Поколения комет: Рик Март

      Нет, Том не переместился в пространстве таинственным образом. Пока он был без сознания, Годзер еще какое-то время пел себе дифирамбы, стоя над его телом, но потом все же соизволил связаться с лазаретом. За не сумевшим осилить испытательный коридор учеником явилось двое одинаковых на лик медбратьев, положили его на носилки и вынесли из корпуса через толпу зевак, многим в назидание, а кому и на потеху.       Когда Том разлепил тяжелые веки, то увидел хлопочущую возле него мисс Анн Келли, причем даже не одну, а сразу двух. Первая с тихим мурлыканьем раскладывала продолговатые пилюли в пластиковые стаканчики, стоящие на передвижном столике перед ней, вторая заботливо промокала влажной губкой лоб Уокера. Где-то за ширмой возилась третья копия доктора Келли, ежеминутно вздыхая и охая.       В большие, до самого пола, аркообразные окна заливался яркий дневной свет, так что и чистейший белый пол, и постельное белье, благоухающее мятной свежестью, были прогреты солнечными лучами. Первая мысль Тома после пробуждения была о том, что ни разу на его памяти в дом номер сорок три не проникал такой теплый, живительный свет. В воздухе витало множество самых разных запахов: хлорки, какой-то едкой микстуры, медицинского спирта и, как ни странно, малинового пирога.       Заметив, что больной пришел в себя, мисс Анн Келли — та, что сидела возле него — посветлела и убрала губку в маленькую катку, стоящую на тумбочке прямо возле пузатенькой вазы с какими-то невиданными ярко-оранжевыми цветами, если долго смотреть на которые, резко начинали болеть и слезиться глаза. Доктор Келли, раскладывающая таблетки, улыбнулась Тому, оставила на тумбочке возле его койки стаканчик с двумя красными таблетками и ушла за ширму к другому своему двойнику.       — Как себя чувствуешь? — заботливо поинтересовалась единственная оставшаяся подле Тома мисс Анн Келли.       — Голова раскалывается… — Том с диким стоном сел. — Как и все остальное…       — Понимаю. Не все могут безупречно пройти заведенное в нашей школе распределение. Помимо тебя тут много еще кто оказался. — Она махнула рукой в сторону ширмы, за которой, оказывается, прятался длинный ряд точно таких же белых ширм, где творили чудеса медицины тени доктора Келли.       — Что значит «безупречно пройти»? — печально усмехнулся Уокер, отворачиваясь от кислотных цветов: видеть их даже краем глаза было мучительной пыткой. — Я ничего не прошел. Все остальные хотя бы одну свою силу, наверное, показали, а я… позорище…       — Вообще-то, — слегка смутилась доктор Келли, — учитель Годзер получил серьезнейший выговор за то, как именно было составлено распределительное испытание для новых учеников. Он посчитал, что близ смертельной опасности вам всем будет легче раскрыть свои таланты, но не подумал о том, что настоящая смертельная опасность может довести кого-нибудь до могилы…       — Боже, кто-то умер?!       — Нет-нет! Слава Богу… Но многие были серьезно травмированы. Особенно лезвиями, — прошептала она, боясь поднять болезненную тему больного за ближайшей ширмой. — И ты попал к нам не первый. Сразу после прохождения испытания сюда принесли старшеклассницу Катрин Силен. Она упала в обморок в ту же минуту, как прозвучала сирена — знак о завершении испытания. Бедняжка переутомилась. А следом за ней пришел юноша, Адам Кроксфи. Он не чувствовал руку после того, как ее чуть не оторвали смыкающиеся стены. Потом была целая толпа тех, кто пострадал от лезвий, несколько человек чуть не утонули, когда упали в воду… Главная проблема испытаний мистера Годзера заключалась в том, что они имитировали реальную угрозу для жизни, но не были направлены на проверку каких-то особенных талантов, а я ведь ему говорила! Они проверяли способность к мгновенному восстановлению ран, сверхскорости передвижения, нечеловеческой силе, полетам, телепортации и ряду других достаточно распространенных способностей, но, во-первых, среди поступивших полным полно детей, имеющих совершенно другие способности, а во-вторых, все эти дети еще не научились как следует управлять своими силами, так что само распределение было составлено неверно.       — Но я-то должен уметь перемещаться…       Мисс Анн Келли поняла, что сказала лишнее, и мягко похлопала себя по напомаженным губам.       — Не переживай. Это ведь всего лишь распределение.       — Да, из-за непрохождения которого выгоняют из школы.       — Кто такую глупость сказал? — откровенно удивилась мисс Келли.       — Годзер.       — «Мистер Годзер», — сурово поправила его врач. — Или «учитель Годзер». И, думаю, он просто хотел вас всех верно настроить.       — Ничего себе, настроил!..       — Извините, мистер Уокер, но я не намерена обсуждать коллег с учеником.       Она встала и вышла из больничной палаты, оскорбленная нападками на Годзера до глубины души.       Из-за ширмы показалась другая мисс Анн Келли:       — Выпей таблетки, тебе сразу станет лучше, — и снова скрылась.       Том взял в руки стаканчик и недоверчиво посмотрел на алые пилюли, которые, кажется, время от времени тихонечко подпрыгивали на месте, будто были готовы вот-вот взорваться.       — А от чего или для чего они? — крикнул за ширму Том.       — Меньше вопросов — больше таблеток! — пропела школьный врач. — Проглоти и запей!       Делать было нечего. Том выложил таблетки на покрывало, налил в стаканчик воды из графина и бросил обе таблетки в рот, но не успел он их запить, как обе пилюли действительно взорвались. Зашипев, они разлетелись на маленькие кусочки, которые также начали пениться на языке. Том сразу опрокинул полный стаканчик воды, а потом запил и водой из графина. Каким-то немыслимым чудом ему удалось смыть все до единого кусочки взрывающихся таблеток, но теперь в его животе творились немыслимые вещи.       — Что Вы мне дали?.. — захрипел Том, сгибаясь пополам.       — Обезболивающее средство, повышающее способность организма к восстановлению.       По правде говоря, как только взрыв-таблетки оказались во рту мальчика, он и думать забыл про боль во всем теле: то, что происходило на его языке, а теперь взрывалось, пенилось и снова взрывалось в желудке, волновало его куда больше, чем усталость и боль. Но дело было даже не в этом. Таблетки действительно помогли. Бомбежка в животе оборвалась через минуту, и к этому времени у Тома ничегошеньки уже не болело, а по венам растекалось тонизирующее тепло. Ему казалось, что он и выспался, и наелся, и прекрасно отдохнул душой. Его тело словно перезарядилось, открыв в себе новый источник энергии.       Очень скоро всем пострадавшим от годзеровского коридора принесли еду: овсяную кашу или — на выбор — куриный бульон, кусок рыбного пирога или малинового, аромат которого Том уловил, находясь еще в полубессознательном состоянии. Действие взрыв-таблеток еще не прошло, и хотя есть Тому по-прежнему уже не хотелось, он все же принялся за малиновый пирог, категорично отказавшись от первого. Жизнь казалась прекрасной!       После обеда Тому принесли его одежду и комплект абсолютно новой школьной формы. В прозрачном пакете с пометкой «лето-осень» лежали две пары темно-синих брюк, из легкой тонкой ткани и из другого материала, потолще да потяжелее. Там же были точно такие же два пиджака, на нагрудном кармане каждого из которых, слева, сияла нашивка-герб этой школы: огненная комета с хвостом из золотых нитей, несущаяся мимо серебряных звезд к большой коричневой сопке. Внутри пиджаков лежало по одному светло-синему галстуку в тонкую косую серебряную полоску. В пакете поменьше, который был вложен внутрь первого, Том нашел идеально отглаженные белые сорочки, но уже с черно-белым вариантом нашивки-герба, который тоже смотрелся весьма впечатляюще.       Та мисс Келли, которая закончила разносить одежду всем готовым к выписке, сказала Тому, что надевать форму в свободное время вовсе не обязательно, тем более, что занятия пока еще не начались и неизвестно, когда начнутся, из-за нахождения более пятидесяти процентов всех учеников в лазарете.       Том надел свою старую одежду, выстиранную и высушенную, и с пакетом под мышкой покинул медицинский корпус. Слева пускал тень на душу корпус испытаний, и Уокер поспешил скорее уйти от этого здания прочь. Он шел вперед до тех пор, пока за очередным гигантским срубом не оказался дикий лес, виднеющийся из-за мощного деревянного забора в пять метров высотой. Лишь тут до Тома дошло, что он ничего не знает про эту школу: ни где есть, ни где спать, ни где, элементарно, справлять нужду. Очевидно, что люди, заведующие этим закрытым интернатом, не могли не посветить в эти бытовые тайны своих учеников, и Том, так как находился полдня в лазарете, просто-напросто пропустил это содержательное обращение и теперь не знал, что ему делать и с чего начать.       