Дом, в котором живет Том

* * *

— Ах, какая гроза, боже правый! Побегу скорее к своему теплому креслицу… — скинул учитель зельеварения промокший дождевик, едва ли резво запрыгнув на ступеньку школьной террасы. — Морская болезнь, того и гляди, приключится… — Зато сон будет крепким после такой-то прогулки, — вбежал следом Альбус Дамблдор, тоже сбрасывая верхнюю мантию, чтоб тут же применить к ней сушащие чары. — Ужас-ужас. Ни за какие коврижки меня не выманишь… сливочным элем в такую погоду не зазывай. Больше — ни ногой! — О, полноте, Гораций, разгула стихии к началу нашей вылазки ничто не предрекало. — Не предрекало. То верно. Ах, природа коварствует… — декан серебристо-зеленых отдышался насилу. — Что ж, Альбус, доброй ночи, ко встрече попечителей надо быть огурчиком. Если пятничный вечер в компании празднующего начало выходных алкоголем, Слагхорна, нельзя было перенести, — тот еще нуждался в порции затмевающих чар, хотя кто-то уже потрудился там ранее, как выяснилось, — то слоняться вечером, якобы патрулируя местность, Альбус Дамблдор был точно не в состоянии. — Верю в ваши способности к метаморфозам, дорогой коллега, — распрощавшись в коридоре с профессором зелий, около половины одиннадцатого исполняющий директорские обязанности отправился к себе в служебные покои. Наперво курс был взят к этажерке в углу кабинета. Скрывающее колдовство затеняло все скляночки, стоявшие в ней за полупрозрачною амальгамой. Дамблдор достал одну из склянок, вынул палочку и дотронулся ею до лба, опускаясь на низенькую оттоманку рядом с консолью — нужно было действовать быстро, пока мысль не оплели оценочные суждения и эмоции, иначе есть риск недостоверности. На острие палочки засветился уголек мысли, который он тут же стряхнул в склянку. Как недавно заметил профессор Кеттлберн, они хорошо спились с зельеваром, и абсолютно неслучайно. Во-первых, завучу положено пить с начальством, в этом нет сомнений, ну а во-вторых: у Слагхорна становится очень податливый ментал при возлиянии… Это заметил не только он. Дамблдор повернулся к этажерке, где стоял так же чан с рецептами будущего. И посеребренная амальгама отразила его раскрасневшееся от эля и ветра лицо… оно было или одухотворенным, или слегка одуревшим? Одно не исключает другое, ведь он убеждался в правильности всего, что делает. Он видел эту мысль и тогда, у седовласого старца с почерневшей рукой, чьи волосы и борода были настолько длинны, что наделяли его чертами сказочного персонажа. Единственный, перед кем таял любой ментальный щит, и кто умел без усилий владеть его мыслью — он сам. Задумчивый взгляд Дамблдора переместился на консоль, на поверхности коей стояла пиал мятных леденцов. Легенды о том, что увидев своего двойника, скоро умрешь, обретали размах фатума — старику из его будущего оставалось жить всего ничего. Тот, другой он, был проклят взрослой версией Реддла, и ему вообще завидовать нечему. Лидер слизеринского лобби с вопросами для первого курса некромантов, чисто из любопытства: «какая польза от одного хоркрукса? Душу можно расщепить только раз? Не лучше ли было… не стали бы вы сильнее, если бы душа состояла из нескольких частей? К примеру, семь… разве не самое сильное магическое число…», — не имел больше оформленного облика в голове Слагхорна. Это из-за летней практики у Дамблдора, но там было что-то еще. Чье-то вмешательство. Не мог же сам декан Слизерина коверкать себе память? Может он был пьян тогда… маловероятно, что Гораций Слагхорн станет неумеренно употреблять на собраниях «Клуба Слизней» среди оголтелых подростков. Он, конечно, весьма профи в данной области, но не до такой степени. И этот застенчивый, умасливающий тон, осторожная лесть, выдающие почерк мастера, когда Слагхорн вскрикивал: «Семь? Семь! Думать об убийстве одного уже омерзительно!» — таял у человека без личности. И таким же, обезличенным, он должен оставаться всегда, или никто не помешает ему воплотить все семь пунктов плана. И Альбус улыбался себе, что он сделал это. Действительно, спас людей. Пока они сидели в хогсмидском пабе, и зельевар не опрокидывался от дурных снов. — Ох, я кажется, сплю… неужели я столько выпил, что уснул у тебя на плече? — Ну так, я всем готов подставить мое плечо, вам известно, друг мой Гораций. Удобно было? Не печальтесь, в следующий раз я высплюсь на вашем. От дурных снов никто не застрахован. Но усовершенствованное зелье без сновидений и эль помогли, правда проснуться волшебнику пришлось в четыре утра — какая-то сила извне выдернула в реальность. Поскольку уснуть впредь не представлялось возможным, Дамблдор принял ванную, попытался что-то прочесть, кому-то ответить, но субботняя истома плохо способствовала работе. Коллегия попечителей не давала Хогвартсу покоя. Последнее письмо, где поправки мистера Малфоя об образовательной реформе некоторых классов вносились к рекомендованным, в конечном счете довело до брани. «Спешу предупредить вас, настоящим письмом, о моем скорейшем визите в школу чародейства не позднее первого новолуния декабря. Глава попечительского совета, Брутус Малфой». Весь день руководителя образовательного учреждения пропал в беготне и узнавании, все ли у него готово к проверке. А вечером его в срочном порядке запросили в Министерство. Высокий, сухопарый чародей в подпоясаной веселенькими погремушками лиловой мантии, теплом манто бургунди, расшитом золотистыми и красными тесьмами с рукавными прорезями на манер боярских одежд, и таком же длинном, как мантия, заметающая за ним след, наброшенном поверх его плеч, прокатывая по языку мятный леденец, ознаменовался в зале верховного суда, самом большом и теперь дополнительно увеличенном. Там было свыше сотни волшебников и ведьм, воззвавших о помощи — магическое правительство Германии в изгнании, сотрудники музеев, библиотекари, спасающие реликвии от захватчиков, купцы, лавочники, укрывающие ценные артефакты, обычные беженцы, чьи националистические пиететы не прошли проверку. Все они поднялись почти синхронно; кто-то ахнул, кто-то выкрикнул имя, стоило этому с виду причудливому чародею с присущей ему непринужденностью шагнуть за порог, как по залу пронеслось тихим рокотом: «это он — Альбус Дамблдор, здесь — Альбус Дамблдор… это — Альбус