мы как актёры погорелого театра

      Наступает среда, а это значит, что Даню ни кафе, ни постановка драмы тревожить не должны, поэтому после занятий он соглашается пойти со Светой в её излюбленное кафе.       Они встречаются у будки охранника и покидают общажное крыло. Света всю дорогу улыбается, просит пофотографироваться вместе, потому что общего фото у них до сих пор нет. Даня даёт уверенный отказ, потому что предпочитает быть только лишь фотографом. Эту роль он играет до самого кафе, фотографируя Турбину, которая то на бортики лезет, то за дерево прячется, выглядывая из-за его широкого и пережившего несколько десятков лет ствола, то просто приближается к объективу и корчит рожицы. Уже у двери кафе в памяти фотоаппарата около тридцати изображений Светланы.       Друзья занимают столик, заказывают пиццу и две чашки кофе, а после Света достаёт из портфеля свой альбом с рисунками. Листает, иногда останавливаясь и вглядываясь в свои наброски и законченные работы. — Смотри, — она показывает одну из страниц. На ней портрет Дани. Кашин тут же вспоминает, как увидел один из холстов в комнате Турбиной, где тоже было изображено его лицо.       Она так часто рисует Кашина? Ну и, думает Даня, жуть. — Нравится? — в ожидании смотрит на своего друга Светлана. — Я тут слишком красивый… — хмурится Данила, оглядывая лист. — Ну, — смущается Турбина, смотря на свой рисунок и старательно приглаживая помявшийся уголок. — Я вижу тебя таким. И вообще, ты не такой уж и урод, как думаешь! — снова широко улыбается, убирая альбом. Данила ничего не отвечает, молча хмурясь и концентрируясь на светофоре за окном. — Светик, Даня! — раздаётся крик за спиной Кашина. Тот разворачивается и видит Зарыковскую, которая вешает куртку на крючок и направляется к столику, занимаемому её приятелями. — Я не считаю себя уродом, — закатывает глаза Данила, повернувшись обратно и, всё-таки, продолжая тему разговора. — Но изобразила ты меня слишком красивым. — Где? — интересуется Дарья, присевшая рядом. Света достаёт альбом снова и сдвигается к окну, молча приглашая сесть ближе. — Вот, я нарисовала его, — вздыхает она, показывая севшей Даше портрет. Уже выглядит не такой весёлой и явно расстроенной словами Дани. — Как мило, — рассматривает рисунок Зарыковская. — Что не так? — Не видишь? Я там красивый. — Ну, значит, Света считает тебя красивым, — улыбается Даша, с прищуром смотря на Светлану, получившую альбом обратно. — Или хочет видеть, — пожимает плечами Кашин. — Такого быть не может, — уверенно отрицает девушка, отбрасывая копну тёмных волос за плечи. — Это же Света!       В это время сама Света краснеет с каждой фразой сего диалога всё гуще и ярче. В итоге она молча встаёт, перелезает через колени Зарыковской и, прежде чем отойти от столика, бормочет: — Я в туалет.       Даша наблюдает за уходящей голубоволосой приятельницей — скорее подругой — и хихикает, после качая головой. — Пепперони и два американо! — слышится со стороны кухни, где на столик раздачи выкладывают заказы. Здесь установлено самообслуживание, так что сидеть в ожидании еды на столе не стоит.       Даня только начинает вставать из-за стола, и за ним повторяет Дарья, которая сразу говорит: — Помогу тебе донести.       