Поколения комет: Рик Март

      Через десять минут вернулся Джефри: весь взмыленный и злой как черт. Он гордо прошествовал мимо Тома и бросился на свою кровать — не рассчитал расстояние и впендюрился головой в стену.       Том отвернулся, беззвучно смеясь.       «Бегал к той даме из зеркала или дальше, в преподавательский корпус, умоляя меня или его переселить, — догадался Уокер. — Сразу ясно, что ему отказали, вот теперь рвет и мечет».       Но на этом вся агрессия Джефри вышла. После удара лбом он почувствовал себя так неловко, что тоже отвернулся к стене и не поворачивался еще целый час, показывая лишь свое правое ухо, красное от смущения, как острый перец.       Мягкая подушка растворила все думы Тома, и он начал медленно погружаться в сон, как вдруг дверь в их комнату громко отворилась, и на пороге показалась сияющая от счастья Хлоя. Джефри сразу же вскочил с кровати принимаясь спрашивать ее обо всем на свете, но Том в их разговор не вслушивался и вообще сделал вид, что уже успел глубоко заснуть. Однако его притворство не стало помехой для Хлои. Настойчивая и, что скрывать, иногда не в меру наглая девица, завидев, кто именно лежит на этой кровати, бесцеремонно бросила своего друга и плюхнулась на постель, чуть не отдавив своей попой Тому ноги.       — Теперь вы соседи! — восторженно воскликнула она, тряся Тома за плечо.       — Очень рад, — без намека на радость ответил тот.       — Знаешь, если ты будешь продолжать строить между собой и окружающими эту невидимую стену, у тебя никогда не будет больше друзей.       Том открыл глаза и с иронией посмотрел на вполне серьезную Хлою.       — Видимо, для тебя это не устрашение, — верно рассудила она. — Но ведь должен же быть кто-то, с кем ты очень часто общаешься? От этого человека ты не отгораживаешься, надо думать…       В памяти Тома сразу всплыло улыбающееся лицо Шота Прэвека, но ничего отвечать Хлое он не стал. Только встал, стараясь не задеть соседку, и вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь. Злорадство по поводу того, что Джефри не получилось выселить его из комнат, сменилось сожалением. Теперь рядом с ним постоянно будет ошиваться Хлоя, тщетно стараясь его разговорить. С Джефом такой проблемы бы не возникло: парень просто продолжал бы делать вид, что находится один в комнате, и Тома такой расклад вполне бы устроил. Но с появлением Хлои тихой жизни пришел конец.       После того, как Том грубо вышел вон, надменно проигнорировав Хлою, возвращаться обратно в комнату он не мог, по крайней мере так сразу. А куда ему идти? — всерьез задался несвоевременным вопросом Уокер.       Сутулясь, сунув руки в карманы черных брюк, он спустился на первый этаж и вышел из мужского общежития в зону рекреации. До чего же здесь было хорошо! После дождя дышалось легко, и усталость, телесная и духовная, отступала прочь с каждым глубоким вдохом. На ветру приятно поскрипывали скамейки-качели, на плетеной мебели блестели капли росы, а по дороге, уложенной светлым булыжником, счастливые школьники, переговариваясь, шлепали по лужам, в которых отражалось серо-голубое небо.       Идиллию Тома разрушало только одно. Люди. Конечно, не все кресла и качели были заняты, но и те небольшие группки учеников, смеющиеся над понятными лишь им самим шутками, обсуждали вещи, которыми Том никогда не интересовался — не мудрено, что он почувствовал себя среди них не в своей тарелке.       Спустившись с настила, он пошел по дороге в сторону от корпуса испытаний; к этому пропитанному страхом и муками зданию Уокер теперь приближаться и на лишний шаг не желал.       Его прогулка не прошла даром. Внимательно изучая указатели, Том узнал, где находятся учебные корпуса (а их было несколько), огромный склад, напоминающий небольшой гипермаркет, бассейн, сейчас со спущенной водой, средних размеров стадион и столовая, которая привлекла внимание Уокера больше всего.       