Дом, в котором живет Том

* * *

После мятежных субботних провокаций Альбусу Дамблдору даже не помышлялось заночевать дома. Магические выбросы помешают спокойному сну самым скотским образом, конечно, но шнырять по каминам и уж тем более — по уличным порталам, в буйствующей полумгле, водворившейся по всей округе, не хотелось. Таким образом Альбус обуздал волю, ведь бежать на выходные в школу, спустя очередной скандал, показалось ему довольно унизительным мероприятием. Определенно все должно было наладиться следующим днем. Днем содержатель не беспокоился о своем жильце, нащупав присутствие оного в лаборатории, — что там можно еще изобретать? — легкий укол любопытства ощутил Альбус. Какое-нибудь взрывающее зелье? Вряд ли Том Реддл смог бы изготовить подобное из имеющихся ингредиентов. День пролетел в разборе старых и разработке новых способов проведения ритуала, благодаря которому зло оказалось заперто здесь. Времени, в кои-то века, хватило, чтоб систематизировать полученные воспоминания и упрятать так, что только владелец воспоминаний, только в специальной чаше, мог просматривать эти данные. Теперь чашу следовало спрятать где-нибудь в школе — к жилому кабинету доверия не было. На ночь глядя, письма от родительского комитета понаносили совы, но печатная пресса интересовала больше, — ею поспешил заняться маг, не обремененный ничьим обществом на протяжении ужина. Дотлевал воскресный вечер, стрелки исправленных в неизвестно какой раз часов подбирались к девяти, пока Дамблдор недвижимо сидел в гостиной на диване, том самом, памятном, но уже другом диване, восстановленном после стихийных выбросов мечущегося по зданию Волдеморта. Стихия за окнами вотчины в Годриковой лощине замещала плененного колдуна на посту неистовства. В прощальные дни октября слабый южный фронт уже сдавал позиции северному циклону не без громовых залпов, и мерзлые градины лупили по стеклам непрерывно. — Добрый вечер, сэр, — раздалось одним из презентабельных, джентльменских тонов, в опровержение слов шарахнул гром. Ноябрьская ностальгия забарабанила снаружи, водянистый блеск отсвечивал на стеклах. Погода была полна символизма. Мужчина был слишком погруженным в собственные мысли, шагов в коридоре он не расслышал, поэтому визит бывшего слизеринца действительно стал сюрпризом. — Несомненно добрый, — Дамблдор опустил газету себе на колени, поднял взгляд из-под очков для чтения на гостя, застывшего в дверном проеме, молвив: — надеюсь, вы пришли не затем, чтобы испортить вечер нам обоим? Восковой портрет юноши подтвердил опасения, а миг спустя после вопроса, левая часть его лица усмехнулась, словно жила отдельной жизнью. — Не за этим, сэр. Галантное чудовище произвело шаг вперед, означающий, что испортить вечер оно всегда готово. На улице в тот момент что-то бабахнуло, затрещало, будто молния попала в одно из ближайших к поместью деревьев, что было странно для столь интенсивной грозы поздней осенью. — Мг. Теряюсь в догадках, в таком случае. На самом деле Дамблдор полагал, что вечный гость будет пропадать в библиотеке, штудируя курс по родовым чарам и новых поползновений к скандалам не возникнет у него еще хотя бы неделю. — В прошлый раз между нами произошло недопонимание, — констатировал Реддл, прогуливаясь к центру гостиной медленно, со сцепленными за спиной руками. — Пожалуй, уже и не счесть: сколько именно прошлых разов, Том, — дополнил профессор, озадачиваясь таким вальяжным подходом, словно пожизненный квартирант до сих пор являлся студентом, забредшим ко внеклассному аудированию. — Боюсь, что так, сэр, — сказал он, скосив взор на старшего собеседника. — Но, на сей раз, я хочу устранить все наши недопонимания. Дамблдор непроизвольно хмыкнул: — И на каком недопонимании с вами разговаривать на сей раз? — Вы меня, профессор, не расслышали, — мягко, но откровенно бездушно, выпалил юный Волдеморт. — На сей раз… мы достигнем понимания. Я этого очень хочу… Это могло означать только одно. Плененный убийца, вставший в середине комнаты, точно подавая себя на блюде, вновь решил сыграть примерного паиньку. Впрочем, любой их разговор начинался порядочно, со стандартных шаблонов. — Давайте достигнем, конечно. Я ни капельки не против, — благодушно качнул головой Дамблдор. Повисла нагнетающая пауза, в течение коей, взрослый маг уселся поудобнее, возложив одно колено на другое и обернув ладонью коленную чашечку, уложенную поверх другой, второю же ладонью обхватывая костяшки пальцев руки, что оказалась под низом. Казалось, он приготовился слушать занимательную историю. Реддл медлил, — оно и понятно, припоминая все, уже сказанное доселе. — У вас, мистер Реддл, что-нибудь из новых претензий ко мне? Или ограничимся все теми же? Но ответом покамест служило депрессивное молчание. Слизеринец еще раз прогулялся мимо наблюдателя, прошелся за диваном. Пока учитель запрещал мыслям возникать в своей голове, усиленно приводя себя к решению — попросту подождать. — Вы мне приказали думать, сэр, — донеслось из-за спины Дамблдора, наконец. — И я думал, — снова пауза. — Ну-ну? Вы