Пара направляется к столу раздачи, где Даша берёт пиццу, а Кашин — две кружки, но для начала он кладёт Свете три пакетика сахара на блюдце и одноразовую ложку. — Никогда не задумывался о том, что она влюблена в тебя? — Дашин вопрос звучит спустя минуту молчания, как думает Даня, абсолютно не в тему. — Света? — нервно смеётся он. — Бред, — уверенно ставит точку в диалоге и направляется обратно к столику, сразу задумываясь о том, как забыть этот разговор. — Многие из театра думают, что вы пара, — нагоняет его Зарыковская с разрезанной пиццей в руках. Она настойчиво продолжает углубляться в эту тему, а скривившиеся лицо раздражающегося Дани её никак не останавливает. — Ну, мне стало интересно и я спросила у неё об этом, потому что предпочитаю не верить слухам и всяким теориям… — Думаешь, мне интересен ваш разговор о влюблённости и прочей ненужной мне сейчас фигне? — Данила ставит кружки так, что из них вылетают несколько капель кофе и пачкают белые блюдца и клетчатую скатерть. — Думаю, что да, — сразу отвечает Даша, перестающая улыбаться и теперь изящно хмурящая свои брови. — Я у неё спросила об этом, — продолжает она, переводя взгляд с вздыхающего Дани на дверь туалета. Там Света, оказывается, только покидает очередь и проходит в санузел.       Турбина выходит из аулы вслед за Дарьей, помогая той нести два чемодана одежды и аксессуаров, которые они решили переносить по одному. — Противные врачи и противный Даня… — бурчит модельер, после повышая голос: — Мне надо, чтобы он померил свой незаконченный костюм! — Зарыковская впервые при Свете в таком раздражённом состоянии. Она медленно идёт, хотя стоит поторопиться, потому что её отец сидит в машине и ждёт свою дочь с вещами. Турбина подмечает, что Даша сама по себе сегодня медленная и не особо опрятно выглядящая. Не такая, как раньше. — Мне кажется, что ему стоит отдохнуть от всего этого и хорошо восстановиться… — оправдывает лучшего друга спутница швеи. — У тебя ведь много незаконченных костюмов. Можешь ими заняться на это время, — мягко говорит Света, пытаясь успокоить свою хорошую приятельницу.       Даша в миг расслабляется, смотря на Турбину так, будто и не знала, что та идёт рядом. — Прости, что ору хожу. Я тебя несколько раз уколола вдобавок… — она, вздыхая, измученно смотрит на Светлану и вспоминает, как поранила булавками сегодня эту первокурсницу. И не только её. — Я просто взбешена, потому что у меня сбился режим. Я не могла уснуть и думала о том, что Даня сейчас для меня, можно сказать, закрыт, — раздражённо мычит, сжимая пальцы в кулак. — Ладно, извини, — снова извиняется, опять изменившись в лице, — я реально как сука эгоистичная себя веду. Проект такой сложный, кошмар, — прикладывает пальцы к горячему лбу. — Ничего страшного, — Света как-то понимающе улыбается так, что собеседница не может не растянуть свои губы в дуге в ответ. Даша выпрямляется в спине и прибавляет шаг, внезапно чувствуя прилив энергии. Далее они идут молча. Дарья поднимает свои голубые глаза к потолку, затем опять устремляет взгляд вперёд и тормозит. Последние действие повторяет Турбина, заинтересовано смотря на высокую красавицу. — А вы встречаетесь? — Даша улыбается чуть ли не во все зубы и щурит глаза, наблюдая, как краснеет лицо Светы, голубые волосы которой, кажется, дыбом встали. — Нет! — резко говорит Светлана, хватаясь за краснеющее лицо. Зарыковская своими лисьими глазами оказывает нужный эффект: паникующая Турбина начинает оправдываться и вдаваться в подробности: — Я его не люблю, так, как надо… Даня-то тем более. — Так, как надо? Что? — смеётся с поведения девчушки Дарья, чьё настроение заметно улучшается. Она перестаёт смеяться и издаёт звук умиления, когда видит, что Света стесняется ещё сильнее. — Ну, то есть я люблю его. Но как друга и… родную душу, — пожимает плечами Турбина, вдыхая и пытаясь чуть успокоится, потому что даже шаг не может сделать, дабы выйти на свежий воздух. Стены давят вместе с Зарыковской, подошедшей ближе и подбадривающе положившей кисть руки на чужое плечо. — Я понимаю такую любовь, но, всё-таки, ты, по мнению многих, какой-то Кашинский хвостик. Серьёзно, ты всегда за ним ходишь так, будто он сбежит от тебя и не вернётся, — Даша снова хихикает, вспоминая, как Лейла, примеряющая своё платье, недоумевала насчёт Светы, явно унижающей себя рядом с Данилой.       