Жертва

— Чтоб тебя черти забрали, — голосила старуха, тыкая пальцем в Суворова, который оформлял протокол задержания, — только и можете невиновных в каталажку прятать! А вот бандиты по улицам ходют! — Вы не могли бы не орать так, — попросил он, морщась от головной боли, разливающейся в правом виске. Старуха еще долго возмущалась, глядя как ее сына волокли к служебной машине и сажали на заднее сидение. Ей казалось, что наручники были затянуты слишком туго, что приложили его лицом о пол чересчур сильно и вообще вели себя по-хамски, нагло и непрофессионально. Ваня хлопнул дверью УАЗика и посмотрел на старшего, который что-то записывал в тонкий блокнот. — Едем? — Нет, блять, остаемся, — раздраженно бросил Суворов, пряча блокнот в нагрудном кармане, — не тупи. В отделении, как только приступили к оформлению, у Петра Андреевича сильнее разболелась голова. Он боролся с ощущениями в черепной коробке, вываливая в ладонь таблетки. Хотелось даже вырезать больной участок, чтобы больше не мучаться. Ваня, глядя на него, испугался дозы обезболивающих, которые Суворов себе прописал. Он быстро заполнил необходимые бумаги и пригласил в кабинет дежурных, которые увели задержанного. — Петр Андреевич, — тихо проговорил он, — нельзя столько за раз принимать. — Заткнись, будь добр. — Пожалуйста, — взмолился Ваня, — одну, максимум две. Суворов собрал всю злость, чтобы была сейчас в нем, и вложил ее во взгляд, которым одарил напарника. — Заткнись, блять, — рыкнул он, — не видишь, плохо мне. Ваня понимал. Он частенько видел, как мать мучается с похмелья, как мечется в поисках облегчения, как готова продать душу, только бы избавиться от мерзкого ощущения. Он вдруг поднялся со своего места и подошел к старшему, беря его за руку, в которой были таблетки. Мягко наклонив ладонь в сторону, позволил высыпать на пол почти все, кроме двух, которые взял двумя пальцами и поднес к его рту. Суворов замер, наблюдая за этим откуда-то с границ сознания, не в силах шевелиться. В этот момент при раскалывающейся голове, Ваня был прекрасен. Той неуловимой красотой, которую видишь только под определенным углом. Мягкие русые волосы волнами лежали на голове, немного пушась возле ушей. Серые глаза с длинными ресницами были такими большими, что когда он их распахнул, чтобы взглянуть на застывшего Суворова, тот тут же погрузился в них с головой, не в силах сопротивляться. Тонкие губы растянулись в робкой улыбке, такой доброй и непосредственной, как будто каждый божий день этот мальчик начинал с чистого листа, как будто не было меж ними неловкости за недавний поцелуй. — Вот, — прошептал Ваня, — столько вам нужно принять. Суворов позволил вложить себе в рот таблетки и продолжал следить за сержантом, который потянулся к графину с водой с целью наполнить стакан. Как только он немного отстранился, то пропал весь эффект. Петр вернул себе способность мыслить головой, а не головкой. — Спасибо, — пробормотал он, принимая из рук юноши стакан, — я погорячился. — Я все понимаю, — улыбнулся Ваня, — вы очень устали. Понимающий, нежный и такой неуловимо прекрасный, он начинал раздражать Суворова, который за год дрочил на его образ раз сто, представляя, как дерет мальчишку в машине, на служебном столе, в лесу, в следственном изоляторе и много еще где. Мальчик кричит, стонет, плачет, молит о пощаде. Он выгибается под ним, ерзает, пытается сбежать, пока старший вколачивается в него с остервенением, беспощадно. Возможно, все это закончится кровопролитием, истерикой, обмороком, но это прекрасно. Настолько, что Суворов ощущал, как поднимается его член только при мысли о подобном. Он с неудовольствием отвлекся, сосредотачиваясь на задержанном. Мужчина тридцати лет. Холост. Не имеет. Не привлекался. Нет. Не был. Нет. Чист, как первый снег, но все же смог избить своего сына до потери сознания последнего и сам вызвал наряд в свой дом, чтобы увезли подальше от греха. Мальчик сейчас на пути в больницу, в синяках, ссадинах, кровоподтеках, с разодранным горлом. Что-то в этом пугало. Вместо удушения отец почему-то принялся выковыривать гортань из тела сына. Вот что. Бабка спасла внука, оттаскивая от него разъяренного отца, и как зверь пытаясь защитить неразумного сына от полицейских. Суворову показалась