думали, — поторопил мужчина, вынужденно сворачивая шею, чтобы видеть стоящего за его спиной заправского палача. — Очень хорошо, похвально. Чувствую волны экстаза зарождаются в моих конечностях. На этой скользкой шутке оба подскользнулись, ибо смешок взрослого мага был слишком дерзким, а колдун яростно умолк. Именно яростно. Профессор даже расслышал, как спазмически утонул в чужом горле не вырвавшийся наружу звук. Молчание длилось около минуты. — Пожалуйста, простите меня. Продолжайте, я не хотел вас прерывать, — заливистым от улыбки голосом произнес хозяин Дома, списывая неприятные чувства на смех, словно побеждая боггарта. Дамблдор повращал головой, дабы, не нарушая удобной позы, увидеть инициатора диалога, вскоре отмечая силуэт у окна, периферическим зрением. Все бы ничего, но Реддла не привлекал пасторальный пейзаж за окном, поскольку Дамблдор чувствовал, что мальчик смотрит на него — и этот проклинающий взгляд пускает корни ему в затылок. — С вашего позволения, — возобновилась леденящая речь. — Итак, вы велели мне подумать. И я думал не только лишь членом, как свойственно вам, Дамблдор! Прекрасно, — формальности отринуты, — решил преподаватель, немножечко намекнувший на что-то непозволительное, и сходу подхваченный чем-то непримирительным. Он почувствовал, как змееныш обогнул диван сзади, не спеша выявиться на обзорном участке спереди. — Вам пора в тибетские монахи, юный мой друг. — Я бы рад, сэр. Но вы снова перебиваете… — взвилось высокодиапазонное хаяние. — О, простите меня снова, дорогой вы мой. Но не могли бы вы, Томас, проявить необычайнейшую для себя любезность и встать туда, где стояли прежде? — Дамблдор, сидя, повернулся в профиль. — Прошу, встаньте напротив. А то, не всем моим членам дано созерцать вашу бесподобнейшую персону. Несколько секунд неизвестно что могло произойти, из-за вспышки гнева, уколовшей ментальные щиты. Кругом взволновалось все, что сдерживалось долго-долго, нечто такое, чего не переваривало это помещение, отторгали стены, перебарывали барьеры. Кругом воцарилось некое туманное, вовсемное, всемогущее одурение, когда наследник Слизерина осторожно проследовал к центру комнаты, огибая подлокотник дивана слева от Дамблдора. За ним тянулся мрак, как дрожащий распаренный дым, шлейфом повторяющий каждый шаг, стягивающий по широкой дуге ось комнаты. Том Реддл будто собирал зло со всей планеты каждым своим шагом, его поступь охраняло волокнистое, вулканящее вещество, заразой въедающееся в доминирующий магический фон. Поравнявшись с владельцем жилища, подросток встал, перенося вес тела на одну ногу и расслабив вторую, но свил руки крест накрест на груди в защитном жесте. Пожалуй, в случае данного подростка это был, скорее, жест презрения. Облако обильного гнева, плодородной, плотоядной неприязни нависло над обоими магами, густая, ферментированная, пучинистая атмосфера сцепила их в кольцо. Дамблдор подивился богатой текстуре этой иллюзии, после чего достал палочку. Чернокнижник даже бровью не повел, когда его заточитель легонько взмахнул волшебным оружием и призрачный ручеек света, вырвавшись из древка, сразу растопил мрак, превращая темное забрало в оседающий на пол, мерцающий порошок. Дамблдор не стал прятать палочку, полагая, что еще воспользуется ею в тех же отменяющих целях. — Спасибо, что выполнили мою просьбу, — молвил он, проводя открытою пядью, не занятой палочкой руки, по воздуху, словно преподносит в ней что-то невидимо-ценное. — Теперь, могу я продолжить? — наследник основателя змеиного факультета не по статусу робко склонил голову, прежде чем с меркантильным прищуром, прибавить: — сэр. — Разумеется, Том. Мне крайне любопытно, куда вас завела тропа размышлений. На самом деле, куда предпочтительней, если мальчишка отправил бы его странствовать на чем бы то ни было, а сам умчал прочь, рявкнув в придачу о том, какой гриффиндорский декан, в сущности, извращенец и маразматик. Однако, нет. Порой слизеринские ловкачи умело стелились под врагов и умели сливаться с любым грунтом. — Я думал обо всем, что произошло между нами. Тщательно думал. Я позволил себе много лишнего по отношению к вам. Так же, как и вы. По отношению ко мне. Уверен, у нас еще есть шанс наладить… наладить наше партнерство. Прошлый раз мною было озвучено предложение, с поправкой об интиме. И для меня, этот пункт по-прежнему неприемлем. И мне бы не хотелось касаться ваших личных причуд, которые я нахожу для волшебника неподобающими. И все же… — Реддл тяжело вздохнул. — Я… я повторяю вам мое предложение вне… всяких оговорок. — О, — вдруг восхищенно вырвалось у Дамблдора. Восклицание порхнуло по спонтанной привычке, его нельзя было забрать назад. Профессор пожал плечами с таким видом, будто кто-то умер, лишь бы избежать новых агрессивных истерик на своей территории за бестактное вклинивание в монолог. — Рад был воодушевить, — едва заметно поморщился подросток. — Воодушевить? Мг, — Дамблдор почесал кончиком палочки за виском, по чуть повлажневшему краешку роста волос у себя над ухом, и вернул руки на колено, держа палочку