Воистину, это школа — настоящее произведение искусства! В прошлой школе Тома столовая представляла собой серую комнатушку, которая выглядела бы просторной, если б столы с облупившейся краской и столь же древние стулья не загромождали все ее пространство, а на длинных деревянных стойках размещались металлические глубокие подносы с налитой в них не слишком аппетитной массой всевозможных оттенков коричневого, которую персонал той школы с натяжкой называл едой… Но в этой школе все было не так!       Столовая сияла и блестела! Создавалось впечатление, что со всей этой белизной стен, пола, изящных столов и удобных мягких стульев освещение было лишним. Но с потолка спускались стальные люстры, увешанные хрустальными капельками, которые при открытии дверей издавали тихий мелодичный звон. В дальнем конце помещения располагался шведский стол. На вытянутом покрытом белоснежной скатертью до самого пола столе располагались сверкающие своей чистотой тарелки, миски, стаканы, чашки, столовые приборы, подносы и даже маленькие графины для тех, кто любит много пить и не желает подниматься за каждым очередным стаканом из-за стола. Напротив под стеклом размещалась еда. Чего тут только не было! Отдельные вместительные стойки занимали мясо, овощи и фрукты. Возле автоматов с напитками, в котором можно было набрать даже молоко, стояли глубокие пластиковые контейнеры с хлопьями на любой вкус. Рядом ютилась стойка со сладостями: кексы, торты, пироги, маленькие пирожки и пирожные, не считая еще и пончиков — в глазури всех цветов радуги.       За половиной столов уже сидели школьники, с блаженством на лицах уминая приготовленные только что угощения. И Том, рассудив, что он не хуже других, поставил на синий пластиковый поднос две пока еще пустых тарелки с вилкой и ножом, добавил пару салфеток да стакан и отправился к стойкам с едой. После несъедобного месива из школьной столовой и пресной домашней пищи, особенно в посты, у Тома просто глаза разбегались, хотелось забрать все и сразу, попробовать все, что только могла предложить ему эта замечательная школа! Но поняв, что у него в животе, элементарно, не хватит места, Том умерил свой пыл и решил есть понемногу, а что попробовать не удаться сегодня, он всегда сможет съесть потом, ведь после такого пиршества он не согласится оставить эту школу ни за что на свете!       Первая тарелка Тома заполнилась быстро: хрустящим беконом, жаренными куриными ножками, золотистым картофелем и каким-то удивительно ароматным разжиженным блюдом с кусочками овощей, которым оказалось карри. Со второй тарелкой, взятой специально для десертов, возникла одна серьезная проблема: Том положил на нее столько сладостей, что они начали медленно скатываться, и чтобы на полу не оказалось все, Уокер был вынужден отказаться от нескольких достаточно аппетитных на вид пирожных — с узорами из плавленого шоколада и несколькими сочными ягодами, политыми вдобавок сладчайшим сиропом. Только когда он мысленно пообещал вернуться за ними после того, как расправится с остальной набранной едой, Том смог отойти от стойки и направиться к автоматам с напитками.       Тут и дюжины стаканов было бы мало! Ассортимент был настолько велик, что включал в себя не только свежевыжатые соки из всевозможных фруктов, ягод и овощей, как гласили небольшие красочный наклейки над каждым из огромного множества белых краников, но и газировки, безалкогольные коктейли, питьевые йогурты и какие-то совершенно невозможные напитки — наследие неизвестных Тому культур, — название которых и произнести-то было сложно. Решиться и выбрать что-то одно из настолько обширного меню было, несомненно, трудной задачей, и, благо к автоматам с напитками не было очереди, у Тома было предостаточно времени, чтобы подумать и наконец определиться.       Чтобы не переходить от одного автомата к другому, читая наклейки, Том отступил назад на несколько шагов, и тогда сумел прочесть все названия. От ярких этикеток его отвлекло диво: между Уокером и автоматом с горячими напитками (медом, горячим шоколадом, жидкой карамелью и прочими) по воздуху проплыл поднос с еще пышущими жаром обычными пончиками без всякой глазури. Поднос летел ровно, иногда еле заметно подпрыгивая и так же плавно опускаясь, как вдруг что-то на уровне пола ударилось о мусорную корзину, опрокинув ее, послышался громкое «ой!», и пончики посыпались на пол вместе с грохочущим металлическим подносом.       