Дамблдор». Раненых транспортировали в Сент-Мунго, остальных пришлось размещать в гостиничных номерах «Дырявого котла» и везде, где принимали с ночлегом — потребовалось много чар расширения. Магические ценности гоблины «Гринготтса» распределили по своим хранилищам. Повстречав среди беглецов старых знакомых из Румынии, заводчика драконов и дрессировщика в питомнике Венгерской хвостороги, Дамблдор поужинал с ними в столовой «Котла», надеясь, что несостоявшийся в черной магии сиротка найдет себе пропитание сам… В течение трапезы к ним присоединился министр, у них были нормальные отношения со Спенсер-Муном, приемлемые доколе великий волшебник сидит у себя в замке и учит детей. Это сложно было причислить к радостным застольям, ведь Общее Благо показывало кадры, кои не советуют смотреть во время еды. — Коллаборационисты армии Гриндевальда готовят налет на Лондон и окрестности к рождественскому сочельнику, — сетовал министр. — Если вы поддержите Министерство, мракоборческий отдел дает согласие сотрудничать с вами во всем. Фанатикам нужен отпор, они от чистой крови дуреют. Недавно они нашли некую формулу, что позволит выявить магглов, которые произведут на свет волшебников. Аненэрбе, «Наследие предков» занимается опытами над магглами и магглорожденными, бесчеловечными опытами. Вы не можете остаться в стороне. Многие министерства признали «Инглию», пусть оставшиеся почувствуют оппозицию и поверят в возможность и необходимость сопротивления. Магические Франция, Италия, Румыния охвачены войной, нашим контрагентам нужна помощь. Округлый эркер открывал вид на улицу с магазинами, и сидя за уютным столиком, Дамблдор мог наблюдать, как после нескольких дней града, дождя и ветра на нее робко ложится ровное белое покрывало. Его взгляд был неподвижен, но мысли давно покинули зал общепита, аппарировав туда, где живет доказательство его правоты. Пока обряд кружения, совершаемый белой, пушистой молью, украшал густеющие сумерки, волшебник думал — его домашний монстр уже спит. — Какие жуткие новости, господин министр. Передайте мистеру Ранкору вот что: его подспорье я ценю, а вашим контрагентам, что все, кто обратится за помощью лично ко мне обязательно ее получат. А насчет налета. Не думаю, что он случится так скоро… мои информаторы молчат. Даю вам мою гарантию — это мулька. — Мулька? — Мулька. Ложные сведения. — Как так ложные? Особенно теперь. Министерство магии Британии станет целью налета однозначно, раз уж мы приютили магов из оппозиции… даже если мы выгоним их… — Помилосердствуйте, Ленард, куда же мы выгоним этих несчастных людей? Идемте, лучше… проветримся, а то пропустим весь снегопад… Эта душещипательная тема требовала холодного рассудка. Душещипательная… надо же, — улыбнулся Дамблдор, гуляя с министром по заснеженной улочке. Думы обо всем, что может отщипнуть душу, намертво закрепились в его голове. Конечно, трагедии магических Румынии, Франции… и прочей Европы волшебника расстроили, но не избавляли от мыслей, что жилище его превратилось в тюрьму, в том числе для него самого. И это просто, черт подери, смешно! Снова не мочь позволить себе свободу, только теперь из-за того, что дома у него ученик, пожелавший идти путем зла. — Даже, если сведения о налете — мулька, как вы говорите, которую пустили для запугивания, в дальнейшем известно: количество магов и ведьм за поисками убежища будет лишь расти. Среди них могут оказаться шпионы… потребуются судебные расследования. Помилуй Мерлин, как много судебных расследований! Поэтому, на прошлой неделе, коллегия старейшин Визенгамота провела голосование, где вы были избраны председателем. Вы отныне — Верховный чародей и председатель Визенгамота. — Вы, кажется, хотели сказать так: не пожелаю ли я быть председателем Визенгамота? — Я, возможно, был резок. Вы должны меня понять. Мадам Марчбэнкс грозит подать в отставку, если вы откажете. — Ну-с тогда, я вас очень хорошо понимаю, господин министр. Я тоже берегу мои кадры, посему… обдумаю ваше приглашение. — Да, и не забудьте, что профессор Диппет все еще остается в школе, после вашего ходатайства, никто не тронет «ваших» людей. — Блестящая партия, благодарю, — рассмеялся волшебник. Спенсер-Мун, похрустывая снегом, прошел с ним до развилки площади Косой аллеи, где вскоре они распрощались. И потом… Потом Дамблдор решил вернуться домой. Но только не ночью — ночью там совершенно невыносимо. …а здесь кругом сплошная красота. И никаких Реддлов. Тихие снега, хрустальные светильники под шапками, бахрома из сосулек на козырьках окон и парадных. Однажды Том Реддл ходил здесь в одиночестве, совершая покупки своих первых школьных принадлежностей, а потом он вдруг решил, что убийства — это то, что нужно. Председатель коллегии Визенгамота? Сей пост значительно расширяет полномочия, хотя Альбусу не хотелось лезть в политику или хоть бы в одну из ее инстанций. Но… у него есть один знакомый делинквент, которого он хочет привлечь к ответу. Или все лишнее, после слова «хочет?» И ответа, где отродясь его не было, так никогда и не будет? И заклинание хоркрукса настолько сложное, что ставит под вопрос уже вменяемость всех, кто ему это вменяет? И доказать этого нельзя — личность из ментала Слагхорна не имеет лица. Да и ментал Слагхорна надежен при совокупности выпитого на грош. К тому же, подставлять Слагхорна, когда они с факультетом змей в кои то века наладили отношения, весьма и весьма неразумно. Лучше бы ему зафиксировать внимание на том, что будут лепетать на суде коллаборационисты Темного Лорда, захватившего германское Министерство магии, а прежде — наиболее лютые идеи своего давешнего приятеля, которыми можно было вдохновиться, если столь же люто обкуриться опиума. Вернувшись в школу, именитый директор и почти Верховный чародей судейской палаты еще какое-то время оставался на балконе башни астрономии. Он смотрел в даль. Над черными холмами Шотландии только-только начал сеять снежок. Плашки рун приподнялись, паря и отбрасывая световые проекции вкруг балюстрады. Удастся ли рунический ритуал в декабре? Дважды в год проводить прогнозирования подобного толка нежелательно, но тогда в январе нагрянет другой год, и условность будет соблюдена. Хотя… Альбус подозревал, что условность существует