между пальцами. — Воодушевить… маленько каламбурненько. Лорд Волдеморт не обратил никакого внимания на то, что пробормотал директор. Он выдавал свои сознательные установки на удивление четко, все же с небольшими запинками, но храня весьма хладнокровное выражение лица. — Учитывая вашу одержимость мной, еще с самого моего поступления, ваши подозрения в отсутствии у меня качеств добропорядочного чародея или в моей склонности к черной магии… — изрядно помешавшийся на собственной важности преемник салазаровых традиций начал опять вояжить по комнате. — Догадываясь о моих способностях, но видя расхождение наших взглядов на некоторые вещи, вы решили приструнить меня. Навязывая плясать под ваши песенки, Дамблдор. Навязывая мне испытывать то же, что и вы. Лишив меня всего, вы не отняли те закрома знаний, что уже были. Не укрыли то, чем наводнено ваше домовладение. Вам нравится верить, дескать, миром правит любовь. По вашим расчетам это должно вовлечь прихвостней в вашу секту? Но я не разделил вашего мнения, и вы решили заставить меня, запереть здесь, пока я с вами не соглашусь. Вы говорили, что это, возможно, единственно верный для меня вариант. Мне не верилось. Но я подумал: в самом деле, зачем вам выбирать, если вы можете получить и слугу, и любовника? Ведь, я заперт. А здесь… — вздох мученика. — Здесь все решаете вы. На какой-то высокопарной ноте Реддл остановился совсем близко у выхода, и Дамблдору почудилось, будто гость поистине скрасит момент тем, что покинет гостиную по типу «здравствуй-и-прощай». Слизеринец задержался, глядя в проем двери, вскоре развернувшись, и прошел обратно, продолжая ораторствовать. — …Поэтому, я согласен на все ваши условия. Признаю вас настоящим Великим Темным. И готов служить вам… правдами, неправдами. Правой или левой рукой, или чем-нибудь еще. Ведь, Гриндевальд тоже… Так он вошел в род? Через вашу постель. Эгрегор открывает мне все больше тайн с некоторых пор… Хозяин родимого склепа подкатил глаза под веки и, за малым, не расхохотался. Бедный сиротка окончательно распознал возможность спекулирования родовыми чарами, очевидно полагая, что вместе с половым актом получит права рода. Вот тебе и гадючья изворотливость! — для Дамблдора ход мыслей слизеринского старосты был прозрачен, — тот со стопроцентной точностью копировал эмблему своего факультета, как предсказуемая кобра в террариуме пытается показать, что совсем не опасна и не ядовита, вынужденно и на время отрекаясь от своей аспидной природы. Том Реддл нашел механизм воздействия, наконец-то, снизив планку, — вероятность сторговать бордельную душу, прослыть продажной ведьмой уже не пугала, когда на кону обретение родовой магии и, якобы, свободы. — Отлично, Том, отлично, — бывший куратор гриффиндорской кафедры обрезал знаком «стоп», в то же время второю рукой пряча палочку за шиворот. — Что там дальше? — Дальше, сэр? — удивился Реддл от вопроса, который мог означать то, что бенефис его лордства смели прослушать. Профессор знал, как прекратить этот прелестно отрепетированный спектакль. — Да-да. По моим расчетам, вы вляпались в мою секту. Дальше-то что? — Я готов делать… — на мгновение Волдеморта проняло дрожью, это было заметно по встрепенувшимся плечам: — все, что вы мне прикажете. — Есть исключения, помнится. Что насчет ваших этических принципов? — протяжно уточнил маг, расплываясь в коварной ухмылочке от того, что в нем раньше сочли низким и вызывающим неприятие в самых цветастых метафорах. — Без каких-либо исключений. Чего бы вы хотели? — Помнится, вы были настроены критично? Прямо скажем, в штыки. — Чего вы хотите? — заучено переспросил он, и голос его зазвучал немного простужено. — Разве, имеется в виду, чего я хочу кроме издевательств над своими покойными же родственниками? Мирового господства? Помимо истребления грязнокровок и соитий с темными лордами? — Сэ-р… — сквозь сжатые зубы выцедил парень, державшийся гордецом, неспешно сокращая расстояние до дивана, где индивидуальная кара его самолюбия прохладно улыбалась. — Да, Том? — насторожился Дамблдор весьма делано, когда между ними растаяло несколько футов. — Все, что вы пожелаете, — негромко обронилось в ответ. — Все-все? Мм, как интересно. Убийства? Разбой? Может, любовь? — криво усмехнулся профессор. — Да-с, вижу, последнее ввело вас в панику. — Распоряжайтесь мною по своему усмотрению, если таковым будет ваше желание, — беззащитно просипел темномагических дел мастер, судорожно сглотнув, точно бы взамен кадыка, прикрытого воротником черного джемпера, застрял круглый металлический шарик. — Ах, что же это вы, Том? Даже чаю заварите мне, теперь? — вольготно развлекался взрослый волшебник. — Теперь, я буду полезен во всем… Юный убийца перешел на полушепот, от зла не осталось и следа, только вот — все могло непредсказуемо измениться. Кому, как не Дамблдору, понимать, что подшучивание на тему секретарческих услуг староста Слизерина не станет терпеть долго. Да и кому удавалось когда-либо полностью приручить монстра, для которого притворство — главный инструмент? Он притворяется, потому