Все присутствующие разом обернулись на гору пончиков, по толпе пробежал напряженный шепот, и недовольные взгляды уперлись в Тома, единственного человека, стоящего близко к упавшему подносу. Том уже хотел поставить свою еду на ближайшую стойку и прибраться здесь, но тут поднос сам зашевелился, отодвинувшись в сторону, и с пола послышался тихий вздох:       — Опять… да что ж такое…       По воздуху прошла лазурная волна, и вот на полу уже лежала девушка с растрепанными волнистыми русыми волосами, в которых запутались мелкие кусочки съестного.       — Тебе помочь? — сразу опомнился Уокер, все же оставляя свой поднос и подавая незнакомке руку.       — Спасибо. День сегодня какой-то странный: все валится из рук, — неловко улыбнулась она, принимая помощь. — Наверное, Венера шалит…       Она отряхнула черный с белыми оборками костюм горничной, поправила съехавший на одно ухо чепчик и принялась закидывать все упавшие пончики в мусорную корзину.       — А ты здесь работаешь? — осведомился Том, поднимая ее металлический поднос.       — Нет, — с откровенным недоумением ответила она. — А почему ты так решил?       — У тебя металлический поднос, как на всех стойках с едой, да еще и твой костюм…       — Ах, это! — Она с облегчением выкинула последний пончик и распрямилась. — Дело в том, что сегодня Венера ближе к Марсу, чем к Плутону, поэтому в этот день рекомендуется не окружать себя яркими красками.       — Но ведь… Венера всегда к Марсу ближе, чем к Плутону — Плутон же черт знает где…       — Да, сегодня ближе к Марсу, — с умиротворенной улыбкой повторила она.       — Так ведь она постоянно ближе к Марсу! И черный и белый — это ведь тоже яркие цвета, просто не цвета радуги…       — Ты ничего не понимаешь, — со всей серьезностью принялась за объяснения девушка. — Черный — это отсутствие цвета. А белый — наличие всех цветов одновременно. И выходит, что сами по себе черный и белый — не цвета, а только их наличие или отсутствие, а такие понятия не могут иметь яркость. Поэтому я не могу носить сегодня яркую одежду, не могу использовать синие подносы и не могу есть пончики с глазурью, даже с белой, потому что в нее добавляют разноцветную присыпку. Я попыталась поговорить с поварами на кухне по этому поводу, но мне просто дали этот поднос и выпроводили вон. Они явно не знают ничего про сегодняшнюю Венеру, так что разве можно их винить… Меня зовут Кэрри.       Том несколько долгих секунд пытался осмыслить услышанное, но так и не смог, поняв лишь последнюю ее фразу.       — Том, — без особых разъяснений кивнул он.       Бесспорно, ему очень хотелось продолжить дебаты на тему яркости черного и белого, а также доказать, что планеты не могут перепрыгивать с места на место, будто играя в «лягушек», но всего одна его реплика способна была вызвать такую лавину излишней информации из уст этой школьницы, что она напросто погребет под собой все разумные доводы Тома. «Умный спорить не пойдет — умный просто отойдет».       — Хорошее имя, — мило улыбнулась Кэрри. — А у тебя нет друга по имени Джерри?       Том поднял брови; сейчас в его мозгу шла напряженная работа. «Это она пошутила или задала серьезный вопрос?..» — ведь всего одной минуты знакомства с этой эксцентричной особой хватило для того, чтобы понять: никогда нельзя сказать наверняка, что происходит в ее голове.       Том все молчал и молчал, но Кэрри, похоже, это полностью устраивало: огромными карими глазами лани она смотрела на него, чуть растягивая губы в скромной полуулыбке.       — Приятно было познакомиться, — после продолжительного молчания выдал Том.       — Взаимно, — кивнула она ему. — До встречи, если она состоится.       И не дожидаясь ответных слов прощания, Кэрри ушла в сторону стойки с десертами.       Да, сегодняшний день оказался чрезмерно богатым на сомнительные знакомства. Хлоя, Джефри, грубиян из поезда, преподаватели и директор Ван Хольт, мисс Анн Келли и дама из зеркала, а теперь еще и эта Кэрри… Если Тому и дальше будут встречаться все новые люди, и каждый по-своему уникальный, причем не всегда только в положительном смысле, этот день окончательно доконает впечатлительного Уокера.       