Турбина смотрит прямо в глаза, а Даша спустя пять секунд молчаливых гляделок медленно убирает свою кисть, опуская её вдоль предплечья Светы и касаясь его кончиками пальцев, заставляя ту вздрогнуть. Дарья с поднятыми в удивлении бровями топает и выдаёт эмоционально: — Только не говори, что я, блин, права! — снова хихикает, но уже нервно. Думает, что, наверное, новоиспечённой подруге надо посоветовать записаться к психологу. — Я правда боюсь его потерять. Очень сильно боюсь, — признаётся Светлана, отворачиваясь и складывая руки под грудью. Вжимает голову в плечи и хмурится, обижаясь на саму себя за внезапно проснувшуюся откровенность. — Просто в школьные времена я была в небольшой компании. Меня всегда сопровождали два чудесных человека, которых я любила безумно и думала, что наша дружба точно на века. До этого я, по сути, переставала верить в настоящую долгую дружбу, потому что ранее был печальный опыт. В общем, два года было всё прекрасно, — её руки опускаются. Света со вздохом смотрит в потолок. — Прогулки, шутки, ночёвки… Потом в десятом классе появилась новенькая. Вся такая очаровательная, солнечная, притягательная. Я моргнуть не успела, как её стали приглашать на наши посиделки в пиццерии, которые устраивались только нами и только для нас каждую вторую пятницу. А затем я стала всё чаще сидеть дома, — разворачивается к Даше лицом, шмыгая своим носом и ловя на себе печальный взгляд. — Потому что они перестали куда-либо звать меня. В одиннадцатом классе я чувствовала себя одинокой, наблюдая за тем, как некогда новенькая веселиться с теми, кто делал меня счастливой, а потом забрал моё счастье с собой. Я сюда пришла и думала, что, наверное, меня прокляли, потому что лучшую подругу увели у меня ещё в садике. И эта история со школой…       Света погружается в молчаливые воспоминания, смотря сверкающими от слез глазами в сторону шкафчиков. — Но при этом ты сейчас не одна, — напоминают ей. — Потому что я увидела Даню. Я наблюдала за ним, ходящим в постоянном одиночестве. Я увидела в нём себя и подумала, что стать его другом — моя цель здесь. Мы действительно сдружились, несмотря на то, что Кашин не совсем типичный друг, который был рад одиночеству. Знаешь, — Света, наконец-то, улыбается, а у Даши что-то трепещет в груди. Она заворожена тем, как Турбина улыбается воспоминаниям. И как такой, как Света, позволено грустить? — Я снова почувствовала счастье. Чувствую до сих пор, но, боюсь, Милена станет той самой новенькой в десятом классе. — Ох, пупс, — Даша выдыхает, а после закатывает глаза. — Забей. Я уверена, что если с Даней сложно дружить, то встречаться просто невозможно. — Даня чудесный. Милена точно видит в нём хорошее, — бормочет отчаявшаяся Светлана, пока Дарья, таща чемодан, свободной рукой приобнимает её за плечи и ведёт в сторону выхода. — Давай, мой отец нас подбросит до моей хаты? Попьём вкусный чай и посмотрим моего любимого «Железного человека»... Смотрела? — Нет… — качает головой Света, смахивая слезинки с уголков глаз. — Вот и чудно!       Зарыковская упускает подробности и только лишь историю Светы чуть ли не точь-в-точь передаёт. Даша молчит и смотрит на Даню слишком строго. Тот, попивая кофе, вскидывает брови, а затем спрашивает: — Что? — Тебе нечего сказать по этому поводу? — Дарья откидывается на спинку диванчика, закидывая ногу на ногу. — Света слепая, — выдаёт свою точку зрения Данила. Взгляд серых глаз собеседницы, которая смотрела слишком пристально, становится удивлённым. Она выпрямляется в спине и открывает рот, выдавая непонимающее и при этом возмущённое: «Что?!». — Она не видит других и не задумывается о том, что не я один нахожусь рядом. Лейла с Каплан ей, видно, только добра и любви желают. Вадим