что это для него естественно так, как и дышать. — Но, полагаю, сэр… чай — это не совсем то, чего бы вы хотели от меня, — еле-еле пошевелились губы мальчика. — Не чай. Дамблдор хотел бы ответствовать, но у него донельзя некстати сбилось дыхание. Когда ученик присел рядом, с невозмутимым видом придвинулся шибко близко. Так, что одно колено его касалось мужского бедра. И во взгляде его сгущалось нечто такое… затапливающее через края. Сложно было не отметить того факта, что взгляд этот впервые за долгий период стал до невозможного ясным, словно перед ним очутился объект, представляющий интерес в изучении. Так уже было. На исходе августа. Когда Том Марволо Реддл думал, что вернется в школу с огромным преимуществом, заключенном в шантаже ненавистного декана потерей репутации. На секунду Дамблдор увидел свое отражение в глазах, темных пропастях, единственно говорящих с ним в чертах юноши. И отражение передало, что Альбус Дамблдор — первосортная мразь. И все декорации отмщения, что там, в этих глазах визави, были похоронены, вдруг до безумия доступно вскрыли насколько похититель чужд, несимпатичен, антагонистичен самому себе… …Потому что каждую секунду до этой, Альбус одергивал будто бы самого себя за рукав. Потому, что он не должен был питать соблазн, когда «бездна бездне взывает», или рассматривать секс для своих личных нужд. В этом тогда не будет никакого смысла. Он тогда уподобится всему, с чем воюет. Как оплошно волшебник упомянул любовь, отчего сам был в панике. Клюнул на удочку, которую младший легилимент ныне успешно вытягивал по телепатическому каналу за тонкую, прочную, порочную нить. Хотя, справедливо заметить, замерший, поджав губы, Реддл тоже смотрелся болезненным, если не смертельно уставшим, пытаясь создать эмоции на ровной глади вычислительного полотна. И он создавал. Создавал руины из чужой обороны. И что делать Дамблдору, если именно он поляжет в сегодняшней битве взглядов? Ему покамест везло прибегать к формальному, культурному аспекту — ведь, из их предложений чая можно было цитадель возводить. — Как жаль. Наверное, вы ожидали от меня чего-то более экстравагантного, — сказал светлый маг, что почти не являлось сарказмом, сказано-то было уже без улыбочки. — Обычного для вас… — Реддл аккуратно положил руку чуть выше колена, сраженного в аккурат, врага. — Значит, вы в курсе, что сейчас ваша рука случайно опустилась на мое бедро? — Конечно, сэр. — Несомненно… — тяжело вздохнув, облизнул разъем губ Дамблдор. — Вам невдомек для чего, сэр? — Верно, понятия не имею, — почти с наивностью. — Может, если зачеркнуть «случайно», то все станет понятно? — Аа, так это еще и не-случайно. Что ж… и вы находите в этом поступке… красоту? — Не вам, сэр, меня морали учить, — разжевал реплику хрипяще-хищным голосом, ведя руку ближе к паху застигнутого врасплох оппонента. Рука подползла к тазобедренному изгибу и пальцы сдавили паховое сухожилие, отчего профессор… просто чокался. Это было просто кошмаром наяву — ничего не предпринимать, не всхлипнуть, не выпустить глупую искру ликования. Еще с тех пор, когда Реддл объявил о своем согласии на все условия, — или того раньше, — сигналы достигли мозга вполне эффективно, член мужчины начал затвердевать, но никаких неудобств по этому поводу он не испытывал до сей поры. Дамблдору с трудом удавалось не подаваться навстречу руке, поскольку это станет абсолютным провалом. Наилучшей будет тактика неявного сопротивления. Если указать мальчишке, что его планы провалены, это, наверняка, разозлит его. Неужели, этот малолетний убийца, убийственно привлекательный, истощенный совратитель, истощающий своей энергетикой, плененный и… пленительный… думает, будто все настолько в его власти? Будто бы Дамблдор не понимает его умозаключений о том, что интим с хозяином — купон к династическому достоянию? Хотя, это не так. Вопреки многим мнениям, не только чистокровные рода защищают семьи от спонтанных контактов. Полукровные тоже неплохо защищены. Конечно, сейчас не самое подходящее время говорить об этом с Реддлом. Это будет общение немого с глухим. Да и никому не по нраву, когда раскрывается их ложь и притворство именно тем, на кого они направлены. — Вы правы, Том… мне уже поздно вас учить чему-либо… но это по-моему несоизмеримая наглость… не находите? — Ваше лицемерие — несоизмеримая наглость. Вы же этого желали, не так ли? Чтоб я был вашей блядской игрушкой? Так играйте, — Волдеморт, подогнув одну ногу, повернулся вполоборота, опершись на кисть левой руки, а правой обрисовал зигзаг по штанине, заставляя чародея нарушить удобную позу скрещенных колен, и положил руку на член сквозь топорщившуюся ткань, точно горсть земли на крышку гроба кинул. — Играйте, Дамблдор! Или струсили? Дамблдор чуть не выругался, накрыв юношескую руку своей, в следующую секунду попытавшись взять уже себя в руки из-за того, что на него накатывало неконтролируемое возбуждение. — Эмм… ну я, вообще-то… думал, у вас рука замерзла… вы… ее погреть решили… там… — приятельски похлопал по тыльной стороне ладони пленника: — где