Посередине

Бакуго уходит от руки Киришимы на площади после Камино. А на следующий день практически рычит: «засунь свою жалость...» И всю неделю старается быть самим собой, только дергается нервно, когда встречается глазами с Киришимой. Бакуго хочет, чтобы его оставили — забыли — в покое. Только Пикачу отирается вокруг каждую свободную минуту, треплется ни о чем, втягивая в разговор рогатую, словно все они вместе — друзья. Что что-то не так, Бакуго понимает не сразу. Трудно уловить момент, когда один фоновый шум просто-напросто сменяется другим. Он слышит Каминари и не слышит Киришиму. Открытие мгновенно бьет по всем чувствам. Беспричинная тревога оплетает сердце, позволяя стучать одной-единственной мысли. Бакуго не мог потерять Киришиму. Он оглядывает класс — все вещи Киришимы на месте, а сам смеется рядом с круглолицей. Бакуго заставляет себя расслабиться и начать уже трезво мыслить. Возможно, за громким «мне не нужна твоя жалость» Бакуго не замечает главного. Под вечер Бакуго перепрыгивает на соседний балкон, стучит в закрытую дверь и сжимает губы в тонкую линию, когда открывают. Киришима выглядит уставшим и бледным, растрепанные волосы кажутся безжизненными, и Бакуго готов ударить, когда на лице начинает проступать жалкое подобие привычной улыбки. — Бакуго... Голос его кажется потухшим, хоть и угадываются прежние удивление и радость. — Заткнись, — беззлобно просит Бакуго, он здесь не для того, чтобы причинять новую боль. — Вот. Он протягивает ему руку и всматривается в Киришиму. Тот недоуменно хмурится, покусывает губу, а потом давится воздухом, вскидывая на Бакуго округлившиеся глаза. Понимает все правильно. Киришима сжимает ладонь Бакуго крепко-крепко и все-таки выдавливает глупую улыбку. Бакуго фыркает, но ничего не говорит — он будет держать его руку столько, сколько потребуется. После Камино Киришима его не жалел. И даже не пытался успокоить. Тогда Бакуго ничего не понимал, а сейчас понимает многое.