На доме у забора громко качнулась деревянная табличка, гласившая, что здесь располагается преподавательский корпус. «Знак Судьбы, не меньше!» — воодушевленно решил Том, браво поднимаясь по короткой лесенке и заходя внутрь.       Преподавательский корпус ничем не отличался от обычного офисного коридора с множеством дверей. Металлические таблички возле этих самых дверей утверждали, что у каждого преподавателя был тут свой личный кабинет, не считая мисс Анн Келли, в распоряжение которой попал аж целый медицинский корпус. Противоположная стена этого коридора была утыкана стеклопакетами, и на каждом подоконнике ютился поеденный кем-то с краев худосочный фикус.       Решив не ходить далеко — вдруг ему помогут в самой первой двери — Том подошел к табличке с выгравированной на ней короткой фамилией «Флюп». Мальчик приоткрыл дверь, учтиво спросив разрешения войти, но никто ему не ответил, а стоило заглянуть в кабинет, так в ответ на него уставился тот самый кислый мужчина с перрона на лесной станции. Мистер Флюп был все в тех же ярчайших и опасных для зрения красках, вредных пуще любого кислотно-оранжевого цветка из лазарета. Он заторможено мигал усталыми глазами и выглядел как человек, осознавший, что принимает неработающие антидепрессанты, за которые вдобавок не сможет вернуть потраченные деньги.       — Извините… можно войти? — учтиво повторил Том.       — А нужно ли? — меланхолично ответил вопросом на вопрос мистер Флюп.       — Нужно: я хотел бы узнать…       — Кому нужно?       — Мне!       — Тогда какое мне до этого дело? — произнес невероятно правильную фразу мистер Флюп.       — Действительно, — с раздражением согласился Том, закрывая к нему дверь.       Как и при первой встрече, мистер Флюп произвел впечатление гусеницы из «Алисы в Стране Чудес»: такой же заторможенный, непроницаемый и монотонный. Мда, напрасно Том надеялся, что тот ему поможет… Но надежда, как известно, умирает последней, так что в Уокере еще теплилась вера в то, что во втором, ну, или на худой конец в третьем кабинете ему дадут ответы на все интересующие его в данный момент вопросы. Однако все оказалось совершенно не так!       Второй кабинет принадлежал кому-то с фамилией Протьер, и не нужно было стоять к этой двери вплотную, чтобы почуять насыщенные винные пары, просачивающиеся из учительского кабинета наружу. Хозяином третьего кабинета оказался Годзер, так что и его Том прошел, не коснувшись дверной ручки, быстро и нацелено на следующего преподавателя. Которым оказалась миссис Шэлл — невзрачная дама, в халате и ушастых тапках, с питательной маской на лице и вся в бигудях. Потревожить женщину в таком состоянии своими вопросами Том не решился. Он быстро захлопнул дверь, чуть не прищемив себя ею же, как будто случайно заглянул в женскую переодевалку. Что, в принципе, было отчасти правдой, потому что в преподавательском комплексе учителя не только имели кабинеты, но и личные комнаты, отсюда и «разобранный» вид миссис Шэлл.       Дверь пятого кабинета распахнулась с такой силой, что врезала Тому по лбу (появившаяся в тот же миг шишка создавала впечатление, что из черепа сквозь кожу Тома на свободу пробивается одинокий рог), — дверь кабинета, принадлежавшего человеку с достаточно сложной для англоязычного человека фамилией Цверкерберг и с не менее сложным характером. В коридор выбежал мужчина с растрепанными вьющимися каштановыми волосами и короткой козлиной бородкой. Круглые очки почти слетели с его вспотевшего носа, но, не замечая этого, он, словно сэр Белый Кролик из вездесущей «Алисы», несся к выходу и тараторил:       — Я опаздываю… как же я опаздываю… — Для полного сходства с ушастым персонажем ему не хватало только восклицания «Ах ушки-усики мои!» да веера, ведь на нем уже была жилетка и пара белых перчаток, а на уровне колена болтались на цепочке серебряные карманные часы, выпавшие из кармана.       Тому пришлось попятиться к окну, чтобы его ненароком не сшибли с ног, и локтем он чуть не свернул куцей фикус, из горшка которого на девственно белый подоконник просыпалась влажная земля. Мистер Цверкерберг скрылся за ближайшим поворотом, словно его и не было. Том в растерянности глянул в конец коридора. Там на фоне прочих обыкновенных белых дверей выделялся совсем другой вход в кабинет, нежели все прочие: двойные деревянные двери с золотыми узорами, ручками и петлями. На табличках значилось:

Христоф Ван Хольт Директор

      Том постучал в дверь три раза. В ответ ему была тишина. Решив, что, может быть, хозяин этого кабинета мог просто не услышать стука, Том постучал еще трижды, уже гораздо громче, но и тут ему никто не ответил. Зато замок, спрятанный где-то в дереве, издал звучный щелчок, и правая дверь отворилась сама собой. Том воспринял это как приглашение. Извинившись неизвестно перед кем за свое вторжение, он вошел.       Этот кабинет был воистину поразителен! Складывалось впечатление, что двойные деревянные двери вели не в комнату, а в пещеру, искусно превращенную в прекрасное человеческое жилище. Стены и потолок были сделаны из дикого камня; пол из деревянных досок окружал мощные стволы многолетних дубов и небольшие каменные горки, из середины которых били фонтанчики ключевой воды. Под ногами Тома шуршали опавшие листья, хрустели разгрызенные кем-то желуди. В углах этого неровного грота стояли высоченные книжные шкафы, из полок которых прорастали молодые побеги. Под самым большим дубом располагался резной письменный стол, на изогнутых ножках которого были вырезаны головы различных птиц и животных. У стола разместились мягкие зеленые кресла, к их ножкам и поручням цеплялся виноград со спелыми соблазнительными гроздями. На столе лежали вразброс бумаги, раскрытые книги, на дальнем краю покачивалась от легкого сквозняка скрученная в трубочку карта.       С другой стороны векового дерева Том наткнулся на очень реалистичную деревянную статую неизвестного ему человека, выполненную в натуральную величину. Этот мужчина средних лет напомнил Тому льва из книги про жителей саванны — благодаря гриве пышных волос. Мужчина был изображен в строгом костюме, с галстуком и запонками, мастер вырезал даже пряжки на его тупоносых ботинках, чему Том от всей души подивился.       Что-то стукнуло с той стороны дерева, и Уокер побежал к столу.       — Всего лишь желудь… — разочарованно вздохнул Том.       — Это не просто желудь, — раздался глубокий низкий голос, так похожий на сытый львиный рокот.       Из-за дерева вышел человек — точь-в-точь деревянная статуя, только в цвете. Его костюм окрасился в насыщенный темно-малиновый цвет, галстук — в официальный темно-синий — цвет этой школы, а на пряжках и запонках появилась позолота; волосы были покрыты редким серебром; в уголках глаз виднелись неглубокие морщины.       Он молча прошел к своему письменному столу, сел и указал рукой на кресло напротив.       — Спасибо… — пробормотал Том, садясь.       Христоф Ван Хольт тепло ему улыбнулся, в светло-карих глазах сверкнули игривые искры.       — Том Уокер, я полагаю? — весело спросил он.       Том кивнул.       — Простите, что вот так ворвался в Ваш кабинет…       — Почему же сразу «ворвался»? Ты ведь шесть раз постучал, извинился.       — Так Вы слышали? Почему тогда не ответили?       — Хотел узнать, что ты будешь делать, оставшись в моем кабинете один. Итак, — он деловито сцепил руки в замок, положив их поверх какого-то рукописного труда, — чем я могу тебе помочь?       Перестав думать об окружающем его великолепии, Том вспомнил, зачем вообще сюда пришел.       — Я ничего не знаю об этой школе.       — Как и все, — как бы между прочим заметил Ван Хольт.       — Нет, Вы не совсем меня поняли. Дело в том, что я НИЧЕГО не знаю об этом месте. Я лежал в лазарете и… я не знаю, где буду жить, есть, учиться и куда мне податься прямо сейчас. Как не имею ни малейшего понятия и о том, сколько по времени буду здесь находиться, что будет со мной потом — что вообще дает эта школа? Мой хороший знакомый Шот Прэвек…       — А-а, отец Прэвек, — кивнул директор. — Он не рассказал тебе, не дал ответы на все твои вопросы?       — Нет. Не было подходящего момента, наверное…       — Понимаю: я ознакомлен, при каких обстоятельствах вы вдвоем добирались досюда, — понимающе кивнул Ван Хольт, скользя взглядом по листве небольшого широколиственного деревца, растущего за спиной Тома. Ветви его зашуршали, и на стол шмыгнул маленький рыжий зверек — бельчонок с необычайно пышным хвостом. Он перебежал стол по книгам, запрыгнул на руку Ван Хольта и уже по ней вскарабкался на его плечо, где и уселся, внимательно глядя на Тома крупными черными бусинами. Директор поднял с письменного стола один из десятка упавших сюда желудей и подал его зверьку. — Это Сквир, — представил он грызуна, — не обращай на него внимания. Итак, твои вопросы… — напомнил сам себе тему беседы Ван Хольт, погладив кончиком пальца занятого бельчонка по белоснежной грудке. — Об этой школе я знаю почти все.       — Почти?       — Я ведь всего лишь директор и создатель этого заведения, — с улыбкой отозвался Ван Хольт. — Ученикам дан шанс узнать это место и его окрестности куда больше любого преподавателя. Школа только-только открылась, она словно ребенок, и что будет собой представлять в будущем, станет видно лишь потом. А пока… Понимаешь ли, данное заведение для всех остальных — школа-интернат, в которой учатся одаренные в пределах нормы дети. Тут полным полно внеклассных занятий: спортивное ориентирование, плавание, скалолазание и прочее, но на самом деле это замаскированные занятия для одаренных сверх всякой нормы детей, как ты и другие ребята. По окончанию этой школы вам всем будет дан аттестат, но вписаны в него будут далеко не все занятия, а лишь те, что приемлемы обществом. Я имею в виду обычные науки: родной язык, иностранные языки — по желанию, математика, литература, история, география, биология, физика и химия. Эти предметы тут преподаются вскользь, но не хоть бы как, — сурово погрозил пальцем Ван Хольт. — Мы будем следить, чтобы каждый ученик имел запас знаний по всем этим наукам достаточный и равный знаниям детей из обычных школ. Если по окончанию последнего года изучения этих предметов кто-то их не сдает, то в его программу на будущий год опять закрадываются «западающие» уроки.       — Понятно, — со вздохом кивнул Том, отрываясь взглядом от бельчонка Сквира, заканчивающего трапезу.       — Тебя мучает какой-то вопрос? — догадался Ван Хольт.       — Да, но я не знаю, как правильно нужно его задать…       — Задай так, как легче тебе.       — Хорошо. Тогда ответьте… для чего все это?       — Обучение?       — Да. Как я понимаю, все мы обучаемся здесь до своего восемнадцатилетия, заканчиваем учебный год и… возвращаемся в привычный мир? К людям, которые всегда будут нас бояться и презирать, так? Тогда какой смысл в этом обучении? — начал от волнения захлебываться словами Том. — Ведь обычное обучение в школе и в высших учебных заведениях направлено на то, чтобы подготовить людей к работе, обучить их, заправить знаниями, необходимыми для их профессиональной деятельности. Но тогда… к чему нас готовит обучение в этой школе?.. Кроме, конечно же, сдерживания своих сил.       — А ты считаешь, что умение сдерживать себя не важно? — с горячей улыбкой произнес Ван Хольт.       — Нет, это имеет значение и для нас, и для окружающих нас людей, чтобы никто не пострадал, но… я не вижу смысла… жить столько лет в этой сказке, где тебя не хотят сдать в дурдом, где к тебе относятся как к нормальному человеку, понимают тебя и поддерживают в каком-то смысле… А потом вернуться к тому, с чего начинал…       Директор встал, под подошвами его ботинок захрустели желуди. Он подошел к соседнему дереву, и Сквир перемахнул на его ветку, исчезая в мешанине зеленой, красной и желтой листвы.       — Могу смело тебя заверить, Том, что никто и слова не скажет против, если ты захочешь остаться здесь после завершения своего обучения. Нам всегда нужны преподаватели, а также другие работники. Кто-то улетает из гнезда, чтобы найти что-то другое, что-то новое, а кто-то остается и становится опорой не только этого самого гнезда, но и всего дерева. Подумай об этом.       