у людей теплее всего… — маг постарше чудом исхитрялся юлить, искривляясь под напором слизеринца, вздохнувшего так глубоко, будто огрызнулся тем самым, вскоре просовывая правое колено между ногами учителя, точно бы тот собирался их смыкать. А в общем, собирался? Что-то на краю сознания упрашивало Дамблдора хотя бы собраться это сделать, дабы потом не хвататься за голову. Левая рука змееныша тоже разместилась меж разведенных конечностей, придерживая за внутреннюю сторону бедра ближайшую к нему. — Ну и к слову там… еще, очень, уязвимое место… у людей… — растолковать, как для людей, дьяволическому существу не получилось. Игнорируя дамлдорову руку, Реддл вывернул запястье и грубо провел своими пальцами снизу вверх по промежности к низу живота презренного тела, жар в котором настолько возрос, что волшебник вжался спиной в угол между спинкой и подлокотником дивана, пока пальцы на ощупь вплетались в лоскутный бант на поясе домашних брюк, расстегивая ширинку и почти вытаскивая член. От прикосновения гладкой кожи к оголенной плоти, чересчур ускорившего сердцебиение, но затормозившего все другие реакции, Дамблдор застыл, приоткрыв рот и прикрыв глаза. Словно ударом по голове, тишину огласило громом, будто небо заговорило с ним в страшный горн, затем послышался частотный звук чего-то, перерезающего ветра, чьего-то свиста, похожего на птичий. Но все оно пропало в раскаленном удовольствии, что все-таки заставило волшебника охнуть и пропустить дрожь через все тело, когда Реддл жадно схватил подрагивающий ствол, стягивая его вместе с тяжелой мошонкой в своем кулаке и оттягивая кистью ткань портков. За окнами всполыхнуло. И, желтоватое от света лампады, лицо юного монстра осветилось серебром, показавшееся тогда дико прекрасным и бесчеловечно лютым, прежде чем Дамблдор зажмурился от жестокой хватки или от оглушительности своего желания. Под веками скопились звезды… он не должен быть в этой роли, его неуемный постоялец все извратит, искупает в грязи… — Что, с-сэр? То, что вы проделывали в моей, гостевой, спальне, не приносит удовлетворения? — маленький темный узник не мог понять, что преждевременное высвобождение уже случилось, но только семя ушло вовнутрь. — Стоит ли нам пройти в зал трапезной, где мои позы вас больше занимали? — слизеринец сильнее сжал чрезмерно чувствительное естество в пятерне, в знак напоминания о том разе, когда был введен в ступор разговорами о том, как бы его хотели в подмастерья. По пресным, ставшим ватными мышцам профессора разлился свинец, но это даже наполовину не помогло, потому что тело требовало чего-то более полноценного, потому что его не прекращали трогать и разбавлять действия словами. Дамблдор быстро поморгал, чтобы хоть как-то различать обстановку полуслепыми глазами. — Бога ради — нет. Зачем? — бросив подернутый дымкой взгляд, сглотнул мужчина. — Мой гость будет повергнут в немилость… — Но вы уже проделывали все, что может ввергнуть в немилость, много раз, в моей, гостевой, спальне! — возмутился врагу. — С этим не спорю, м-да. Было дело. Авансом, — кратко кивнул Дамблдор, снова выдохнув и глотнув, стараясь дышать носом. И на лице Реддла вмиг промелькнуло отвращение. Родовые чары вняли хозяину Дома, который сказал: «нет». Нет — всему, что было здесь, нет — своему искушению. Магия нацелилась защищать живущего представителя рода. Но Дамблдор и без того понял, — наследник Слизерина не зайдет далеко. Для этого юнца не было разницы: приносить ли свое тело в жертву разврату или рубить душу на артефакты, но лишь секунда растерянности, всего секунда, среди всего великолепия расчета, базирующегося на чистой логике, дала понять, — далеко не зайдет. — Что мне делать сейчас, скажите? — Волдеморт, заточенный обманом и уничтоженный софизмами о благом и светлом, фактически подносил себя, предлагал, тоном утомленного демиурга, насоздававшего черт знает что. Они сидели полубоком друг от друга, и старшего мага уводило немного навзничь, а ослабшая рука его едва дотрагивалась до паха или поглаживала костяшки с тылу ладони мальчика, будто подстраховываясь, будто в любой момент могла прекратить то, что творилось ниже пояса. Заступническая магия угнетала ее противника, поэтому прикосновения перестали причинять боль, вернее, боль стала сладкой, одуряющей, под изучающей ладонью закипала кровь. Движения пальцев стали похожи на наращивающееся трение, ко всему прочему, Реддл произвел какое-то особо правильное скольжение по диаметру основания, ловко поднырнув кончиками пальцев под яички, и смял их, изогнув ладошку ковшом. От этого движения кистью, растянутая резинка штанов спустилась еще ниже. Том Реддл осветил ноль эмоций, словно впредь ничего из сущего не покажется ему мерзким. — Скажите, Дамблдор… — просило само искушение губами ничего не чувствующими, почти мертвенными. Само искушение. И тот, к кому оно обращалось, потупившись, пряча неровное дыхание, не мог дать ответа, глядя в глаза, так как все его умыслы всплыли бы на поверхность. — Вы ждете, что я вас заставлю? Нет. Я не собираюсь заставлять вас, Том. — Но