лишь для усыпления бдительности невыразимцев, отслеживающих нарушителей времени. Дамблдор усмехнулся, стоя у кабинета, — интересно, что теперь глава Отдела тайн сможет предъявить председателю Визенгамота? Перепутанные ветки реальностей — вляпаться в ту же историю дважды, или трижды… а то и семикратно. Конечно, удовольствие для искушенных. Альбус не помнил, произошел ли его карьерный скачок до Верховного чародея Визенгамота столь же стремительно или в том открывшемся ему времени все было долго и скучно. Слишком много информации, чтобы все сопоставить за целых сто лет. Почем ему знать, что окажется таким живучим? Тем более имелась конкретная цель, заданный вектор вопрошающего, а позже из сознания всплывали нюансы в виде живого Аберфорта, — охватить каждую деталь столетия невозможно. От своего ритуального фантома, Альбус Дамблдор узнал совсем вкратце, вроде бы… сам бедолага Гораций мог уничтожить память о разговоре с Томом Реддлом. Вот почему возникла необходимость посетить ментал профессора зелий, чтоб убедиться наверняка. Ибо, если то была другая ветка реальности, в этой все могло обстоять по-другому? Исходя из слов Диппета, все и есть по-другому. Очень бы хотелось… чтобы все по-другому стало. Во всяком случае, Альбус убедился, что тот разговор преподавателя с учеником существует в настоящем. Точнее — существовал. И пусть, у него еще сто лет ничего не произойдет приятного, лишь бы Том сумел раскаяться… Ему от него уже не нужно ничего, кроме этого раскаяния. Не нужно его тела, ни его плоти, его ягодиц. Вот, не надо… Свежий воздух и поздние прогулки подействовали умиротворяюще, и не растрачивая даром фантазии, Альбус уснул, едва коснувшись кровати под бордовым альковом. А потом… он просто открыл глаза и больше не мог спать. Это начало настораживать, странная новая тенденция — просыпаться в четыре утра. С его временем творилось что-то с чем-то…

* * *

Было раннее воскресное утро, когда владелец дома в Годриковой лощине перешагнул транспортный камин и оказался в оборудованном под рабочую площадь кабинете. В надежде испить чего-нибудь вкусного, типа горячего шоколада, он отправился к трапезной обрыскать шкафы. Все было уничтожено гостем, но вдруг что-нибудь уцелело? Уповая на сообразительность эльфов, оставляющих провизию в тех местах, откуда ее могли переправить заклинанием преподаватели, обитающие вне стен замка, но стоящие на довольствии, взлетевшему по служебному трапу бывшему завучу удалось найти лишь какао. Молока среди довольствия не оказалось. Не оказалось этого продукта в похожей точке сбыта — хогсмидском пабе. Когда Дамблдор взмахнул палочкой на столе появились лишь кубок пятничного эля и графин более хмельного пойла. Он взмахнул вновь и все это исчезло обратно. Дамблдор оперся о стол, погружаясь в окружающую энергетику, подобрав свой локоть и щелкая ногтями, как будто желая расщепить семечку… разъять, луща несуществующую скорлупу. Его размышляющий взгляд обвел панели и углы стен под потолком, куда забилась тьма, рожденная магией, отреставрированные гарью выжигающих заклинаний откосы, — Дому потребуется лечение. Дом пребывал в летаргии, и со следующим взмахом палочки по всей площади зала раскрылся серебристо-прозрачный плащ «протего». Свечи в канделябрах и подсвечниках, где были еще целы, зажглись, а поднимающиеся к потолку чары впитывали всю черноту с пространства. Сонливость еще одолевала хозяина помещения, поэтому движение из той самой гостиной, где «темные лорды» считали, что ему по нраву грубость и боль, он заметил не сразу. Силуэт в полутьме, вырванный из проема двери, заставил Дамблдора прищуриваться, угадывая ползущего на пламя свечей змееныша. — Том, — сказал профессор в порядке вежливости. — Сэр… В следующий миг, когда Дамблдор произвел мановение, бросая огонек в камин, и навел резкость, гость, а вернее — «гостинец», прямиком из гостиной, уже пересек коридор и встал на пороге в трапезную, опираясь о косяк плечом. Том Реддл выглядел странно сонно, слегка одуревше, смиренно злобно, — какие эпитеты не подбери, всего мало. Он был помят, одет в брюки и белую рубашку, неужто навыпуск? — сам казался вялым, совсем по-человечески, слишком по-свойски… Один край рубашки был небрежно одернут. Это хуже, чем незастегнутый воротник. Было очевидно, заночевал он здесь, внизу, — на втором этаже уж вовсе было тяжко. Некротика комнат, где вещи магглов поют о сиротской доле, сквозняки шлют приветы с того света, а чье-то унижение становится чьей-то влажной привычкой, лишила его всяческих церемоний. — Что могло задержать вас вчера? — начал Реддл без эмоций, хмурясь на приглушенную яркость, распространяющуюся от каминной стены. Какие-то мгновения наученный горьким опытом учитель еще оценивал, насколько благоразумным будет остаться. Интуиция говорила — ни насколько. Отсутствие какао или хотя бы… чего-то, чем повышают испорченное настроение, послужило знаком, что оставаться не следует. С первого взгляда на мальчишку было понятно — с таким, как сейчас он себя выставляет, дельных слов от него все равно не дождешься. Опять себя накрутил, надумал с лихвой. Таков настрой Реддла главе Дома нравился, как гному полет, в числе ряда других, среди коих первенство, все-таки, держат буйственные вспышки, но — ему хотелось хоть на чуть-чуть задержать свой индивидуальный визуальный экстаз от созерцания этой асимметрии наполовину заправленной рубашки. — Ну вот же. Помните: наступит день, когда вы будете совсем не прочь обрести мое общество, — Дамблдор произвел взмах палочкой, направленный в зону кухни, чтоб там что-нибудь закипело, а сам поспешил занять кресло, пока собеседник его не опередил. Тот и не позарился, прогуливаясь там да сям, расслабленно, почти не поднимая подошв, но и звуков не создавая, ни скрипа, словно призраком рея. В шкафу полно всякого приторного чая из вишни, черники, да хоть из гладиолуса, помимо этого какао. В складках белой рубашки, едва обрисовывающих при ходьбе очертания, сердце Альбуса билось аплодисментами. В спокойствии образовавшейся паузы дремало безумие и жаркий спор. — Вы избегаете меня, — нарушил молчание Реддл, стоя в полупрофиль от кресла, с ленивой ухмылкой косясь на мужскую обувь, и даже с некоей нагловатостью. …будто желая