Фраза «подумай об этом» прозвучала для Тома как конец разговора. Мальчик попрощался и вышел вон, и, только уже стоя на ступенях у учительского корпуса, он вспомнил, что так и не узнал, где он будет жить и куда ему сейчас нужно идти. Возвращаться к Ван Хольту после такой явной, как Тому показалось, точки было стыдно, нагло и просто неуместно. Посему у юного Уокера оставался только один выход: искать других учеников, идти за ними и надеяться на чудо — что они все-таки выведут его к какому-нибудь жилому корпусу, а там уже Том сможет разобраться, туда он попал или нет.       Но обстоятельства были будто против него. За то короткое время, которое Том провел в преподавательском корпусе, изменилось все: от людей до погоды. Ученики, ранее сновавшие туда-сюда между корпусами, словно растворились, и снаружи теперь никого не было. Солнце скрылось за массивными тучами, поднялся ветер, срывающий мелкую зеленую листву, подхватывающий ее и уносящий в неизведанные дали. Деревья угрюмо шумели, воздух был пропитан предстоящей бурей, о чем твердило и покрывшееся свинцом небо.       Погода стала для Тома последней каплей. Эта школа будто отторгала его, каждым дуновением ветра, каждым шелестом листьев говоря, что ему тут не место. Уокеру хотелось сесть на ступени, перестать что-то или кого-то искать и начать ждать, когда кто-нибудь сам его найдет, пусть даже придется замерзнуть и промокнуть под проливным дождем. Мысленно он попытался побороть неожиданный порыв мазохизма, но это дело оказалось гораздо более сложным, чем можно было бы представить. В конце концов, все усилия Тома были потрачены зря, а отчаяние осело в горле малоприятным комком.       Где-то над самой головой прогремел гром, и на землю посыпались стрелы дождя, от которого Тома спас бы козырек преподавательского корпуса, если бы не ветер, ухитряющийся донести капли на ступени и плюнуть ими Уокеру в лицо. От такой мысли Тому стало еще более мерзко. Сейчас его родная улица с сорок третьим домом выглядела куда привлекательнее этой школы из-за яркого солнечного света и сочной салатной травы. О самом доме мальчик старался в этот момент не думать: вряд ли воспоминания о бесчувственных родителях и бесцветных комнатах, пропитанных отчуждением и жестокостью, подняли бы ему настроение.       Сквозь шум дождя до Тома доносился звук, и чем больше мальчик прислушивался, тем больше различал за грохотом воды человеческий голос. Высокий, тонкий. Принадлежавший девочке?.. Кажется, кричал ребенок…       — Том! — прозвучало намного отчетливее. Это был уже совсем другой голос: голос взрослого человека, мужчины.       Том обернулся: через прикрытую пышными кустами акации дыру в заборе пролез Шот и побежал к преподавательскому корпусу, прикрывая голову синей папкой. Он перешагнул через три ступеньки и рухнул на деревянный пол рядом с Томом, безрезультатно пытаясь отжать на себе черное одеяние священника.       — Тебе идет, — сказал Том, отмечая про себя, что он впервые видит Шот в одежде, предписанной ему его профессией.       — Спасибо. Чувствую себя в ней комфортнее.       — Ты ничего не слышал сейчас?       — В смысле?..       — Кто-нибудь кричал? В лесу.       — Да вроде нет… — на секунду задумался Шот. — Там некому кричать — все здесь. А что ты здесь делаешь?       — Жду, когда кончится дождь, — уныло ответил Том, упираясь виском в покрытые каплями лакированные перила.       — Это-то я понял, но что ты делаешь именно здесь? Преподавательский корпус находится на самом краю школы, а жилой корпус — в противоположной стороне. Как ты сюда вообще попал?       — Из лазарета.       — А там-то ты что забыл? — удивился Прэвек.       — Да ничего, просто провалил вступительное или распределительное испытание и попал в лазарет. А оттуда уже дошел сюда, познакомился с рядом преподавателей, а также с директором и его белкой. Неплохо для первого дня, а?       — Это точно. Как себя чувствуешь? — бегло осмотрел Тома Шот. — Ничего не болит?       — Нет, только мешает непонимание того, что я вообще делаю в этом месте.       — Не понял?.. — еще больше посуровел Шот.       — А что тут непонятного? Я считаю, что мне тут не место. С чего ты взял, что мне нужно здесь учиться? Может, я наврал тебе про то, как переместился домой, может, я все выдумал и про родителей, и про психбольницу — что, если мне просто захотелось привлечь к себе внимание, и на самом деле я ничего этакого не умею? Или медленно схожу с ума, и только из-за этого я думаю, что взял — да телепортировался!..       В ответ Шот лишь рассмеялся, поглаживая папку и поднимаясь.       — Уверяю тебя, ты попал на свое место, — просто сказал он.       — И все? Ничего больше не добавишь, никак не будешь доказывать, что ты прав?       — Я бы с удовольствием все тебе рассказал и разложил в твоей голове по полочкам, но пока не могу это сделать. Мне очень сильно не нравится, что ты сопротивляешься этой школе, потому что именно она и станет для тебя настоящим домом, как и для всех, кто вот-вот начнет здесь учиться. И работать! — задорно подмигнул Шот и протянул Тому свободную руку. — Вставай, я покажу тебе жилой корпус. Ждать окончания дождя нельзя: мы уже мокрые, так нас точно продует… И, будь добр, запомни дорогу, дабы потом не сидеть тут опять. Не хотелось бы, чтобы лазарет стал твоим вторым домом. Ну!       Том ухватился на теплую руку священника и встал на ноги, прихватив пакет со школьной формой. Под проливным дождем он и Шот короткими перебежками от одного крыльца с навесом до другого все же добрались до двух стоящих рядом друг с другом срубов, между которыми под широким деревянным навесом затесалось нечто вроде зоны отдыха с садовыми качелями, плетеными креслами и столиками. Прямо у ступеней перед деревянным настилом со скамьями-качелями стоял синий металлический указатель. Стрелки утверждали, что в левом здании располагается мужское общежитие, а в правом — женское. Двери двух домов смотрели друг на друга, выходя на настил, под крышей которого и спрятались от разыгравшегося не на шутку ливня Том и Шот, уже мокрые насквозь.       — Ну, вот мы и пришли, жилой комплекс! — представил необычную, но привлекательную на вид конструкцию Шот. — Девушка запрещено посещать мужское общежитие, юношам — соответственно, женское. Зона отдыха общая.       — Ясно. А как мне узнать, в какой комнате я буду жить? — воодушевленно спросил Том. Его настроение заметно улучшилось, стоило ему получить ответ на свой главный вопрос: «Где располагается жилой комплекс?» Для полного счастья осталось только узнать, где находится все остальное.       — Спросишь у смотрителя, он будет сидеть за столом при входе.       — Спасибо.       Шот похлопал Тома по плечу, но жест этот вышел не ободряющим, а слегка неловким.       — Тебе уже лучше? Дашь этой школе шанс?       Том несколько раз кивнул, состроив довольную ухмылку. Он не знал, купился Шот или нет, но священник снова хлопнул мальчика по плечу и ушел в дождь, обратно к преподавательскому корпусу.       Стало еще холоднее, вдобавок Том весь промок, так что, не мешкая, он сразу же дернул дверную ручку мужского общежития и прошел в теплый и уютный холл. Это было первое здание в этой школе, выглядящее изнутри так же, как и снаружи. На бревенчатых стенах висели картины лесных пейзажей (будто вокруг школы было мало лесов), под окнами стояли мягкие диваны, на дутые спинки и сидения которых падали тени бегущих по стеклу дождевых капель. Мягко трещал горящий камин, облизывая пламенем чуть влажный хворост, изредка давясь им и выпуская с шипением струйки черного дыма. Только слушая шепот огня, Том согрелся и перестал дрожать.       Справа тихо кашлянули, и Том повернулся, ожидающий увидеть смотрителя. Что-что, а это он никак не предполагал увидеть!       Ближе к углу, между вешалкой и камином, висело длинное, до пола, зеркало, придвинутое к стене светлым письменным столом. В зеркале сидела деловитая женщина средних лет, разодетая в кружевное, наподобие старинной ночнушки, сиреневое платье, состоящее целиком и полностью из рюшек и оборок. Темные прямые волосы ее были подобраны в тугой узел на затылке, а на заостренном носу покачивались продолговатые очки с практически невидимыми стеклышками. Дама в сиреневом внимательно посмотрела на Тома, оторвавшись от письменной машинки, отображающейся только в зеркале, и громко произнесла:       — Еще один новичок…       Прозвучало это с такой желчью, что Том даже немного ей посочувствовал: если этой особе так не нравятся школьники, значит, по их вине она пережила слишком многое.       — Нужен ключ? — сухо спросила она.       — Да.       — Имя и фамилия?       — Том Уокер.       Женщина из зеркала зашелестела бумажками, окопавшись в них с головой. Пока Том ждал, с него накапало воды на целую лужу, благо ковер все впитал.       — «Том Уокер», — наконец нашла она. — «Комната 216». Вот ключ.       Она протянула Тому руку с зажатым между пальцев серебряным ключом с яркими синими цифрами «216» на пластмассовом ярлычке. Том подошел ближе к столу и опасливо сунул руку к зеркалу. По его стеклу разошлась рябь, как на потревоженной глади озера, и вполне материальная рука смотрительницы отдала Тому столь же материальный ключ от его комнаты. Мальчик вытянул ключ из зеркала, сдержано поблагодарил даму и двинулся к длинной покрытой синей ковровой дорожкой лестнице. Сперва ступени вели прямо, потом лестница вильнула направо, и еще раз, и еще; только тогда Том оказался перед начертанными на бревенчатой стене цифрами «1-199», и ему пришлось пройти по лестнице еще столько же, пока на третьем этаже он не увидел «200-399». Не понимая, как небольшой деревянный дом может вмещать в себя такое впечатляющее количество жилых комнат, Том вошел в единственную дверь и оказался в длинном коридоре, выстеленном все той же ковровой дорожкой. И слева, и справа были ряды пронумерованных дверей, где-то впереди коридор разделялся на два рукава и начинал петлять, но к Тому это не имело уже никакого отношения, ведь ему нужна была восьмая дверь по правой стороне. На маленьком медном овальчике прямо над дверным глазком черной краской было вырисовано «216». Том вставил ключ в замочную скважину, но тот долго еще не хотел поддаваться и открывать дверь.       То ли ключ подчинился, то ли замок сдался — дверь все же отворилась, и Том с мокрым пакетом под мышкой вошел в свою новую комнату. Всего здесь было по паре: два платяных шкафа, два шкафа книжных, два письменных стола и два стула, две одноместных кровати, причем одну кто-то уже занял, как и всю правую половину комнаты, зеркальную левой. На полках правого книжного шкафа уже стояли комиксы, некоторые даже не уместились и лежали теперь аккуратной пирамидой на письменном столе вместе с расставленными безделушками, разложенными бумагами, блокнотами и тетрадями. Из приоткрытого правого шкафа выглядывал помятый рукав ярко-оранжевой куртки, а на стуле разместилась знакомая белая меховая шапка.       Сожители посмотрели друг на друга, и Том узнал в мальчишке, сидящем на кровати, Джефри, а Джефри, в свою очередь, узнал в пришедшем того самого надоедливого парня, который так и лип к его подруге. Конечно, мнение Джефри о Томе было до ужаса искривлено, и Уокеру было гораздо легче смотреть на своего нового соседа объективно и без всякой антипатии, которая с его стороны хлынула целым потоком, стоило их глазам встретиться.       — Ты что, здесь будешь жить?! — с предельным отвращением спросил Джефри, вскакивая с кровати.       Том молча поболтал в воздухе ключом с яркой цифрой «216». Джефри вспыхнул от ярости и вылетел вон из комнаты в ту же секунду.       Том пожал плечами. После стольких лет преследований со стороны Сморкела и всей школы поведение этого мальчугана было в глазах Уокера манной небесной. «По крайней мере до тех пор, пока он не пытается меня поджечь или еще чего…» — иронично поддержал себя Том. Много времени на то, чтобы обжить новую комнату, ему не потребовалось. Все его вещи остались в доме номер сорок три, куда вернуться за ними было, есть и будет — до восемнадцатилетия Тома уж точно — самым настоящим самоубийством. Мальчик бы с удовольствием разложил по полкам любимые книги, с которыми ознакомился благодаря доброте Шота, но все они принадлежали Прэвеку и были ему возвращены после прочтения, как и положено. Том открыл сиротливо пустующий платяной шкаф, кинул на его дно пакет с формой и лег на кровать, вдыхая запах свежевыстиранного белья. Это было куда лучше, чем медицинский запах лазарета, но Том все же заскучал по аромату малинового пирога.       «Вот так и новый дом, — со странным, мученическим выражением лица подумал Том, обнимая мягкую подушку. — Посмотрим, что из этого получится…»