Жертва

— Младший сержант Петров, — Ваня приставил руку к козырьку, — документы предъявите. — Мальчик, — мужчина сплюнул на пол сгусток желтоватой слюны, — пошел-ка отсюда, пока не… — Не? Что? — прищурился младший сержант, укладывая руку на пояс, — угрожаете? — Пока не изнасиловал, — хохотнул он, — больно сладенький. — Документы, — напомнил Ваня, немного пятясь, чтобы была возможность и место для реакции, если на его задницу произведется покушение. — Нету, — развел мужчина руками, — потерял. — Тогда пройдемте к машине, — Петров оглянулся к служебному УАЗику, который мирно светил фарами неподалеку. — С тобой, красавчик, — он поднялся рывком и в один шаг оказался перед стражем порядка, — я пойду в ближайшую подворотню, чтоб трахнуть. — Я при исполнении, — пискнул Ваня, расстегивая кобуру, — угрозы лицу, находящемуся при исполнении… — Ротик бы я твой заткнул, — улыбнулся мужчина, — даже есть чем. В этот самый момент Ваня готов был произвести задержание опасного преступника, который готовил неслыханное доселе злодейство по отношению к нему, но их прервал утробный хохот Ваниного напарника. — Здоров будешь, — гаркнул Петр Андреевич, подходя к ним со здоровенной, вытекающей соусом, шаурмой наперевес, — чего здесь делаешь, Малой? Малой улыбнулся криво и протянул руку в приветствии. Раньше было лучше, любила говаривать Ванина бабушка, усаживая внучка к себе на колени и «катая» его «по кочкам». Он разводил ручки в стороны, задорно хохотал и просил еще. Она рассказывала ему, как им было сложно в военное время в деревнях, где жили впроголодь, работали сызмала, умирали семьями. Она крестилась, поминала добром всех, кто встретился ей на жизненном пути и учила Ваню быть честным, сильным и не есть за троих, чтобы не распухнуть. Но раньше было лучше, чем сейчас, твердила она. Любили навсегда, клялись жизнями, геройствовали насмерть. Ваня, взращенный на этих рассказах, покрытый тонкой пленкой романтической дури, быстро понял, кем желает быть всенепременно, и направил свои стопы в юридический колледж получать профессию стража порядка. Учеба прошла почти без сучков и задоринок, только больно скучно и неинтересно, как говорил он после. Приняли его в районное УВД с распростертыми объятиями. Позже он понял почему. Будучи тихим и неконфликтным, Ваня редко замечал в родном городе случаи вопиющего нарушения законодательства. Только сев за руль служебной машины и лицезрея на пассажирском месте рядом Петра Андреевича Суворова, который к жизни относился просто и с юмором, и поездив по патрульным маршрутам, Ваня убедился, что живет прямо-таки в криминальной столице матушки России — не меньше. Все, что он видел теперь, когда снял розовые очки — грязь, разврат, разложение человеческих душ и тел. Было страшно, хотелось обратно к бабушке на колени и — «по кочкам», лишь бы подальше от всего этого. За год практики не смог выработать командный голос, как ни старался подражать старшему, не смог воспитать в себе чувство собственного достоинства, норовив укрыться от неприятностей в безопасном УАЗике. Отсутствие стержня при рождении сказывалось на его поведении не по уставу, трусости и чрезмерной нежности восприятия. Петр Андреевич, взглянув впервые на него, вздохнул, снял фуражку и принялся чесать затылок в поисках идей, как избавиться от этого птенца. Однако, за давними провинностями он исчерпал сейчас лимит доброты и мягкости начальства, что и помогло Ване задержаться в напарниках у Петра Андреевича. Старый волк решил тренировать молодого неопытного охоте и самозащите. Только глупенький звереныш прятался от опасностей мира у него за спиной и проявлял чудеса изворотливости, когда его пытались кинуть в гущу событий. — Что, Петро, — Малой уселся на лавочку и поджал под себя ногу, — дашь свою девочку? — Ваньку что ли? — развеселился Суворов, — ты никак в пидорасы подался? Или у вас там на зоне все такие? — Пошел ты нахуй, Петро, — обиделся Малой, — я просто смотрю, что ты прибрал к рукам такую задницу и думаю, а не ты ли у нас заднеприводный? — Нет, — твердо ответил Петр Андреевич, — еще раз так подумаешь — думалку сломаю. Он вытащил из заднего кармана брюк смятую пачку сигарет и, подкурив одну, с удовольствием затянулся, выпуская изо рта клубы дыма. Ваня машинально прикрыл нос рукой, хотя ветер был и не в его сторону вовсе. Было в нем это от матери, которая до конца жизни мнила себя великосветской дамой, старалась подражать западным традициям, рвалась замуж как минимум за английского лорда. Вышла за продавца сухофруктов, который добился в жизни только приобретение собственной палатки на рынке. Очень по этому поводу грустила и спилась в итоге. Ваня же, зная отчима немного с другой стороны, нежели его покупатели, находил в этом своеобразную иронию. Он никогда не нуждался в вещах, всегда был одарен заботливым родителем самыми дорогими играми, шмотками, книгами и прочим. Все это, конечно, было не простым