Посередине

Все улыбаются Шинсо. Киришима улыбается тоже и едва сдерживается, чтобы не выдать: «Ты украл Каминари». За такие мысли хочется врезать себе, потому что никто никого не крал, и Каминари не его собственность, чтобы ограничивать общение. «Шинсо нужно адаптироваться», — врет Киришима и провожает взглядом их спины. Адаптация длится уже полторы недели — за это время и ребенок успел бы запомнить все места в общежитии. — Тебя не узнать, — бросает Бакуго, захлопывая учебник. — И того придурка тоже. Подготовка к урокам с ним на сегодня завершена. Обычно они занимаются втроем, но «Прости-прости-прости, я сегодня иду с Шинсо в...» Дальше просто белый шум. Киришима сам не узнает себя. Остервенело трет кожу в клубах пара от горячей воды, потому что чувствует нескончаемую грязь на теле и внутри. Он никогда не думал, что ревность настолько отвратительна. Ему не хочется что-то предъявлять Каминари, но ему и не хочется терять его. — Киришима, солнышко. — Мина присаживается на подлокотник дивана и ерошит его волосы. — Просто поговори с ним. Это не значит, что ты ему не доверяешь и ограничиваешь. Уверена, этот электровеник и сам не подозревает, что творит. — Ставлю обед, что так и есть, — кивает Серо, хлопая его по плечу. — Ты же знаешь, что он не видит чужих границ. В день, когда Киришима решается на разговор, Каминари ведет себя по-другому. То есть так, как вел до Шинсо. Это сбивает с толку, и вся решимость начинает трещать по швам. Каминари проходит в комнату, бросает учебники на стол и набрасывается на Киришиму, опрокидывая его на кровать. — Я та-а-а-ак скуча-а-а-ал, ты не представляешь, — жалуется он куда-то в шею, ластится, как кот, и счастливый заглядывает в глаза. — А ты? Вот он, переломный момент, думает Киришима. Можно сбежать от неприятного разговора, раз все наладилось, а можно и... — А я ревновал, представляешь? Голос подводит: вместо веселья обида. Вместо улыбки — жалкое подобие. Киришима слишком открыт и чувствует себя неловко. У них еще никогда не было таких щекотливых тем. Поэтому он выпутывается из объятий и поворачивается к нему спиной. Каминари молчит. Молчит. Молчит. Словно понимает, что виноват. Сильно. — Я придурок, да? Он осторожно касается плеча Киришимы, ложится рядом, крепко обнимает, утыкаясь лбом между лопаток. — Прости, я и подумать не мог, что ты... Я просто помогал и... Каминари затихает, и какое-то время они лежат неподвижно, каждый размышляя о своем. Киришима потихоньку оттаивает, купаясь в его тепле, и переплетает их пальцы. Каминари тут же облегченно вздыхает, приподнимается и поворачивает его к себе. — Ты же не уйдешь? Я виноват и больше так не буду, — он запинается, тараторит и продолжает с силой сжимать ладонь. — Знаю, это типичные слова, но я обещаю, правда, только не уходи. Киришима любуется Каминари и отмечает, как тот смог сказать все то, о чем молчал он. «Ты украл Каминари. Верни». «Вернись. Не уходи».