с Пашей тоже в последнее время рядом... Даже ты за жизнь с ней болтаешь. И при этом она только в мою сторону смотрит. Она глупая... — Ой, заказ готов? — улыбающаяся Турбина лёгкой походкой подплывает к столу и усаживается обратно к Даше. Света теперь не такая красная и напряжённая. Она, разрывая один из пакетиков с сахаром и высыпая белый песок в кофе, не слышит что-либо от своих друзей и заинтересованно смотрит сначала на спокойного Данилу, поедающего свой кусок пиццы, а затем на Зарыковскую, шокированное выражение личика которой вводит саму Свету в ступор. — Что-то случилось? — Светлана касается плеча Даши. — О чём вы тут говорили? — О глупых людях, — хмыкает Даня. — Имбирно-клюквенный глинтвейн! — звучит объявление со стола раздачи. — Мой заказ, — говорит Даша. Покидает стол и уходит, дабы забрать свой напиток. Она шумно дышит, пытается понять, бесит ли её Кашин сейчас. Берётся за кружку и уже готовится идти обратно, как вдруг слышит: — Гитта?!       Дарья ведёт себя так, словно слышит смертный приговор или слово, из-за которого тут же впадаешь в вечный сон: она становится настолько бледной, что даже Свете, сидящей за столом и наблюдающей это, становится как-то страшно за подругу. Зарыковская, не смея сделать выдох, торопится на своих каблуках к столу так, что у неё из кружки вылетает часть содержимого и оставляет мутное розовое пятно на белой блузе.       Даша садится обратно, пихая бедром Светлану и заставляя ту подвинуться к окну. Она дрожащими руками приглаживает волосы, кусает свои губы и кидает взгляд за спину Дани. Кашин видит, что её глаза округляются. По правую сторону от Дани появляется мужская фигура, которая, почему-то, тормозит. — Реально ты, ахуеть! — хохот. Обладатель смеха на радостях хлопает в ладоши. — Твой бывший одноклассник? — Данила косится на паренька, выглядящего практически как Миша: худощавый, с достаточно длинными тёмными волосами, но только с бледной кожей и в яркой одежде. Он переводит взгляд на Дашу, дрожащей кистью поправляющую свои очки. Она мешает ложкой Светы свой напиток и смотрит на Даню так, будто молит о помощи. Таким взглядом одаривает и Турбину, которая выглядит не менее беззащитно. — Точно нет, — отвечает Зарыковская. — Я его не знаю вообще. — Чувак, отвали, — вздыхает Кашин. У него хоть какой-то день может пройти спокойно вне больницы? — Гитта, когда в эфир? — незнакомец словно и не слышит Кашина. До этого он что-то делал в своём телефоне. Даша, услышав это, делает такое лицо, будто сейчас заплачет. Этот парень внезапно направляет камеру телефона на неё и, судя по звуку, делает снимок. — Эй! — Светлана вскакивает, ударяя своими ладошками по столу так, что Данила от неожиданности вздрагивает, давясь куском пиццы. — Ты поступаешь максимально низко по отношению к незнакомой тебе девушке!       У Кашина глаза на лоб лезут, потому что впервые он видит, как Света выступает против неизвестного ей человека. Выглядит так уверенно и зло одновременно, будто это и не она вовсе.       Подумать только, Турбина держит зрительный контакт дольше пяти секунд! — Я сфоткал дружбану Гитту. Мы же дрочим на неё! — смеётся парень, при этом пожимая плечами, будто говорит о том, что в данный момент никого это не должно удивлять. У Светы рот открывается, и она с Даней смотрит на уже плачущую Дарью. — Отойди, пожалуйста! — Зарыковская умоляюще смотрит на него, опять что-то делающего в телефоне. — Как понимаю, вы не шарите, хотя... — тянет гласную, разглядывая экран своего гаджета. — Стоит... Нашёл! — он показывает Дане видео, на котором видно голое женское тело, соответствующее современным стандартам красоты: тонкая талия, среднего размера грудь, округлые бёдра и гладкая белая кожа без каких-либо родинок. Она плавно двигает своим тазом, поглаживая живот и опускаясь изящными пальчиками ниже.       