вся семейка странной и неестественной какой-то. — Старший сержант Суворов, — мужчина в дверях протянул ему руку и шагнул в кабинет, — разрешите представиться: страж Абашев Рафаэль. — Кто? — не понял Суворов, отвечая на рукопожатие. — Можно просто Абашев, — разрешил страж. — Очень приятно. Вы кто? Из какого отделения? — Мы к вам направлены по делу Измайлова Виктора Сергеевича, задержанного сегодня в четырнадцать часов двенадцать минут. Есть подозрения… — Он в изоляторе, — махнул рукой Ваня, — мы почти бумаги заполнили. Сын его в больнице уже. — Сын его у нас, — прервал его Абашев, — через час состоится собрание в четвертом кабинете. Лекция была смешна и несерьезна, посчитал Суворов. Ну, как должен реагировать взрослый здоровый головой человек на сказки про нечисть? Вот он и отреагировал соответственно — веселыми перемигиваниями с сослуживцами. Только взгляд его встретился с Абашевым, стоявшим возле дверей, то настроение сразу улетучилось — тот смотрел с укоризной и чуть надменно. Ваня слушал, почти открыв рот от волнения и интереса. Было в этом во всем какое-то предзнаменование — он чувствовал. Как будто в их маленьком городке зарождалось нечто зловещее, огромное и всесильное, а он, как рыцарь должен победить это чудище, не оставив на его обители камня на камне. Он даже мысленно принялся выдумывать себе доспехи и оружие, вспомнил старые сказки, так любимые его бабушкой, где принцы побеждали чудовищ за руку и сердце принцесс. Тогда в детстве ему представлялось, что он прекрасно бы подошел на роль как чудовища, так и принца. — Где задержанный? — спросил их Абашев, когда они вышли из кабинета. — Внизу, — Суворов указал на лестницу. — Ведите. Спустившись по убогой лестнице со сколотыми ступенями, они вошли в небольшой коридор с камерами предварительного заключения. Дежурный, сидевший на входе, кивнул Суворову и Ване и снова углубился в книгу. — Третья, — сказал Петр Андреевич, рассматривая журнал посещений, — он там один. Измайлов сидел на узкой скамье, опустив голову, закрывая лицо волосами. Он бормотал что-то — было не разобрать. Тело его было напряжено, готовое к прыжку или атаке. Когда лязгнул ключ в замке, он поднял голову и криво улыбнулся. — Тварь, — прошептал Абашев за спиной у Петра, — вот ты какой. — Я хотел только забрать его с собой, — пожал плечами Измайлов, — а тут мать вмешалась. Он быстро заправил сбившиеся пряди волос за уши, поправил футболку, перепачканную кровью, потер руки о джинсы и снова посмотрел на вошедших. Глаза его, обведенные кругами усталости, были неестественно черными и впалыми. Он все время щурился и нервно шмыгал носом. На щеках виднелись неглубокие царапины — мальчик сопротивлялся. Шея его была в старых шрамах, белеющих, выпуклых и уродливо заходящих друг на друга. Ваня не придал тогда значения им, теперь после лекции его осенило и он поежился. Мужчина был худой, жилистый, движения его были рваные, нервные, словно он ждал чего-то, опасался нападения. Он затравленно посмотрел на Абашева и оскалился. — А вот и свежачок, — прошептал он, — подойди ко мне, малыш, не бойся. Рафаэль струхнул. Он недавно был назначен стражем и его сразу перевели в B-ское подразделение, не интересуясь, готов ли он менять свое место жительства. Молодой темноволосый, смуглый — типичный татарин, как и его отец, он поступил на службу в специальный отдел, теша себя надеждами на скорейший взлет по карьерной лестнице. Его дед когда-то возглавлял один из филиалов, который накрыл крупный притон упырей и получил заслуженные награды. Правда, потом один из этих упырей на допросе порвал деду глотку. Но об этом семья не любит вспоминать, оставляя его в памяти суровым, малообщительным и невероятно сильным как физически, так и духовно. Рафаэль пошел в отца, практичный, скупой на эмоции, порой жесткий. Он требовал от себя крайней логичности, постоянно продумывая каждое свое действие, каждое слово, каждый взгляд. — Его нужно допросить, — сказал Абашев, не отрывая взгляда от упыря, — только не здесь. — Можно в допросную, — согласился Суворов, — она наверху. — Хорошо, только на ноги ему бы еще кандалы, — пробормотал страж, отступая назад. — Боитесь, сбежит? — не понял Суворов, проходя вглубь камеры. — Не боюсь, — обиделся Абашев, — опасный он.