными палочками Поки, ты делишься со своей лучшей подругой всем-всем, параллельно слушая веселую музыку 80х, звучащую из старенького, ещё маминого, бледно-бежевого приемника. Ей не было знакомо чувство полной несправедливости, когда бабушка, одетая в свою любимую лимонную блузу и длинную вискозную белую, с парой капель от ягодного морса на подоле юбку, гонит спать ещё в девять, когда так много ты не прошептала на ухо, давясь неловким смехом и покрываясь лёгким румянцем. И то, как ты шепотом, уже укрытая теплым лоскутным одеялом, продолжаешь ведать ей тайны своей маленькой вселенной, под звуки быстро проносящихся мимо машин и лёгкого дребезжания стекол, которые едва заглушали легкие, выцветшие на ярком солнце шторы. Нет. Ториясу определенно не была знакома с этой маленькой прелестью жизни каждой девочки, и даже теперь, будучи девятнадцатилетней девушкой, предпочитала коротать темные ночи, освещаемые вечным неоном ярких вывесок одна. За бутылкой дешёвого вина у себя дома, с очередной серией любимых дорам, в клубе, где музыка резала уши похуже куинке, отсекающего гулю голову или за детективом, что в последнии месяцы она начала просто проглатывать, не жалея на новые, аккуратные тома, что в ряд стояли на белой деревянной полке львиной доли своей зарплаты — обязательно одна. Безусловно, она не была интровертом, даже наоборот, имела достаточное количество оправданий (да она и без оправданий могла) называть себя той самой девочкой-нимфеткой, но однако таковой не являлась, слишком много яда для сладкой девочки было в Меганэ. Имела она и статус вечно довольной всем стервой в CCG, где ее хоть и терпели, но многие недолюбливали, хотя бы за слишком лживо-сладостные улыбки, да розовые кудри. И взгляды, которые вечно лезли куда не следует. Хотя, ее напарник, Шики Киджима, мужчина с лицом, будто сшитым из разных кусков кожи, налепленных друг на друга, как небрежный пазл, собранный рукой ребенка, отмечал, растягивая обескровленные губы в ожесточенной, кроважадной ухмылке и надвигаясь свою глупую шляпу на самые белесые глаза, что Ториясу — шикарная девчонка, таких поискать надо. А она лишь смеялась, запрокинув голову и нарочно размахивая вишневыми прядями, что так ярко и ясно пахли жасмином, перехватывая его шляпу, примеривая ее в шутовском жесте.

Меганэ любила внимание, но лишь тогда, когда она была готова к нему.

Порой она не справлялась. Сложно всегда ходить с улыбкой на тонких губах, когда так хочется орать и рыдать, вырывая пряди волос, пытаясь вернуть им их обычный цвет. Пусть эта улыбка и почти приклеилась, но всегда холодные слезы имели обыкновения ее смывать, оставляя лишь судорожную гримасу, отдаленно напоминающую ухмылку. Особенно часто она испытывала полное моральное истощение ночью, стирая маски, одну за другой, а на утро просыпаясь, с абсолютно пустыми карими глазами и невероятной аппатией в душе.

Потому что ей девятнадцать, а она ничего не добилась.

*** Белая фарфоровая чашка истошно дребезжит, когда ее небрежно ставят на стеклянный прозрачный стол без какой-либо ткани, что могла бы смягчить звук, а пара капель теплого напитка капает во все стороны, рассеивая дурманящий запах бергамота, что попадая на черный ковер с мягкими ворсинками пропадает без следа. Джузо зевает, широко открыв рот, до предела растягивая бордовые нитки, что мертвыми знаками покоятся на его нижней губе и кажется, вот-вот лопнут, разбрызгивая капли алой крови, но странному мальчишке наплевать. — Ты не собираешься уходить? — с слишком явным нажимом нарушает почти двадцатиминутную тишину Ториясу. Хрипловато, без особой надежды на положительный ответ, подперев покрасневшую щеку и впиваясь в ладонь аккуратными ноготками, вызывая неприятный зуд, она лишь скользит взглядом из полуопущенных век по провотивоположному зданию, что так хорошо видно сквозь большое окно. Солнце восходит рано, затопляя узкие грязные улочки Токио, покрытые толстым слоем пыли и оттертой крови, что тошнотворным, с металлическим привкусом облаком окутывало Токио ещё до рождения Меганэ и запах которой стал таким же привычным, как и запах мятной жевачки, которую можно купить в любом ларьке. Ториясу жмуриться, на настенных часах, что красной уродливой громадиной висят над узорчатой, сделанной из разных кусочков прозрачного стекла: голубого, розового, сиреневого дверью, они