Света, сгорая от любопытства, подходит к парню и заглядывает в его телефон. Сам же незнакомец перематывает видео. Теперь видно лицо обладательницы этого тела. Прекрасно распознаётся Зарыковская, которая на камеру сама себе доставляет удовольствие, широко расставив ноги.       Дарья тем временем, прекрасно понимая, что лицезреют в данный момент её спутники, не находит сил встать, поэтому плачет, поскуливая в истерике в собственную ладонь и смотря куда-то в сторону. Глаза сильно щипет от потёкшей туши. — Какого хуя ты делаешь?! — этот крик слышен на всё кафе. Даша резко поворачивает голову и видит, как на месте подпрыгивает парень, переворачивая свой телефон экраном вниз, от которого отлип надкусанный кусок пиццы, оставивший на самом гаджете сыр с соусом. Этот треугольник теста Даня взял во время просмотра, в ходе которого Турбина уже думала о том, чтобы выхватить телефон и выкинуть его в ближайшее окно.       Да, Кашин, пока его подруга стояла и ничего не делала, влепил свой кусок пиццы прямо в экран чужого телефона последней модели. — Ой, блин, отходняк, брат, прости. Руки трясутся, весь день что-то роняю, — Даня с лицом максимально тупого человека начинает оправдываться, после своих слов смотря на парня настолько грозно, что тот, будучи на две головы ниже, сразу затыкается. Он перешагивает через пиццу, валяющуюся на полу, и бежит к выходу, по пути хватая со стола, за которым сидит мать с ребёнком, салфетку. — Извините, — говорит Света одной из работниц, подбежавшей к их столику с тряпкой в руке. Она устало отмахивается, явно не имея желания начинать скандал по поводу таких итогов небольшого конфликта. Она присаживается на карточки, быстро убирая пиццу и избавляя пол от пятен. Убегает, ничего не говоря. — Даш, — зовёт Турбина. Она аккуратно садится рядом и, пошарившись в рюкзаке, протягивает той пачку влажных салфеток. Дарья вытирает следы туши в течение двух минут под пристальным взглядом Кашина. Он явно хочет поговорить. — Я закончила заниматься этим полтора года назад. И не хочу даже вспоминать об этом, потому что постоянно чувствовала себя максимально отвратительно, — вздыхает, бросая третью грязную салфетку на стол. — Как ты пришла к такому? — неуверенно спрашивает Турбина. — Меня привели насильно. Буквально, — бормочет Даша. — Моя мать всегда с головой не дружила. Ей постоянно приходил какой-то бред в голову, она делала всё, что только вздумается. Благо, до убийства не доходило, но вот руку поднимала без проблем. Она была безработной и заставляла меня шить одежду на заказ для продажи. Но я была неумёхой в этом деле в свои тринадцать, из-за чего получала в большинстве случаев по лицу, потому что мою одежду никто не брал. Я боялась маму и старалась, как могла. В итоге вникла в это и мудрила действительно что-то "носибельное". Ей казалось, что мы мало зарабатываем. И в итоге, когда мне уже семнадцать исполнилось, она усадила меня перед компьютером и заставила исполнять извращенские желания мужиков на веб-камеру за деньги. Я была против, сопротивлялась, но... — Маленькая сука! — крик на всю квартиру, шум из которой игнорируется всеми соседями, предпочитающими выпить под громкую музыку. У них нескончаемые и шумные вечеринки.       Девочка жмётся к батарее, закрывая лицо руками и смотря сквозь пальцы на мечущуюся по её комнате женщину.       