обвинить эти туфли за то, что они ходят на воле. За то, что они прогуливались там, где он уже не сможет. — С чего бы? — С чего бы — это вопрос? — Да, с чего бы? Я думал, вы любите одиночество… — Моя инициации гнетет вас. Я знаю, Дамблдор, вам хочется избавиться от меня так же, как и мне покинуть это место. — Только одного «хочется» для нас обоих мало, поскольку вы все еще здесь, мальчик мой. Взгляд слизеринского узника поднимался по скрещенным ногам от обуви, как по винтовой лестнице. Опутывая взглядом тело того, кого считал врагом и извращенцем, он слегка приподнимал подбородок, дабы не слишком напрягать прикрытые веки. Вскоре произнес безразлично и холодно: — Из-за вашего упрямства. — Или из-за вашей гордыни и нежелания видеть вещи в их истинном свете. — Я вижу вещи так, как показываете вы, сэр. — А вы смотрите глубже. — Я уже видел достаточно, — Волдеморт сводил к нулю агрессию, словно вел беседу не с ним. — Кроме главного, Том. Если вы имеете в виду всю ту грязь, что вы взбаламутили из родовой системы, то смотрите не туда и не на то. Ежели думаете, что любовь в роду имеет непосредственную связь с интимной близостью, то снова ошибаетесь. Великая мудрость Востока гласит: «прежде боя — загляни внутрь себя». Возможно именно вы являетесь причиной всего, что с вами происходит. Реддл выслушал речь, лишь вздохнув. Заглядывать вглубь себя он покамест, явно, — не планировал. Дамблдору не стоило продолжать общение… Настало время похоронить их диалог, как и множество других, погребенных здесь в этом зале, когда двое порою сидели в бесплодном молчании академические часы. Никто из них не отвечал, не спешил парировать реплики, позволяя тишине укутывать их мрачным коконом. Невдалеке от магов, старшего и младшего, под воздействием магии самостоятельно готовился кипяток и заварка. Подобно множеству диалогов, которые были похоронены в зале, они прорастали, как и любая семечка, брошенная в почву с водой — кипяток бурлил, срывая крышку. — Если бы я хотел избавиться от вас, мой юный друг, то нашел бы способ. Мне вовлекать древних духов для подавления третьесортного колдовства незачем, — вздохнул с сожалением, почему-то желающий слышать замученный голос слизеринского гордеца, возможно, в доказательство, что до смирения тому далеко, и с интересом: насколько далеко. — Мг, инициация ваша, кстати также, на троечку. — Я могу лучше, вы знаете. Я всегда стремлюсь улучшать мои результаты, — ни капли не оскорбился чернокнижник, уж лучше бы он протестовал, чем так, изображая любезность, любезно ненавидя, лениво злясь. — Не могу не оценить вашей иронии, опять-таки, — учитель остановил кипячение воды невербальным велением. — Я хочу, чтобы мы, наконец, поговорили и поняли друг друга. — Плохо нам даются разговоры, Том. Изрядно плохо. — Предлагайте альтернативу, сэр. — Предложу. Чаю о двух персон. Мне и вам, — поднос подлетел к столу, как чудесный компромисс, одна чашка зависла в воздухе, напротив Реддла, а вторая опустилась прямиком в руки взрослого волшебника. — Что заварено, то и расхлебывать, — с грустью констатировал он. Спустя минуту, на удивление Дамблдору, гость повелел высокому стулу левитировать безпалочковым способом и присел параллельно камину, затем его рука, будто сама собой потянулась к ушку чашки, он смотрел в чай, подобно гению прорицания, потом повернулся в сторону, отпивая глоток. Было занимательно наблюдать за ним теперь, когда он перестал изображать невинность, но весь остался до невыносимости благовоспитанный — подобная роскошь не могла длиться вечно. — Вы сегодня такой мирный и сговорчивый, может быть завершим нашу встречу на приятной ноте? И я пойду, подремлю еще пару часиков. — Но так мы не до чего не договоримся. — Уже сказано слишком много. — Кроме главного, — Реддл поднялся, забыв о чаепитии, видя, что оппонент собирается улизнуть. — Нельзя просто так запереть кого-то без объяснений и требований! — Как я и говорил, разговор лучше отложить. До завтра. — Вы завтра не придете, понедельник. — До послезавтра, — светлый чародей встал, чтоб уйти, в своем обычном амплуа всемирной суматохи. Отправленная в полет до стола чашка Дамблдора разбилась о магический фон Реддла, будто ее размозжило о стену. Плотная, энергетически осязаемая волна динамичным всплеском взметнулась сквозь комнату, всколыхнув панорамные стекла, бросив в дрожь канделябр, скрипнув стропилами потолка и пола второго этажа, чтоб вылиться испуганным криком гнездовавшихся на чердаке сычиков. — Нет, стойте! Остановись! — Нет, «стойте, остановись!» — это очень грубо… — Сэр, останьтесь. Пожалуйссста… — истомленно и проклинаючи. Наследник Слизерина так расщедрился этим словом, что впору было и впрямь уж породниться. Это снова не просьба — приказ. Но… Дамблдор встал на месте, заслоняя собой портал камина, мальчишка оказался в его тени. — Том, у нас будет много, еще очень много времени для праздных бесед. Уж поверьте. Взрослый маг выполнил приказ с издевкой на бессрочность, отчего Реддл погрустнел взамен торжества, его лицо вытянулось, а щеки глубже впали, будто он кусает их изнутри. Подчиниться для сохранения искусственности мира, ибо ситуация, несмотря на ложную покладистость и неконфликтность, близка к обороту на сто восемьдесят. Не довести бы до нервного срыва — намедни профессор зарекся не делать из дома лазарет. — Я понял, сэр, я понимаю, чего вы хотите, — юная версия Волдеморта обошла кресло, выходя из-под тени волшебника, медленно останавливаясь у двери, как бы преграждая дорогу, и держа руки в подобии защитного жеста. Или оберегающего, будто неся в руках хрупкую вазу. Не ту ли, что разбил хозяин поместья однажды в детстве? — Чудеса в решете, — сказал Дамблдор, поворачиваясь лицом к пожизненному постояльцу, тихонько идущему окрест. — Я знаю, я все делал неправильно… — змей обходил свою добычу, усыпляя бдительность, путая след. — И я исправлю это. — Мм, стремление улучшать результаты, — понимающе кивая. Реддл медленно, осторожно приближался: — Именно, сэр. В легком намеке на оборонительный жест, чем-то схожий с реддловым, мужчина поворачивался лицом, чтоб держать наступающего в фокусе, оберегая тыл. Взгляд молодого мастера темных искусств казался больным и затравленным, где-то почти