висят с незапамятных времён, подаренных матерью на новоселье ровно восемь. Она может успеть на работу, если поторопится. Старенький автобус некогда насыщенно-зеленого, теперь же видирианового, с местами отлупившейся краской и потертыми кожаными сидениями, на которых обычно черными, разъедающими ткань маркерами написаны глупые фразы типичные для подростков, гордо носящий цифру «16», и проезжающий мимо остановки ровно в 8:20, был обязан дождаться свою постоянную клиентку. — Я на работу тороплюсь. — Говорит она это вскользь, легко дёргая затекшими ногами, мельком осматривая их: колени разбиты, и это выглядит невероятно убого. Они похожи на хрупкий, бледно-бежевый фарфор, покрытый багровыми трещинками, что кажется вот-вот обрушится, оставляя за собой лишь пустоту сосуда, да тянущий холод, что будет пробирать до костей, до полного осознания того, что ты просто оболочка. Оболочка с гнилым наполнением. — А ты? Тебя ждут. Наверное. Ториясу не уверена, что этого психопата кто-нибудь ждёт, однако, Джузо слишком активно дёргается, так, что тапочки ярко-красного цвета слетают с узких ступней, и, хлопнув в ладоши настолько сильно, что кажется разодрал кожу в нескольких местах, ну, или просто оставил отчётливый след, который будет саднить ещё весь день, радостно сообщил: — Шинохара-сан ждёт меня. Но, — он дёргает шов под губой, вырывая несколько ниток, и пачкая кончики тонких пальцев в вязкой жидкости: грязно-алой крови, но будто не замечает, продолжая дергать оставшиеся нитки, ещё больше покрывая пальцы мерзкой субстанцией. — я же не знаю, сколько сейчас времени. Меганэ едва сдерживает рвотный порыв, закрывая рот костлявой рукой, но даже не решается спросить — не больно ли ему. Лицо мальчишки выражает слишком наигранную радость, будто это и не его лицо вовсе. Пугающего, рубинового цвета глаза, обрамлённые белесыми ресницами, напоминающими поломанный веер, что раньше использовался для танцев на день весеннего равноденствия и кажется ещё не забыл холод Японской зимы, завораживали, напоминая водоворот в самом сердце штормящего моря, и казалось, если заглядеться в них чуть дольше, чем следует утянет и тебя. — Почти восемь часов, десять минут. — Меганэ закусывает внутреннюю сторону щеки, слишком активно барабаня сломанными ногтями по кожаному подлокотнику дивана. Оставлять его одного? Ну уж нет. Он определенно доберется до ее драгоценной коллекции виниловых пластинок времён молодости ее матери, убранных в маленький сейф, там же, где и хранилось ее 'фамильное' кольцо из розового золота, с выпавшим камнем, на месте которого зияет пустая трещинка, обрамленная тусклыми, оттого безжизненными кристаллами, и не представляющим никакой ценности для Ториясу. — О-о, — протягивает он, обхватывая худые щеки руками и оттягивая нижнее веко пальцами, демонстрируя белок с множеством лопнувших сосудов. — Мне нужно поторопиться. Шинохара-сан будет недоволен!.. — Он радостно смеётся, подскакивая так резко, что Мегане кажется, что по его худощавому телу прошелся электрический разряд. Меганэ выдыхает. Как славно, на автобус пусть и не получится успеть, но она хотя бы избавиться от компании психа с явным аффективным расстройством. Но видя, как тот даже не собирается уходить, раскачиваясь на пятках и с явным изумлением разглядывая аквамариновый вязанный крупными петлями шарф, переброшенный через старенький деревянный стул, потемневший от времени и ставший практически серо-коричневым, Ториясу снова чувствует накатывающее раздражение, которое волной раскаленной воды окатывает ее, практически разрывает мягкую обивку. — Ну так, ты идешь? — окликает его Ториясу, хмуро отмечая, что на часах уже почти двадцать минут, параллельно соображая, куда она вчера кинула черную широкую более-менее строгую юбку, единственный действительно форменный предмет ее гардероба. Остальное обычно составляли гольфы в крупную сетку и любимая белая майка с принтом кактусов, за которую она не в первый раз получит выговор от зануды Коори Уи, с его вечным ворчанием 'следователь первого класса Меганэ Ториясу, вы можете хоть когда-нибудь понять, что правила созданы не для того, чтобы вы их нарушали', на что обычно получал ёмкое ' ты, кажется, не мой начальник, так что гуляй'. Джузо медленно повернулся к ней, всем своим видом показывая, что делает ей великое одолжение: и небрежно