Даша уже давно не плачет, потому что слёз не хватает. Она только лишь дрожит всем юным телом и молится Богу, чтобы это прекратилось. — Я не буду это делать! Это неправильно и мерзко! — девочка устала это говорить. Сдаваться на этот раз она не собирается. Хватит унижений и побоев от собственной матери. — Это принесёт нам деньги! И наконец-то тебя хоть кто-то полюбит! — слова, как нож по сердцу. Даша постоянно одна. Что в школе, что дома. На улице не бывает, потому что мать не пускает. Из-за этого всего она считает себя человеком, который обречён на вечное одиночество. — Я не буду заниматься этим, — Дарья снова говорит это. Всего пара больших шагов матери, и она уже прямо перед носом. Девочка вскрикивает, когда её хватают за тёмную копну волос. Боясь, что из её головы целый клок вырвут, Даша послушно поднимается на ноги. Как только она это делает, её пихают в затылок так, что Дарья налетает на стол, падая грудной клеткой на его поверхность и утыкаясь носом в клавиатуру. — Будешь! — рычат, давая ещё один подзатыльник, в который явно вложено больше сил. Девочка чувствует сильную боль в носу и какую-то влагу на верхней губе, которую машинально слизывает. Ротовая полость заполняется металлическим вкусом — благодаря второму подзатыльнику Даша впечаталась носом в стол. Она шумно шмыгает, вдыхая воздух с кровью через нос и усаживаясь на стул.       Было решено держаться до последнего. — Нет! — Даша кричит что есть сил. Её прекрасно слышат, но, видно, не принимают такой смелый ответ. — Тварь... — ноздри женщины расширяются, а жёлтые зубы скрипят. Её расширенные зрачки смотрят на дочь и переводят взгляд на компьютерный монитор. — Тварь! — повторяет в крике и вдруг пихает в лопатки дочь, заставляя снова упасть на стол, но при этом иметь возможность сидеть на стуле. — Тварь! Тварь! Тварь! Тварь! — её крик режет слух, а обезумевшие глаза бегают по стонущей Дарье, приложившейся щекой к кнопкам клавиатуры. Она пытается подняться, но за её голову хватаются и впечатывают обратно. — Тва-арь! — Даша дёргается, чувствуя, что её руку вытягивают вдоль стола. Волосы избавляются от хватки, но девочка не успевает подняться, и вдруг пальцы матери хватаются за предплечье и плечо. Они рвано движутся в одну сторону, к рёбрам Даши, и раздаётся хруст в области локтевого сустава.       Дарья кричит так, как никогда. Надрывает голос, вкладывая в этот крик всё накопившееся. Она зажмуривается, кашляет, хрипя, плачет и практически не чувствует руку вовсе. Кровь на лице мутнеет из-за слёз, стекая на стол в бесформенную лужу.       Девочка часто дышит, с ужасом смотря на злую мать, которая отпускает свою дочь. Дарья переводит взгляд на повреждённую конечность и скулит, увидев, как она деформировалась, выглядя неестественно. Перелом закрытый, но легче не становится. — Ты сделаешь это? — с расстановками спрашивает сквозь зубы. Даша уже задыхается от заиканиях, боясь оторвать взгляд от чужого лица. Словно если сделает это, то умрёт в тот же момент. — Я не слышу! — ей кричат, похрипывая и едва ли надрывая голос. — Д-да, — девочка зажмуривается, слыша хлопок двери и оставшись одна. Руки не чувствует вовсе. Кажется, у неё болевой шок.       Спустя тридцать минут боязни пошевелиться, Даша встанет со скулежом маленькой дворняжки и выйдет в коридор, хрустя и болтая в воздухе сломанной рукой. Она наберёт на домашнем телефоне номер скорой, обращаясь к ней уже не в первый раз за последний год. — Какой кошмар! — охает Света, бросаясь к Даше и захватывая её в крепкие объятья. — Она так долго издевалась над тобой... Почему ты не обратилась в органы опеки, — Даня незаметно для всех вздрагивает, — или в полицию? — Я пыталась, но была под жёстким контролем. Иногда она... Истерила, плакала, ползала на коленях и молила о прощении. Обещала исправиться. Я ей верила все эти года. До развода с отцом она была чуть ли не самой лучшей мамой. — Сколько занималась вебкамом? — спрашивает Данила. — Два года, пока не поняла, что жалеть её действительно не надо. Я позвонила отцу, которого нашла через его сестру, рассказала обо всём. Он приехал туда, в Черногорск, и забрал меня в Питер. Я не