пьяным, едва их глаза обретали зрительный контакт. Поворот головы — и вот уже другой взгляд темных, маками горящих глаз, с красными бликами в зрачках, вставал против Дамблдора. — Вы хотите, чтоб все было по вашим правилам. Не так грубо, — почетный маг разворачивал корпус, не позволяя юному злу находиться у себя за спиной дольше пары секунд, иногда топчась по кругу: — Допустим. …и теперь равняясь с Реддлом на одну линию, словно заступая за импровизированный барьер, он ощутил амплитудно бьющийся бриз и магические водовороты, невидимые, алхимические процессы и совершенно физиологические реакции, как давление в теле экстремально подскочило, а под ложечкой тревожно заворочалось. Демиург хоркруксов мог дотянуться даже не разгибая рук, куда вздумает, но предпочел стеснять границы, словно выступая на публике. Семечка погребенного диалога выросла в наливной колос. Она полита большим терпением и злобный ядом. Также сдобрена гормоном слабости — что признавал за собой исследователь всякого рода грехов, соблазнов, безысходностей. Он сам виноват, что не ушел вовремя. И вскоре начнется проверка выдержки на прочность. Очередная, новая или незабытая старая. Опять уравновешивать эти сакральные, ветхозаветные, священно-богохульные весы противоположностей, где несоизмеримая наглость и некрасивое, дрянное поведение вчера будут предметом влечения днесь… и присно, и вовеки… — Вы мне поможете, профессор? Уклоняясь в сторону и удерживая боковым зрением опасного гостя, Дамблдор усмехнулся рассеяно: — Помочь? Я в любом случае помогаю вам, Томас, хотя в вашем восприятии складывается картина иная. Тем, кто готов к познанию, прозрению, учителя с радостью передают опыт. Ради этих целей вы помещены в условия, где никто не нарушит вашего пути к алтарю истины. Благодаря мне, то бишь, пребывая в заточении, вы впитываете знания каторжника, которых вы никогда опытно не постигали… — Я познавал заточение все время, пока не узнал о Хогвартсе. Пока вы не появились, чтоб рассказать мне… — набрал в грудь воздуха: — о Хогвартсе, — выдохнул он. — И это, к большому прискорбию, вскружило вам голову. — Но потом вы отняли все это, чтобы показать ваш склеп, полный тайн. — Должно быть, пакет моих образовательных услуг слегка превышен. Согласен. И действительно показалось логичным: отнять то, что подарил сам, будто магический мир открывался лишь тем, кому доступны высшие чувства… но так не бывает. Зато был странный контраст от самого лучшего дня из воспоминаний Тома, когда известие о том, что он «особенный», принес человек, с которым он предпочел бы никогда в жизни не встречаться. — А теперь вы? Поможете мне в этом? Сэр. В вашей истине, — начав охотиться за мудрым взглядом, с пожарами в глазах при повороте к огню, и мраком зимней ночи, когда отворачивается от камина, юный Волдеморт задел плечом плечо, стремясь низложить в этой ловле противника поскорее. Лейтмотив сцены был ясен, и Дамблдору правда хотелось откланяться, особенно после того, как ее младший соучастник наступил ему на ногу, подталкивая коленом, подковырнул каблук, заставив хромоного отступать назад к покинутому месту. — В прозрении, познании… — Очень бы хотел, но… У каждого прозрение свое. Каждый в своем познании одинок, — сказал профессор, пятясь подальше для контрдистанции. — Истина должна быть пережита, а не преподана. Прервав дуэль башмака со своей туфлей, перенаправляя дугу их смещения обратным ходом, старший волшебник стряхнул головой, устремляя взор к небесам, на миг оставив чудище без присмотра, чем открыл дорогу разрастающейся постепенно, но необратимо, властной, богатой темноте — колодец без дна, воронка без начала, насмерть пучинная, вечно голодная, подстрекающая губить все, что создают годами и десятилетиями. Приблизившись вплотную, дыша через нос размеренно, пожирающая тьма обещала ему весь эротизм бездны, и ее рацион, в который он входит, авансом, пока гравитация взгляда засасывает его туда, откуда ничего не возвращается. И заземляла полынным, мускусно-полынным, мускусным букетом, и вместе с тем утягивала в свою обитель. — Но как я пойму, что истина та самая? — колдун приблизился так, что наделенным кожей и обонянием был шанс ощутить нотки чая из листьев дикой вишни, и эхо земного тепла на его губах. — Та, какую подразумеваете вы. Совсем немного участия, Дамблдор… и у меня получится. Сделать то, что вы хотите. Так, как вы мне прикажете. — По-прежнему ждете от меня приказов, Том? — А вы? Ждете, что я буду умолять? — Мм? Ну надо же, какие жертвы… — Дамблдор перестал прикидывать, как бы ему быть с убийцей помягче, стремясь уберечь от внезапных травм и спонтанных порч. Учитель приготовился сличать ужасающие иллюзии и устранять откаты, чтоб Волдеморт не сошел от них с ума, ожидая, что тот рассвирепеет. Но, нет. Колдун смежил веки, словно производя какое-то волевое усилие, опустил подбородок и низко наклонил голову, его челюсти подвигались и желваки напрягались, будто перетирая что-то, он пожевал нижнюю губу, а через полминуты, поднял взгляд, довольно решительно посмотрел на Дамблдора и остановил свою мимику, просто окаменел. — Мне нужно занять какую-то определенную позу? — спросил он без единой эмоции. — Встать на колени? — Вряд ли это сработает… Спустя пару мгновений вновь возобновляя дележ территории фланговым маневром, Реддл задал вопрос в левую скулу Дамблдору: — А как сработает? Может быть… может, мне снять брюки и затем встать на колени? Фланг в тактике — боковая позиция, которая позволяет не переть напролом, а ударить противника тихой сапой. Разумеется, идти на таран слизеринцу хотелось не более, чем тереть засаленные котелки в подземельях, поэтому он раздал в ассоциативный ряд сразу две ставки, призывающие телесную память. Коленопреклоненный Реддл? Весьма мощный образ, почти запрещенный прием. — Честно говоря, Том, я не уверен, что оба варианта помогут вам добиться должного драматического эффекта, — пошатываясь от него медитативно, словно по льду, чародей постарше потер лоб, точно терпя превентивный удар прямо сейчас. — Драматического… так, мне заплакать? — А вы умеете? На долю секунды задумался бывший студент: — Я не… — сосредоточенность исчезла с одним взмахом ресниц, когда мальчишка недоуменно моргнул. — Я не