отставленной ногой, и ленивым взглядом, скользящим где-то за пределами вселенной. Пока мальчишка откровенно испытывал ее хрупкое терпение своим невероятно нахальным молчанием, Ториясу лишь закатила глаза. Почему ее перестал волновать факт того, что в ее квартире находится это существо, девушка уже и не думала. Волосы были далеко не чисты, с вечера она так и не успела их помыть, так что они просто свисали угрюмыми прядями, пропахшими алкоголем, став совсем не объемными, а наоборот, липли к голове. — Сегодня все равно ничего такого не будет, — сама для себя, как для успокоение промычала Ториясу. Телефон, что до этого был погребен под белыми диванными подушками, был аккуратно извлечен. По экрану, как по льду проходили трещинки, располосовывая его на несколько частей — след от недавней операции по зачистке склада в двадцатом районе, где она, дура, забыла телефон в кармане вязаного кардигана, который иногда одевала на операции, и который сейчас покоился в ателье, в весьма плачевном состоянии. На экране тускло высвечиваются три пропущенных. От Коори Уи. Кажется, Меганэ больше не следователь первого класса, а черви уже роют ей могилу в ближайшем парке, насвистывая 'Пляску смерти'. Перезванивать Коори ей определенно не хочется, но ещё бо́льшие проблемы не нужны, а то ведь и истерику за такое поведение устроить могут, со всеми последствиями. Долгие гудки раздражают острый слух, впиваясь в мозг и разъедая частички реальности. А Джузо зачем-то тянется за стопкой дисков, что стоит на самой верхней полке. Фильмы Ториясу перестала смотреть давно, ещё в детстве: все это старые романтичные истории с невероятно банальным концом и в отвратительном качестве, которые ее мать так бережно берегла, буквально пылинки стирая, отдала дочери, чтобы хоть что-то из воспоминаний оставалось всегда с ней. Теперь же они заброшены, доставались раньше при приезде матери, а теперь и вовсе выставлены на продажу на очередном дешёвом сайте. — Коори-саан? — голос звучит не так, как хотелось бы. Не язвительно и звонко, как он звучит обычно, будто истекая ядом, а устало и хрипло, без особых эмоций и, как кажется Меганэ, это говорит вовсе не она, а какая-то уставшая и заебавшаяся частичка давно не невинной души девушки. — Что-то случилось? Я приболела тут. Ее перебивает голос Уи, из получасового нудного и унылого монолога, Ториясу выводит для себя лишь то, что в целом ничего и не произошло, а он ей звонит лишь по просьбе Киджимы, который так волнуется (нет) и скучает (на самом деле Шики-сенпай любит работать один, пару раз явно ставя Ториясу перед фактом ее ненадобности), так что, пожелав ей не пить так много и вообще — держать себя в руках (она же следователь!), Коори готов отключаться. А стопка старых дисков падает на пол и на белобрысую макушку Джузо. И Меганэ вроде бы смешно, а вроде и хочется проломить ему череп и расчленить, а после скормить его бренное тело дворовым кошкам, что порой стаями облепливают ее, намертво приклеиваясь тощими телами и облезлыми хвостами к капроновым колготкам, что излучают тепло (а ещё обычно меткие пинки). — Что опять? — голос у Уи надтреснутый, не просто усталый, а по истине надломленный. Конечно, он же живёт в CCG, не выходя на свет божий (ебаный граф Дракула). — У меня кошка. — быстро проговаривает Меганэ, непонятно махая рукой, призывая Джузо заткнуться и просто сесть подальше от дисков. — У тебя нет кошки. — Фыркает Коори. — А ты типо знаешь. — Кажется, начинается очередная перепалка с остроумием Меганэ (которого нет, но только попробуйте ей это сказать) и мрачным спокойствием Уи. А белобрысый кажется понял, что нужно не издавать лишних звуков, и теперь просто активно вырывал бордовые (не только от природного цвета) швы с запястья, вытирая выступавшие капельки крови об ковер. — Если бы у тебя была кошка, то весь Токио об этом бы знал. — Окей-окей, ты прав. — Ториясу вздыхает, вот херня, он же и Скорую вызовет. Пытается ударить Джузо по руке, как маленького ребенка, который не понимает слова 'нельзя', — у меня в квартире всего лишь подозрительный псих с обострением, который крушит все вокруг и жрет мою еду. Ничего такого. — У тебя всё-таки появилась кошка? — после продолжительной паузы переспрашивает Коори, и Ториясу как своими глазами видит, как он закатывает глаза, хлопая себя по лицу. — Ну типо того.