знаю, что сейчас с этой женщиной. И знать не хочу, — бормочет Зарыковская. — Соседи, учителя, одноклассники, родственники... Не видели побоев? — и снова вопрос от Кашина. — В школе меня считали странной. Мою мать никто там не видел. Она на собрания не ходила, а я ничего не говорила, потому что жалела эту психованную... — она вздыхает, падая на грудь Светы и закрывая глаза с густыми мокрыми ресницами. — Просто все думали, что я с кем-то на улице дерусь. Травматологи кормились этим мифом и латали меня. Соседи жили сами по себе. Окраина города как-никак. — Бедняжка, — качает головой Турбина, поглаживая Дашу по волосам. — Сейчас всё хорошо? — Да, папа рядом, пусть мы и не общались десять лет до этого. Она не появляется в моей жизни, а я зарабатываю на эту самую жизнь, занимаясь любимым делом и не боясь, что меня в любой момент ударить могут, — от Зарыковской слышен истеричный смех.       Дане становится неуютно.

ххх

      Кашин покидает кухню, вынося десерт и ставя перед заказавшим его посетителем. — Дань, пятый столик! — мимо пробегает Неред, указывая приятелю на стол, где ожидают официанта. Данила слушается, принимая заказ, состоящий из одних многочисленных напитков. Поэтому Кашин уходит к барной стойке, где отдаёт баристе бумажку. — Господи, ну и четверг, — бормочет Ермаков, читая длинный заказ и приступая к его исполнению. — Ты, кстати, бегаешь и целый час не видишь, что твоя девушка здесь сидит, — кивает в сторону одного из концов барной стойки, находящегося рядом с дверьми раздевалки персонала и кабинета местного управления. Даня смотрит в эту сторону и видит Милену, которая широко улыбается и приветственно машет рукой. Данила подходит к ней и получает поцелуй в щёку. — Привет, — обнимает его за шею. — Пришла отвлекать меня? — вскидывает брови он. Чижова поджимает губы, не понимая: шутка это или нет. — Ну, я соскучилась по тебе. Ты, почему-то, никуда меня не зовёшь, — она как-то печально вздыхает, отпуская его шею и подпирая щёку рукой. — У меня нет на это времени. Я столько сейчас говна в жизни жру, что пиздец, — отмахивается он, в последний момент думая, что оправдываться необязательно. Он осматривает зал, ожидая, что увидит ещё один необслуженный столик, но за последний из таких взялась Лиза, ожидающая, когда её клиенты определяться с напитками.       Дверь открывается и входит знакомый юноша с дредами. Он широко и счастливо улыбается, выглядя с этой улыбкой совсем по-другому, хотя внешне не изменился. В руках он держит длинную коробку, упакованную весьма по-праздничному. Алишер направляется к барной стойке, увидев Кашина, и пожимает ему руку. — Ну, привет. Давно не виделись, — Даня улыбается уголком губ. — Как дела? — Ахуительно, — отвечает квадратноголовый. — Кому подарочек? — Кашин смотрит на коробку. — Соболеву насрал туда? — О, нет, ты что? — смеётся Алишер, хлопая того по плечу. — Кстати, не хочешь бухнуть на следующей неделе? — вдруг предлагает. Милена выжидающе смотрит на своего молодого человека, который сразу кивает. — Как свяжемся? — Данила думает, что с радостью бы провёл с этим парнем время. — Сейчас поговорю с директором вашим, и обсудим это, лады? — предлагает он, направляясь с коробкой к двери. — Лады. А ещё ты мне признаешься, что обдолбался, потому что больно ты весёлый.       Алишер, качнув головой, смеётся и уходит за дверь. Сегодня в кабинете Ларина Соболев, пока первый занимается самопроверкой на кухне, что занимает весь день.       Конечно, видно, что он трезв. — У тебя ведь нет времени, — хмурится Милена, а у самой глаза блестят от слёз и обиды. — Найдётся, — Даня берёт от Данила тот большой заказ и с подносом идёт к столику. Расставляет перед гостями кружки и стаканы, берёт дополнительный заказ, который должен уйти на кухню, но вдруг слышит очень громкий звук, из-за которого все перестают болтать. Обеденный зал погружается в тишину, а из кухни выглядывает самый любопытный из поваров.       