знаю, сэр. — Хоть раз пробовали? Выражение лица юного злодея говорило: «просто игнорируй это». То же говорил себе Альбус, чувствуя, как у него снизу затвердевает, словно он в очень хорошей компании. Чувствуя, что рукава их одежд трутся. Чувствуя, как цепкая пуговица незастегнуто следит за ним. Чувствуя, как в обратном скольжении мимо, его пальцы задевает краем выпущенной рубашки, и прикосновение жжет, как крапива. Естественно, это же Том Марволо Реддл… кто ему запретит? Запретная секция? Запретный лес? И что он вообще знает о запретах… по сути — гарант запрещенных приемов. И как он будет плакать своим каменным лицом, роняя свои каменные слезы? Пока все, на что он был нацелен — это делать кашу из образов, доступных лишь чувствующим. И в идеале — заставить ронять лицо этим чувствующим в ими же заваренную чувственную кашу. — Если, это… так важно? Я могу попробовать, сэр. Если вы мне прикажете заплакать — наверное… — Дамблдор прервал ядовитого плакальщика жестами тишины: — Но-а, вы пока упражняетесь, я пойду вздремну… — Стойте, стойте! Я смогу заплакать! Но… это… — Реддл взял за локоть ненавистного декана, который приставил шаг вбок, дабы избежать столкновения, выказывающего глазами лукавую усталость, и выдохнувшего, будто вишневую косточку: — это ведь не освободит меня? — Кто знает? Смотря как вы будете стараться, — Дамблдор юлил, мягко отнимая прихват со своего локтя, а бывший ученик поднял взгляд к потолку. И на них сверху, хозяина поместья и плененного гостя, обрушился грохот какофонии. Там отбивало пианино. Казалось, будто какой-то баран взбрыкнул, начав скакать и хаотично молотить по клавишам огромными копытами. Некоторое время двое магов стояли неподвижно всего лишь в паре футах друг от друга, прислушиваясь к этой жуткой композиции, пока она не сменилась еще более жутким зацикленным залипанием, клацаньем по одной ноте. — Производство «Дидерихс», — наконец, слабо улыбнулся Дамблдор, поглядывая наверх и мимолетно пытаясь сгладить или хоть как-то расправить мантию на себе, вернее скрыть ее лиловое предательство. — Знаменитая фортепианная компания Российской Империи, основанная господином Дидерихсом из Брауншвейга в тысяча восемьсот десятом году. Никакой магии, сплошное качество… — И сплошная боль, — подхватил фразу постоялец, — скорбь и сожаления за отнятую жизнь… На миг на его лице отразилось то, о чем он говорил. А потом оно стало неживым, как и прежде. Только в глазах, как нетленная основа, стыло презрение ко всему, что они видят. — У вас эрекция на скорбь и отнятые жизни или все же, на меня, профессор? — деланно деликатничая, осведомилось маленькое зло, на деле с язвительным упоением выгребая всю изнанку этой болтовни, ставшей спасительной соломинкой от разлагаемого им приличия. — На гладиолусы, — хлопушка, выстреливающая фарсом, — вот в кого превратился Дамблдор. На миг злость на то, что Реддл смеет говорить о личной скорби, опошляя ее нечистой подоплекой, пронизала ему грудину. Но быстро ушла, потому что, очевидно, этого и хотел добиться слизеринский воспитанник. — Их здесь нет. — Но где-то, ведь, они есть, — Содержатель владений напряг улыбку, не растеряв ее, Том проглотил слюну, ему было паршиво. Больно ли и тошно юному колдуну от постоянно отката, который он терпит, или от рядом улыбающегося врага? Он задавал слишком наивные или дерзкие вопросы, и получал столь же глупые и глумливые ответы, поскольку никто из них не хотел выстраивать компромиссы, идти на контакт или хоть в чем-то уступать. — Как, наверное, горько… умереть так рано… — с абсолютным змеиным цинизмом соболезновал Реддл. Миртл была и того младше, и ему не было жаль. А теперь он соболезнует девочке, которую никогда не видел, но которая натерпелась гораздо больше, чем Миртл, об упокоении которой фениксы разжигали крыльями созвездия, чтоб ей было светло в том мире, где гаснут волшебные свечи. И этот мальчишка прекрасно знал, что Дамблдору от этих речей хотелось сдохнуть, даже не умереть, а позорно сдохнуть, особенно теперь, когда в паху все то же тоже… смотрит в небо. Пожалуй, столько улыбок по земле не сыщешь, — кисти дрожали, поправляя волосы. Дыхание углубилось, — что не говори, сколь угодно топчи, отвергай, высмеивай, а Том Реддл творил страшные вещи с чутким воображением. Нужно что-нибудь тяжелее, чем прогнать его нелепым «брысь» или отшутиться философски — обмануть напускное и вычленить главное… — Она не унимается, что вы сделали, Том? Нет, я не о моей эрекции. Я о том, что кто-то должен подняться и отменить всю эту «Danse мacabre».* Не желаете проверить насколько родовой эгрегор признает вас? Или вы только острые предметы используете в подобных целях… — Но, сэр. Даже вы, как раньше обмолвились, не можете влиять на полтергейстов. На их музыкальные пристрастия уж точно… Минорная фуга. Ре-диез западает, фа второй октавы повторяет — и так до бесконечности. — Вы мою семью беспокоите понапрасну, мистер Реддл. Смерти моих родных стали рядом несчастных случайностей, которые невозможно было предотвратить тогда, когда я не знал как. Зато теперь, я все контролирую. И кое-что я, все же, могу предотвратить… — Кое-что. Вы имеете в виду все, кроме вашего стояка? — Очень грубо. А ведь обещано без грубости… — Очень грубо показывать мне член на каждом шагу! Размахивать им у меня в спальне! Указывать, что… — Пардон. О, пардоньте-с, — удивился Дамблдор в своей излюбленной манере отрицания. — Я у себя дома, чего мне стесняться? Могу я позволить себе не прятать мой член в моем доме, верно? И вообще, я могу показывать свой член каждому завалявшемуся боггарту за каждым углом… коль пожелаю. Это, ведь, мой дом… Каждый мускул лица колдуна пропитался злой ухмылкой, хотя сам он ухмылку не проявил, меняя тон, как по щелчку: — Конечно, сэр. Показывайте. — Зачем вы опять подходите, Том? Я уже уступаю, видите… Реддл навострил слух, повернувшись к дымоходу, словно его окликнули, но внешне оставался таким же непричастным. Дамблдор, едва ступая, подошел к полке камина и медленно проводил взглядом что-то невидимое вдоль дымовой шахты. Какая-то сила, как обратная тяга, позволяющая уловить разницу температур, ухнула в очаг, разъяряя горящие бревна и вороша искры, вспорхнула вверх по трубе и вновь