вы же хотели? Очевидно, да, — и вновь он сжал очень сильно. — Заставлять вас делать что-то? Нет, не хотел и не хочу. Магический устный запрет на действия опаздывал, поскольку сжатие все обострялось, и непрекращающиеся сокращения в промежности, свидетельствовали о подступающем более сильном оргазме и, что новый оргазм не будет «сухим», потому что Дамблдор чувствовал, как органы таза пульсируют многопланово, часто и невпопад. Его рука машинально крепко вцепилась в запястье юноши, только подумалось — да как он вообще позволял этому длиться так долго! — Реддл протянул свободную руку и на мгновение нежно провел по медным прядям волшебника, затем резко сцепил их в пригоршню и притянул к себе. — Почему, профессор? Достигнутые цели не привлекают вас? — Реддл вшептал горячно около чужого виска, не поворачиваясь, ранее слегка отвернувшись, чтоб не касаться лица ненавистного декана. — Том, хватит, пожалуйста! — Дамблдор был не слишком внушительным. — Почему? Вы сказали мне: «попробуйте», верно? — Не совсем верно… — маг осязал плотью, как сердце билось под подушечками мальчишечьих пальцев, пока они не вцепились ногтями, безжалостно царапая. — Так вы сказали мне! В спальне! Поучаствовать во всем отвратительном! Так же? — ногти вгрызались в кожу, чуть не обламывались, лишь бы пустить кровь. В лихорадочном разбазаривании энергии, хозяин поместья не мог уловить откат по родовой защите, прежде чем разрушительное наслаждение, вступившее в полную силу воздействие возбужденности не схлынет под болевым синдромом. Уже было сложно понять: пустилась ли кровь либо довелось неудачно кончить, либо и то и другое разом. — И вот я пробую! А вы? Отказываетесь? — в процессе, слыша только себя, Реддл на миг встретился взглядом с чем-то, вероятно, пугающим. …ведь в следующий миг, юный монстр перевел смертоносный и, в то же время, — панический взгляд куда-то в сторону, на плинтус над декольтированной портьерой. Вероятно, он ощущал не боль, а скорее подавление магии, сродни подчиняющему заклинанию, из-за чего хватка правой руки окончательно распалась, что позволило старшему чародею медленно отодвинуться и попытаться подняться на ноги. — Ах, Том, ваши провокации… — хруст чего-то под бедром отвлек мужчину. Это оказались очки для чтения, под туфлей зашуршал газетный пергамент: — хм, дилетантство… — все же заключил учитель, встав около дивана, сгорбившись и слегка морщась от боли, ибо часть волос по-прежнему оставалась в реддловом накрепко сжатом кулаке. — Вы меня хотите, Дамблдор! — голос стал рычащим, клокочущим. — Нет, не хочу. Вы меня ненавидите Салазар знает как, вы меня обзываете разными нехорошими словами. Да и… вы меня заколоть намеревались? Выпотрошить, разодрать горгульями и… что-то там еще? Мне такие отношения высокие, знаете, не подходят, — произнося все это, волшебник потихоньку выпутывал свои волосы из чужих пальцев, затем дернулся назад, оставляя несколько волосинок в руке Волдеморта. — Нет, вы хотите меня! — заорал бывший студент, подняв взор на отпрянувшего профессора. — Нет, мне уже нечем, вы мне все отбили и отдавили, — нарочито спокойно возразил Дамблдор. — То, что хотело вас, скромно и бескорыстно, вы порывались истребить. Представьте, у вас получилось… Упрятывая свое потерпевшее естество в штаны, когда те, то и дело, сползали, он старался не показать, что его руки дрожали так, что завязать бантик на поясе было нереально. — Ложь! — лицо Реддла жутко багрового оттенка казалось страшнее всяких страшилок, от злости и крика у него на лбу вздулись вены. — Тебе это нравится! Это тебя возбуждает! — Кастрация меня не возбуждает… — Ты всегда меня хотел, поганый извращенец! — Все, я вас больше не хочу, вы дурной мальчишка. Брысь, — профессор поспешил отойти от дивана, когда Волдеморт снова предпринял попытку схватить. Рука ухватилась за край туники и потянула так, что волшебная палочка Дамблдора из внутреннего кармана прошмыгнула вниз и звонко упала под ноги. Вырвав подол одежды, попятившись подальше и полностью разогнувшись в спине, домовладелец почувствовал — какой болью переливается каждый шаг. Толика облегчения из-за того, что боль возвращалась умножено обратно тому, кто ее нес, ничем не скрасила положение. — Том, вам впору побороться со своим нездоровым влечением к палочкам, а не заниматься всякой ерундой, вроде этого… — сказал Дамблдор, машинально наклонившись за потерей. Реддл сгорбленно сидел, мычал сквозь зубы, переживая откат, но это не помешало ему пнуть волшебную палочку под диван. — Прошлые несколько раз у вас уже неплохо получалось договариваться с магией рода, но вы же никогда не довольствуетесь тем, что имеете, — невзирая на змеиный шепот, учитель призвал свою палочку с помощью невербальных манящих чар. — Брысь? — дошло до Реддла. Он поднял голову, мимика его не подлежала разбору, опухшие венки обрамляли череп, светясь сквозь кожу, утратившую бледность. — О, не выдумывай, мой мальчик. Это не будет воспринято, как приказ уйти, — маг направился к выходу из гостиной, протирая палочку подолом туники. — Счастливо оставаться.