Пара секунд тишины. — Это что... — резкий вдох. — Был выстрел? — подаёт голос девушка, стол которой обслуживает Кашин, стоящий как вскопанный рядом.       И вдруг из кабинета женский крик, обрываемый громкими рыданиями. У всех посетителей голос девушки отпечатывается в сознании. Многие сидят в шоке, а некоторые, понимая, что здесь явно не безопасно, вскакивают со своих мест. Мужчина, подхвативиший на руки маленького сына, уже выбегает на улицу. — Стой, нет! Не надо! — кричит знакомый голосок. Даня опережает Неред и добегает до кабинета, куда открывает дверь и в шоке замирает, сразу обратив внимание на кресло управляющего кафе. В нём сидит человек в дорогом костюме в отвратительную, по мнению Кашина, клеточку. Одна рука лежит на широком подлокотнике дорого кресла, а вторая конечность свисает вниз. Губы Соболева открыты в шоке, как и глаза, которые сейчас не моргают. А выше что-то, что когда-то скрывалось под вечно уложенными волосами и вообще костью черепа.       Лобовая часть лица отсутствует, а вместе с ней и верхняя часть головы. Вместо этого месиво из крови и мозговых извилин, которое находится будто бы в чаше из уцелевшей части черепа. За спиной — жалюзи. Их белые пластины в большом количестве медленно стекающей вместе с ошмётками мозга крови. Среди этого огромного следа белый чистый участок, мутно напоминающий силуэт. За ним кто-то стоял во время выстрела.       Перед столом валяется пустая распакованная коробка.       Лиза убирает с пути Кашина, протискивается в кабинет. Цепляется ногой за задравшийся ковёр и просто летит на пол. Она делает резкий вдох, опираясь об пол, и замирает, когда вдруг осознаёт, что пахнет не освежителем воздуха. Неред поднимает на ноги, сталкивается глазами с неживым взглядом Соболева. Не успевает всё рассмотреть и вылетает через секунду, издавая звук, предупреждающий о приближении ко рту её завтрака. — Я любил тебя, сука! — крики Алишера слева. Даня, едва отрывая взгляд от этого ужаса, поворачивает голову и видит, как его приятель, держа в руке дробовик, медленно наступает на Марьяну, приход которой Кашин сегодня не застал. Сама девушка выглядит не менее пугающе: начиная от светлой макушки и заканчивая линией талии она покрыта дождём Соболевской крови. Марьяна трясётся, плачет и хватается за полку, чтобы не упасть. Она зажимает рот, боясь то ли наблевать от резкого запаха крови, дурманящего даже Даню, то ли просто сказать хоть слово. — Теперь его нет! Теперь только я у тебя! — Алишер продолжает орать. Глаза Марьяны, белок которых контрастируют с алой кровью, сплошь покрывающей лицо, расширяются пуще прежнего. — Ч-что? Я... Я всё это время дого-говаривалась с ним о том, как меня поднести в качестве лиц-ца его ка-кафе, — она, на удивление, в состоянии разговаривать. Марьяна оседает на пол, замечая, что Алишер замирает, кажется, услышав её. — Что? — шепчет он, начиная трястись. Он оборачивается на труп директора, только сейчас, видно, понимая, что наделал.       Из обеденного зала, где, слышно, поднимают панику посетители, прибегает Данил. Он, быстро оценив ситуацию, подбегает к Алишеру и сразу скручивает ему руку, заставляя упасть животом на пол и выронить оружие. Марьяна, когда видит, что дробовик теперь не в руках юноши с дредами, подскакивает и выбегает из кабинета, снова закричав и задевая окровавленным платьем рукав рубашки Кашина, всё ещё стоящего на месте.       В двери появляется Ларин, который тормозит рядом с Даней и вместе с ним молча смотрит в сторону собственного рабочего места.       Кашин задыхается запахом крови того, кого ненавидел больше всех в своей жизни.