Все присутствующие давно забыли о случае с пончиками и занимались своими делами: кто ел, кто беседовал, кто фотографировал еду на телефон, чтобы потом похвастаться ею перед незнакомцами в сети (никто из них еще не знал, что в этой школе, как и радиусе нескольких десятков километров от нее, интернета и сотовой связи нет и никогда не будет — одно из обязательных условий поддержания секретности ее расположения). Так что никто и ничто не помешало Тому набрать в стакан малиновой газировки — а ведь он даже не знал, что такая есть! — и сесть за самый дальний, уединенный столик. Немудрено, что именно этот стол так полюбился Тому на все оставшееся время: от общей массы столов его скрывали пышные полутораметровые фикусы, растущие в напольных горшках размером с небольшие тазы для замеса цемента. Зеленая изгородь с одной стороны, стена с другой, и с третьей — зашторенное тоненьким, словно паутина, тюлем окно, через которое Том мог видеть все, что происходило на улице, но никто снаружи не мог увидеть его самого.       С едой Том расправился неожиданно быстро; он и не знал, что был настолько голоден и измучен. Мальчик наелся столь плотно, что у него даже пропало желание возвращаться за теми пирожными, настоящими шедеврами кондитерского мастерства. Единственным, о чем Том грезил в данный момент, был сон: здоровый послеобеденный сон, за время которого успевает не только перевариться еда, но и отдохнуть мозг, загруженный ежедневными заботами, число которых, по мнению Тома, только возросло. Однако какой смысл возвращаться в комнату, где наверняка сидит Хлоя, такая шумная и навязчивая, беспардонная и совершенно несерьезная… в комнату, где Том все равно не сможет поспать по одной единственной причине, имя которой «Хлоя»…       Идеальным местом для сна, да и вообще счастливой жизни, для Тома всегда являлся дом Шота. С его въевшимся в каждую поверхность запахом старинных книг — пожелтевших от времени страниц. С зашторенными окнами, благодаря чему даже в самую сильную жару в том доме сохранялась благодатная прохлада. С его умиротворяющей тишиной и тихим тиканьем деревянных настенных часов.       Но иногда приходится довольствоваться малым.       За те десять, а может, и пятнадцать минут, пока Том ел, ни одна живая душа не заглянула за заграждение из фикусов. Вероятно, сюда вообще никто и не придет, пока столовая не закроется и ее работникам не нужно будет протирать столы. Но до этого времени у Тома есть хотя бы часок — а при хорошем стечении обстоятельств, и пара, — чтобы вздремнуть и выкинуть из мыслей черный, белый, Венеру с ее близостью к Плутону, людей, живущих в зеркалах или способных множиться прямо на глазах. Том отодвинул поднос на край стола, опустил голову на сложенные друг на друге руки и закрыл глаза, сладко зевая.

***

      Сперва не было ничего. То самое «ничего», когда сна пока нет, и сознание только дремлет. Так бывает, когда пытаешься доспать последние десять минут из отведенного тебе времени. Иногда может дернуться нога или вообще все тело, словно ты оступаешься и падаешь в неглубокую яму. Ты вздрагиваешь, сердце останавливается всего на миг, нарушая свой прежде ровный ритм, но тут же вспоминает, как правильно нужно биться, и ничто больше не тревожит тебя.       Эхом из ниоткуда до Тома начал долетать какой-то звук. Сперва даже не было звука. Была лишь звуковая волна, которую Том мог ощутить никак не ушами — всем телом, как летучая мышь улавливает вибрации в воздухе. Долетая до Тома все быстрее и быстрее, этот сигнал увеличивал амплитуду, и вот уже его прикосновение ощущалось всем нутром, вызывая подобие несуществующей во сне боли.       Но что-то меняется — и теперь появляется звук…       Крик.       Детский плач, повторяющийся снова и снова.       Чем сильнее Том вслушивался в этот голос, тем увереннее соглашался с тем, что раньше он уже слышал его. Не во сне, а наяву. Но где? И когда?..       