расплескалась искрами, канув ниц. Это было похоже на заклинание связи через каминную сеть, будто кто-то хочет пообщаться, не выходя за пределы камина. Да только, не может. Потому что, связь в мире мертвых односторонняя. — Они слишком активны… — Они активны, потому что вы их трогаете, лезете в ментальное поле рода, вы гневаетесь… — Мой гнев оправдан, и они со мной солидарны. А вы в силах это прекратить, сэр, если выпустите меня. — О, Том, мольбы из ваших уст очень уж напоминают угрозы, — сказал Дамблдор, прокладывая шаг мимо огня, ведя ладонь вдоль каминной полки и поглядывая вверх, откуда звук музицирования осыпал штукатурку. Как он влияет на них… своим отравляющим обаянием, еще толком не признанный вторым хозяином? Он пробуждал в Доме память обо всем плохом, что было с его жильцами. Выкраивал зло по кирпичику в стенах, будучи сам из породы бездушной кладки. Искал ключик раздора, отмыкающий чары табу, призывал ненависть, порицание. Ему отвечали — мы ненавидим, мы порицаем. А потом ему откатывало — и мы также любим, заботимся, храним, как и ненавидим, как и осуждаем, как и виним. А он… а на этом он заканчивался. Том Реддл — не умеет любить, не мог он и заботиться. Вот и вся магия родового эгрегора, которую нельзя постичь тем, кто лишен чувств. — Вам не надоело издеваться надо мной, профессор? Спустя недолгую разлуку с полем врага, Волдеморт снова сокращал расстояние между ними, радиус которого определяла длинна каминной полочки. Поленья в камине гудели, и можно было ощутить, как пошагово вздрагивают отдельные мышцы в его теле. Хотя взгляд был, все так же, пуст. — …над бедным каторжником и мучеником, стонущим и бряцающим кандалами, аки Кровавый Барон, — внес поправку Дамблдор, перемежаясь вспять. Вскоре полка под пальцами у него закончилась, и он задержал руку на самом ее краю. — Конечно, сэр… вам следует лишь заковать меня в цепи, — спокойно шел вперед узник лощины Годрика, также протягивая кончиками пальцев по кромке полочки. — Вижу, вы туда стремитесь, — волшебник оперся на одну ногу, расслабив вторую, ибо некуда было дальше отступать. — Том, оставайтесь на месте, будьте добры. Я не готов выдерживать вас так близко, — разоткровенничавшись во всем расцвете своего шутовства. — Как вы думаете, зачем я приближаюсь? — Ну, уж… теряюсь в догадках, мой юный друг. Может, вы хотите плюнуть мне в лицо… Пианино в спальне долбило, как проклятое. Звук покатился кубарем в до-мажор, затем рассыпался мелкими осколками ля-минора. И ну — опять тарабанить. Затем опять игра. Эту игру можно бы описать, как безумное ликование. Ничьи конкретно произведения, но набор вырванных отрезков от каждого из знаменитых классиков. — Заняться членовредительством? Особенно, если брать в расчет ни одно: ваши замашки камикадзе и рвение к увечьям, а непосредственно: вред моему члену… Скажу наперед: это вам точно не поможет. — Профессор Дамблдор, на поверку до того обидчив… — прошептал аспид, как бы безделья ради царапая обод полочки ногтем. — Хм. Возможно. Профессору Дамблдору обидно, когда по нему проходятся секатором… Реддл довел свою руку до конца полочки, но учителя руку трогать не стал, — это хорошо, ему противно все так же, как и в самом начале, — зато встал, отзеркалив позу старшего мага, пряча прямой взор под тяжестью ресниц. Меж ними остался какой-то фут, и если колдун еще хоть чуточку приблизится, то плотно упрется в то, что могли бы наблюдать богграты за каждым углом поместья хозяина беспорядка. — Я не буду вредить ему, — смехотворное обещание убийцы не вредить совпало со слабым поползновением, когда его рука отстала от обода полочки и переметнулась к рядом стоящему телу, но мужчина предотвратил сей стратегический прием, рука прошлась по касательной, задев область бедра. — Нет, он вам не доверяет. Одна обида — прощай либидо, — Дамблдор поймал его запястье. Он опустил руку, придерживая запястье от еще попыток. Под манжетом кожа казалась такой холодной, что можно было использовать в качестве компресса. Или выгодней — вооружиться чудачеством, чтоб обелить эту помойку помыслов, ведь Реддл не слишком спешил вставать на колени и о чем-то молить, проехаться по ушам, воззвав к праотцам помочь ему не пасть в этом бою. — Заткнитесь, сэр, пожалуйста, — шепча угрожающе, — вам нравится, когда я говорю «пожалуйста». Так вот, пожалуйста, закройте свой рот. — А если нет, то что? — пожав нижнюю губу и приподняв брови, ткнул его кончиком носа. Несостоявшийся Волдеморт застыл, затаил во взгляде ненастную свирепость, ми-минор из спальни раскрылось мелодичнее. Эта игра ему незнакома. Враждебна, приторна. Он пьет носом вражеский воздух, и не собирается ни уступать, ни наступать, продолжая дышать с ненасытной выгодой. Нос к носу с врагом — у него нет желания затыкать его поцелуем и уж тем более целовать как-то менее жестоко. Проявления заботы для него нечто вопиющее, то, что в нем отторгалось. И он брезгует, боится, ждет, когда другой сделает за него, не хочет откатов. Не будет, потому что чувствует угрозу во всяком человечном, потому что ему противно прикасаться к врагу. Ему противен этот рот, который обязательно выдаст рецензию, если начать самому, будет еще больше шутить над случившемся, что еще противнее, чем процесс. Посему он терпит, терпит. — Что вы сделаете, Том? — героически не затыкался тот, кто зарекся не делать из дома лазарет. — Вы здесь все разнесете, верно? Каждый вздох, опрятно изъятый Реддлом из дыхания зарекшегося с будничностью палача, заставлял продолжать воевать, глумясь во все оружия над всеми изъянами своей натуры… и дефектами мантии. Пока прошлый староста Слизерина не произвел малюсенький шаг навстречу, прижимая этот заметный дефект между телом его обладателя и пряжкой собственного ремня, откуда край рубашки уходил навыпуск. Свободной рукой юный мастер темных искусств и грязных приемов стиснул мантию от поясницы к себе, сминая ткань в ладони. От подобной манипуляции, конечно, Альбус начал отбирать у него воздух чаще, сражаясь за вдох с его носом активнее, но отскользил по полу три четверти шага назад, и снял у себя с поясницы вторую руку. — Нет, так нельзя, дружочек, это очень опасно, — предостерег Великий учитель, и обвел кончиком носа вокруг носа застывшего в своей