даром, а заработанным. — Так что, Малой, — Петр Андреевич кинул бычок в урну, но не попал, — как тебе здесь, на воле? — Петро, — мужчина как-то зло оскалился, — я отсидел-то полтора года, че несешь? — Да шуткую я, — махнул рукой Суворов, — не бери в голову. Мы вот патрулируем, а ты мусоришь, да еще и распитие. В общем, проедем в отделение сейчас, по старой памяти. — Да легко, — Малой поднялся с места, — поехали. — Ребят повидаешь. Ваня отшатнулся от «задержанного», когда тот подошел слишком близко к нему и недобро посмотрел на зашуганного сержанта. В отделении Малого почему-то повели не на оформление, а в служебный кабинет к высокому начальству, откуда тут же послышалось хоровое ржание и крики радости. Малой был легендой в местном отделении. — Ну, что птенчик, — Петр Андреевич подошел к Ване, жмущемуся к машине, — обидел тебя дядя? — Нет, — гордо вскинул свой юношеский бритый подбородок сержант, — меня сложно обидеть. Я на службе. — Хорошо рассуждаешь, — согласился старший, — я вот в толк никак не возьму, ты нежный такой откуда? Почему не отреагировал, когда он запугивать тебя начал? Почему задержание сам не произвел? Мне что всю жизнь возле тебя пастись? Ваня опустил глаза и ухватился за свой ремень, принявшись тут же беспощадно его теребить. — Ладно, — вздохнул Петр, — пошли смену сдавать. В раздевалке были одни. Ваня стеснительно прятался в шкафчике, боясь явить старшему свое изнеженное тело, а Суворов сидел на скамье, наблюдая за этими ужимками, как он считал — бабскими. — Скажи, — вдруг вопросил он, — ты ведь не хотел идти в полицию? — Почему? — удивился Ваня. — Ну, посмотри на себя, — Петр Андреевич поднялся со своего места и принялся раздеваться, открывая краснеющему Ване вид на подтянутый торс, широкую волосатую грудь и довольно массивные предплечья. — Я всегда хотел быть полицейским, — обиделся Ваня, отворачиваясь лицом к шкафчику. — А задница у тебя сладкая, конечно, — вдруг сказал Петр, прижимаясь пахом к его ягодицам, обнимая за талию, — так и тянет потрогать. — Пустите, — вскричал Ваня, вырываясь не слишком сильно, чтобы ненароком не выскользнуть из крепких мужских рук. В памяти всплыли моменты отцовской любви отчима, который демонстрировал ее почти каждую пятницу, когда мать была в пьяном ступоре. Он бы с удовольствием выкинул эти воспоминания из головы, но не было такой возможности. — Да, ладно тебе, — прошептал Петр сильнее прижимая его к себе, — скажи, тебя не заводят мужики? — Нет, — всхлипнул Ваня. Безвольно опустив руки, он приготовился. Сжался весь в комок, пытаясь расслабить только нужные для партнера места. Он всегда так делал с отчимом, потому что сопротивляться было бесполезно и больно. Петр Андреевич заметил это и немного ослабил хватку, поворачивая его лицом к себе. — Не буду я тебя насиловать, — заверил он, — просто интересно, как далеко смогу зайти, пока ты мне в морду не дашь. Ответ на этот вопрос он и так знал — далеко. Ваня вообще мог позволить ему отыметь себя, не сопротивляясь, даже попытаться получить удовольствие. Только это не устраивало Петра Андреевича, которому до смерти осточертело нянчиться с напарником и он решил воспитывать мальчика под себя, чтобы можно было не волноваться за него по любому поводу. — Пустите, — тихо попросил Ваня, упираясь руками в грудь мужчины, — пожалуйста. — Ладно, — Суворов немного отстранился, наблюдая, как жертва с облегчением вздохнула и тут же сжал сильнее в объятиях, тыкаясь губами ему в рот. Поцелуй был неожиданным, Ваня к нему готов не был. Он целовался-то от силы один раз. Отчим не придавал значения предварительным ласкам, только смазывая область проникновения различными натуральными смазками. А вот языком в рот пасынку лезть не желал, считая это мерзким и неестественным. Словно была в его прочих действиях нормальность. Он поначалу даже напивался, чтобы раскрепоститься с Ваней, чтобы заглушить орущую совесть и дать свободу мучившему возбуждению. Потом стал приходить уже на трезвую голову. Суворов скользнул языком в рот Ване и принялся проводить досмотр и последующую опись имеющихся внутри органов. Тот не сопротивлялся, только глазенки свои распахнул в немом недоумении. Руки старшего шарили меж тем по напрягшемуся телу, очерчивая твердость мускулатуры, гладя нежные участки кожи, лаская поджавшиеся ягодицы. Он задумался, что можно было бы, наверное, трахнуть уже парнишку, пока тот не сопротивляется, но что-то останавливало. Это что-то было преградой. Возможно, легкость, с которой он брал тело перед собой, говорила о неединичном случае совращения. Петр Андреевич едва уловил, как Ваня легко и несмело куснул его за язык. Отстранившись, он внимательно посмотрел в раскрасневшееся лицо юноши. — Понравилось? — Не знаю, — опустил глаза Ваня, — это неправильно. — Тогда оттолкнул бы, — заметил Петр Андреевич, — а то расплылся тут. Ваня промолчал, ругая себя за мягкость, нерешительность и несмелость.