В этом пропитанном отчаянием детском крике все явственнее проявлялись слова — мольба о помощи, обращенная ни к кому и ко всем одновременно. Том не мог наверняка сказать, какие именно то были слова, он даже не был уверен, что плачущий ребенок вообще что-то говорит, но каким-то удивительным образом он слышал больше, чем было в этом плаче. Он точно знал, что что-то случилось с родителями бедного дитя, что оно напугано, в растерянности, совершенно не знает, что делать — да и что он, ребенок, может вообще сделать?.. Он брошен. Единственный человек, который смог бы ему помочь, куда-то исчез, и теперь этот ребенок остался в одиночестве в жуткой западне…       Но откуда Том мог все это знать? Находясь в кромешной темноте, он задавался этим вопросом, пока детский плач без остановки терзал его сознание сочувствием и тревогой. Что за ужасный сон…       Впереди зажегся неяркий огонек, и Том, надеясь, что хотя бы там не будет этого пронзительного крика, вырвался из тьмы!       Он был один в окружении безмолвного хвойного леса. Тяжелое небо едва удерживали мощные стволы елей, корни которых огромными змеями торчали из-под голой земли, усыпанной коричневой отсыревшей хвоей и нетронутыми никаким зверьем шишками.       Ветер подул за воротник, и Том поежился. «Странно: мне казалось, во сне не должно быть холодно или горячо…»       Куда же ему идти? Куда ни глянь — деревья, деревья, деревья — на многие-многие мили. Он бы мог и постоять здесь, пока не проснулся, но вокруг было неестественно тихо, и эта могильная тишина не могла не пугать. К тому же, он ведь неспроста оказался здесь, именно в этом лесу, не где-либо еще. Выходит, это его подсознание пытается что-то до него донести… Или же нет?..       «Если все равно, куда хочешь попасть, то и все равно, куда будешь идти», — решил Том, двигаясь с места. Он спустился с холма, обошел несколько поваленных елей, взобрался на очередной холм. Все вокруг было настолько однотипно, что сбиться с пути можно было, и не меняя курс. Но Том не мог потеряться — он с самого начала не знал, где он.       Уокер не ведал, сколько уже бредет: время тут было слишком растянуто, даже для сна. Но ноги начинали ныть, постепенно переставая слушаться: Том уже несколько раз споткнулся и разок зачерпнул хвою в ботинок. Пришлось усесться на ближайший прогнивший пень и вытряхнуть иголки, больно воткнувшиеся через носок прямо в подошву. «Что это за лес такой?» — думал Том. За всю свою жизнь он был в лесу всего один раз, со школьной экскурсией, и четко запомнил, что лес, так же как и город, полон жизни. Но здесь не было ни птиц, ни животных, даже муравьи покинули эти места. Ни грибов, ни мелких растений. Ни мха. Только эти высокие, словно вытянутые до самого небосклона ели, давно уже потерявшие все жизненные соки. Земля под сырой осыпавшейся хвоей была абсолютно сухая, будто дождь не проливался целую вечность. Точно эти деревья и их давно опавшие иглы впитывали в себя всю влагу, какую только могли найти, жадно и до самой последней капли.       — Эй! — осмелился своим криком потревожить тишину Том.       Эхо разлетелось по всему лесу, пробудив один на всю округу звук — детский плач. Как ветер или ураган, он налетел на Тома, принявшись полосовать его голову изнутри страшной болью. Свалившись с пня, мальчик кричал, тщетно зажимая уши. Он плотно закрыл глаза, но темноту опущенных век рассеяли два ярчайших огонька, приближающихся так быстро. Всего мгновение — и они столкнутся с Томом! Тело прошибла болезненная судорога — мозг не смог осилить этот свет, голова раскалывалась от нескончаемых мук. Том дернулся, и поднос упал со стола на пол, стакан и тарелки со звоном разбились. Недолго продлилась тишина: вскоре столовую снова наполнили шум разговоров, шарканье и мелодичный звон посуды.       Том сел, оторвав голову от стола. Его лоб был покрыт крупными каплями пота, ноги болели, как и голова. Сердце, словно шальное, стучалось о грудную клетку, отказываясь приводить свой ритм в норму. Побледневшие руки тряслись — Том едва смог поднять поднос и вернуть его на стол. Он попытался встать, но ноги были холодны и тоже дрожали. Что-то острое глубоко кольнуло кожу; Том положил левую ногу на соседний стул и осторожно стянул ботинок. Носок проткнула еловая иголка.