каменной, бездейственной злобе ученика, придерживая обе руки его за запястья у себя в обеих руках. Реддл посмотрел на него всеми возвышенными выражениями, которые только мог нахвататься в приюте, прищурив нижнее веко. Наверняка, искусал себе все щеки изнутри. И он все время глотал слюну, потому что его тошнило в самом деле. Он опять подошел впритык, и Дамблдор отшагнул с улыбкой, вновь задержав запястья загребущих рук, и снова обведя носом его нос по кругу. — Мы же знаем, что вы ничего дурного не сделаете, так ведь? Вы же все поняли, и хотели бы исправиться. Фраза: «держи друзей близко, а врагов еще ближе» обретала крылатость валькирии. — Конечно… сссэр… — с голосом змееуста творилось что-то страшно шипящее. — Вот и хорошо, и славно, иначе, если вы здесь все разнесете… — волшебник одернул ползущие вдоль его ребер и поясницы мальчишеские руки, только вот он запихнул пальцы под манжеты рубашки, что не вполне убеждало в прочности его позиций. — Том, вот, эм, мг, я понимаю, что я вам отвратителен и вам хочется проверить насколько… не нужно… Дамблдор опустил их руки на уровне бедер, провел кончиком носа по спинке носа Реддла, такой ровной и тонкой, гладкой и прямой, взамен его… поломанной в трех местах, и трижды сросшейся абы как. Тот посмотрел так, будто над ним совершается нечто совершенно негуманное. Какое-то жуткое извращение. Альбус тихо посмеялся, ощущая, как упирается под ремень брюк Тома, которые он собирался снимать, чтоб молиться о свободе. Музыка звучала где-то далеко-далеко. Портал камина с гудящим огнем находился, как будто бы, глубоко-глубоко в пещере. Комната исчезла, растворилась. Вокруг них была плотная, абсолютная тьма. — Иначе, если вы здесь все разнесете, Том… — продолжил прерванную мысль хозяин поместья. — Силы рода вас вряд ли пропустят к общему ментальному полю, благодаря коему вы рассчитываете вскрыть мой личный щит окклюменции, и причинить мне много радости… для этого вам нужна инициация, не правда ли? В глазах Реддла читалась только злость, в чертах — жестокость. Он слегка повернул голову, будто говоря для анонимного слушателя, отстранившись от лица Дамблдора: — А если да, то что? — адресовав вопрос отороченному бисером лиловому вороту. — Что вы мне сделаете, сэр? — с интонацией человека, с которым все ужасное уже случилось, по чуть-чуть юный колдун приподнимал подбородок, будто гордясь своими заслугами. — Дисциплинарное взыскание, — застегнул ему пуговицу. И заправил рубашку. С чувством выполненного долга, опекун Темных Лордов сделал длинный шаг назад. Чтоб осмотреть зал, который погряз в темноте. Что это и как мальчишка это сделал? — возможно это какая-то субстанция, требующая мощнейшего отменяющего… иллюзия, искусные фальшь-чары? Или он уже погрузил их в глубины ментального поля, откуда можно очнуться лишь путем сильного выброса, который вне всяческих сомнений разнесет тут все? Дамблдору совсем не нравилось то, что он даже не мог определить… что это такое… — Вы пожалеете об этом, Дамблдор, — сказал Реддл бесцветно, словно ему все равно. — Вы будете умолять, чтоб я ушел. Лишь его вернувшаяся давняя ужимка, будто у него над ухом кружит комар, выдавала то, что он все еще терпит и ему плохо. — Угрозы мне, в моем Доме. Браво, Том. А как же? А где же, все, что вы говорили до этого? Опять мне плакать за вас, — профессор отошел подальше, по черному покрытию, где раньше был пол, достав палочку, чтоб колдуну не было соблазна ее выбить или как-то атаковать. — Я лишь предупредил, вы зря решили заполучить меня таким образом… Разумеется, наследник Слизерина злился на то, что его план вступления в родословную разоблачили. Тому Реддлу жутко хотелось выяснить, что именно знает враг. Враг знал очень многое, но что именно черный маг не мог прочесть из-за ментального щита. У Дома связь с владельцем, и если постараться, можно через общий канал связи проникнуть в персональный. И смысл потерпеть близость тоже имелся — подобно менталу Слагхорна, который становится очень податливым при возлиянии, открывая щиты, доверчиво, у Дамблдора такую особенность Реддл тоже вычислил. Да, ментальный щит слабеет при возбуждении. Вот только вряд ли юный и несомненно сильный легилимент найдет там информацию о хоркруксах среди всего, что там есть. Он, ведь, не просто слабеет, а становится кашей. Ну, что он там отыщет? Как созидателю Общего Блага весело и приятно читать «Колдовской Рейх» по ночам в спальне? Затея на любителя. Том не из любителей. Поэтому… стоило ли переживать? Из палочки Дамблдора хлынул свет. Луч подавлялся чернотой, и старший чародей, описав маневренный круг, пустил в пространство белые, извилистые нити, подобно молниям расползающимся и растрескивающимся в этой сплошной тьме. Реддл отразил эти чары, кажется, даже без палочки, отогнав прочь от себя, и превратился в черный вихрь, перенося свое тело. — Том, я отнюдь не ценитель вашего негодования, мне, правда не хочется выводить вас из себя… — признал Дамблдор чистосердечно, поворачиваясь к мальчишке, аппарировавшему так, чтоб встать за спиной у мужчины. — И чтоб вы рассылали повсюду вот… эту вот штуку… какую-то стихийную гадость. Что это вообще такое? Ваша материализованная ненависть ко мне, дорогой мой? Но, право же, вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить иначе. Я так понимаю, вы их только и задаете ради одного — злиться. Злиться и подкреплять вашу злобу — вот это истинный ваш мотив… Реддл вновь аппарировал от его контрзаклятия, приземлившись вне поля ветвящихся светлых лучей. Где-то в районе обеденного стола. По крайней мере, где раньше был стол. — Это не так, сэр. — Я был бы счастлив, окажись это хоть на секунду правдой… — Вы не оставили мне шанса вас уважать хоть на секунду. Вы не дали мне никакого шанса победить мою ненависть. Вы меня заперли и обманули! — Наоборот. — Что наоборот? — Обманул, а потом запер. Раздался громкий хлопок. Девичий крик, как орала Ариша в свои лучшие годы. Контрзаклятие ударило в руку Альбусу, магические нити осыпались, палочка вибрировала в его руке. Реддл аппарировал куда-то во тьму. Похоже, обоим откатило… Дамблдор потирал руку, разминая кисть. У него в ушах звенело. А еще надо как-то на ощупь отыскать кабинет. Отлично они поговорили.