* * *

Оказавшись за дверью кабинета, распорядитель темных лордов уперся спиной в запертую дверь, закрыв глаза, по скулам струились слезы, — хотелось наколдовать себе ледовый компресс. Подросток не зайдет так далеко? Ну, конечно. Определенно, во всем тот чертов диван виноват. Точнее, копия того… прошлого дивана. Сползая на корточки и сев, скрутившись, как юный Волдеморт от боли, волшебник пустил одну руку к себе в штаны, скуля от возбуждения. Оргазм без эякуляции позволял члену не терять форму, поэтому там все еще стояло и кровоточило. Это было действительно больно. И это вовсе не то, что давать любимому существу немного садистской разрядки во время прелюдии, радуясь, если какой-то дурмштрангский любитель боли не сумел выдержать то, что сумел гриффиндорец. Даже вспоминать это было теперь столь унизительно… Ночь прошла в пылу, горячке, и в устранении следов пыла и горячки. Поутру, рано-рано, профессор устремился в Хогвартс через камин. Портреты бывших директоров еще спали, эльфы уже наготовили завтрак, — можно было поесть, пока все преподаватели не собрались, но Дамблдор предпочел цедить ликер, которого заметно поубавилось в шкафах, прячась у себя в апартаментах. Понедельник для новичка в директорском кресле выдался праздным, всего-то сова в Министерство и несколько важных входящих писем. Диппет излечил хворь и приступил к занятиям, Дамблдору уже не нужно было замещать старца на уроках. Обедать и ужинать со школьными коллегами он тоже не мог. И делать вид, что очень занят обновлением школьной программы, на которой настаивал попечительский совет, тоже не особо получалось. Остаться в замке где-то на недельку казалась хорошей затеей. Инициативу Реддла еще нескоро удастся забыть. Лишь во вторник вечером Альбус до конца осознал, как это было ужасно. Все, ужасно. Все, что с ним происходит. С ними. Его чувства были аналогичны эмоциям затворника. Хотя… мало веры в то, что юный Волдеморт не имитировал их. Светлому магу очень хотелось верить, что настоящими являлись не только гнев и отчаяние ущемленного эго, но и откровенная ненависть, и истинное отвращение, потому что через них еще можно осознать, что зло равноценно для всех, что другим может быть так же плохо. Они этим и отличались с нынешним, желающим всемирной власти, чернокнижником. Если первый, совершая зло, убежден был, что вершит революцию во благо, Рагнарек для Валгаллы, шторм для штиля, — им руководят эмоции скверные, фанатичные, но это все же эмоции, они вздымаются, они укрывают, они живут в нем. Альбус их тоже различал даже на таком расстоянии, сквозь газеты, меж строками. И если первый темный лорд питал любые эмоции, из всех извлекал энергию, — зло-добро — не важно. То Альбус Дамблдор страдал от эмоций каждый миг своей жизни. И возможно поэтому симпатизировал врагам, которые пожирают все, у которых нет предпочтений, нет принципов и морали, нет этого вечного ограничителя. Так вот, у Тома Реддла — нет. В нем не было ни тех, ни иных задатков. Если брать за основу первого или в пример другого, мальчик мог не больше, чем просто копировать их обоих — от каждого понемногу откусывать. Поскольку внутри — пустота, заполняемая изначально лишь уверенностью, что мир ему в чем-то задолжает. Так вот, в среду Альбус был очень счастлив, что он этого пустого, прекрасного, чужого, очаровательного мальчишку… не любит. И сколько бы тогда, случись наоборот, трагичного бы пришлось, не будь профессор мудрее, не будь он человеком, способным уйти от чего-то опасного, отталкивающего, обволакивающего, и развеять этот наносной флер. Богов, Мерлина или магию славить, что Альбус тем, кем был, уже никогда не станет. Насколько же он благодарен судьбе, что сегодня ему ничего не стоит дать от ворот поворот тому, кого он хотел до дрожи в коленях. В этом давно пора признаться самому себе, — из-за удачной обложки, за коей не имелось ничего, Том Реддл будил в нем натурально пубертатную похоть. Он был как школьник с перманентной эрекцией и руками, вечно спрятанными в карманах мантии. И эти отроческие гормоны мешали гаркнуть как следует, отчего непрестижное поведение для наставника, — пусть и лже-наставника, — расхолаживало мыслительную деятельность маленького убийцы. Пожалуй, Альбусу не нужно было манипулировать страхом близости с ним. Правда, принятие этого Томом Реддлом еще раз доказывало, что никакого морального ядра в слизеринце нет, ведь тот просто соглашается на все, лишь бы получить свое: свободу, возможно, союзничество. Все-таки, волшебнику казалось, что Волдеморт до сих пор заинтересован в нем, как в приспешнике. Хоть и называл Темным Лордом, но только потому, что Дамблдору это не понравилось бы. Четверг стал днем, когда управленец школы понял, что до выходных не дотерпит. То, что он давно намеревался сделать с Домом требовало времени. Множество мер наличествовало в области родовых чар, одною из таковых мер являлось табу на суицид. Делалось оно на конкретного человека. Ариша не могла покончить с собой под отчей крышей из-за действующего табу, и сколько Альбусу пришлось проглотить слез за то, что он, как старший по роду, не установил такое на Аберфорта, полагая, что брат справится. Проживание в Доме пленника с хоркруксами более чем оправдывало защиту от данных казусов. Почему-то, эта идея загорелась в профессорской голове, — вдруг Том решится? Вдруг будет вероятность, что Том однажды воскреснет вне своеобразной тюрьмы, убив себя? А если… Том примет раскаяние и воссоединит осколки души? Невероятное безумие, но именно этого Альбусу хотелось. И ему нужно было знать наверняка, встретиться с собой из другого будущего. Взойдя на башню за кабинетом, где руны временного перехода напитывались энергией бури, бушующей всюду в Шотландии, Дамблдор заворожил балюстраду на непроницаемость, но холод все равно чувствовался. Он рассматривал ритуальные символы, ожидающие полнолуния, думая о будущем своего Волдеморта. Ежели злодейскому гостю удастся вклиниться в род со всеми запретами — после естественной смерти по истечению лет, магия темного практика поступит в эгрегориальное поле рода Дамблдоров. Так ли это плохо? В общем-то, нет. Учитывая, что род так либо иначе прерывался. Он думал, что скажет другой Альбус из другого будущего: Реддл раскаялся и зажил нормальной жизнью? Реддл стал вторым хозяином и по-прежнему живет в Доме? Реддл умер, будучи признанным родом, и его фантом кружит в каждом сыром углу, ютится в каждой излучине стен, обитает за каждым завалом в чулане? И вместе со всеми когдатошними жильцами нисходит питаться энергетикой еще живых, полтергейст его также шумит и не дает спать по ночам? Обретя покровительство рода, сиротка даже мог проявиться на семейном гобелене, если вдруг кто-нибудь, однажды, захочет исследовать при помощи магии родословную Альбуса Дамблдора. Вхожденцы тоже будут видны при подробном восстановлении. Глядя в даль Черного озера и леса, застланную штормующими осадками, Альбус натянул мантию плотнее, обняв предплечья. В любом случае, для принятия кого-то в род, основным станет честное, чистосердечное согласие двух людей к объединению. Том Марволо Реддл не может понять, что лишь своими выдающимися магическими талантами ничегошеньки ему не добиться. По идее, ничего не изменит вступление убийцы в род. Разве только… с вето на самоубийство он станет более оформленным призраком, опять же, не могущим покинуть Дом и увидеть запредельные чертоги даже после гибели физической, зато могущим контактировать с живыми людьми, как мог фантом Арианы. Тоже, по сути, как и мечталось Тому… вечная жизнь. Может так случиться, что именно обретение рода позволит Волдеморту осознать, почувствовать, раскаяться? Хогвартский глава поужинал в школе и принял ванную в отведенных учительскому персоналу покоях. Он аппарировал на улицу, до боли знакомую, вымощенную булыжником и освещенную фонарями, где-то в начале восьмого, — если часы снова не врали. В здешних широтах было менее ветрено. Сизо-синяя морось летела сплошь, отчего волшебника было сложно разглядеть в сумерках, но он все равно воспользовался делюминатором, следуя вниз по тротуару. Деревня выглядела заброшенной, только свет в окнах пожилой соседки заставил Дамблдора ненадолго задержаться, прежде чем занести палочку и снять свой портал насовсем. Теперь фиксированная точка перемещения отсюда осталась лишь во дворе Батильды Бэгшот, а профессору предстоит каждый раз попадать к себе домой не иначе, как через каминную сеть. Меры предосторожности, — обреченно аргументировал в своей голове Альбус, возвращаясь к порогу обители темных лордов, когда вода стала хлестать вкосую, сливаясь с низинным туманом. Бродить в тумане — странно и ново, сам по себе каждый камень и куст. Деревья не видят одно другого, мир для каждого пуст. Была моя жизнь светла, и рядом сколько было друзей дорогих! А нынче в тумане напрасно взглядом ищу хоть кого-то из них. Тому, кто не знал, как выглядит мрак, мудрым стать не грозит — тебя ото всех, не заметишь как, тьма навсегда отделит. Бродить в тумане — странно и ново, один на один со своей судьбой. Не знает никто никого другого, сам по себе любой. * Дом был глух. До поры. Не теряя минут, владелец помещения обошел комнаты первого этажа, включая мансарду, занося палочку и произнося родовые заклинания. Последней была трапезная, где он остановился. Второй этаж не обязательно было обходить, чары распространятся скоро. Справившись, Альбус разжег камин и разомлел в кресле с «Ежедневным пророком». Чутье гораздо ярче послало ему маячок о том, что чары запрета на действия включились примерно в десятом часу. Гость был в спальне наверху какое-то время, сиделось в одиночестве неуютно, но разве могло быть иначе? Дом стонал от бури снаружи, рамы пришепетывали от ветра, огонь искрил от порывов в дымоходе, — возможно, общий фон начал транслировать хозяйские мысли постояльцу, который похвально натренировался подбираться со ступеней к коридору на цыпочках. И учитель едва успел изобразить свою расхожую, общественную маску, прежде чем Реддл вошел в зал, изображая свою, — такую же отстраненную, предупредительную, — невзирая на то, что здесь было ранее: оскорбления, проклятия, несдержанные выхватывания палочки и… все остальное. — Что происходит? — выдал вопрос слизеринец без всяких вступлений. Волшебник непритязательно огляделся, отмахнувшись: — Вроде, опять дождь. Юноша сузил веки, будто что-то выгадывая. — Вы отлично знаете, что я не о погоде. Какие-то чары? Что это? Я чувствую их. — И вы об этом осведомлены, Том, — это была констатация, неутешительная. — Эти чары называются «чтоб вам дольше жилось». — Зачем? — А вы желали бы умереть? — как подсказывала волдемортова обличность, на многократно звучавший между ними вопрос, умереть почти было бы предпочтительней. — Зачем вы это делаете? — Причиняю вам великое зло, надо полагать? Образцовый ученик молчал, будто совершенно не заинтересован был в диалоге. Тем не менее, не мог уйти, не остудив своего интереса по одной главной теме. — Уж не знаю… чем бы вам еще досадить, — усмехнулся профорг летних каникулярных работ, невесомо покачивая головою. — Пытки тут всякие, опыты над вами провожу, голодоморы, концлагеря устраиваю, использую вас, как мою… как вы там говорите? — подвел взор под верхнее веко, отчего брови поднялись вверх, обрисовывая морщины вдоль лба. — Аа, блядскую игрушку, так кажется? Ну что я за тиран? Как же вы, бедный мой, выносите подобное? — Вы полагаете, сэр, я действительно способен покончить с собой? — это была хитрая интонация и загадочная формулировка. Вместо того, чтоб попытаться выведать в чем ему надобно повиниться, в очередной раз, злодей сподобился блеснуть знаниями, мол, никакие маневры с родовыми чарами теперь не уклонятся от его внимания. — В любом случае, Том, мы этого уже не проверим. Способны вы или не способны, — Реддл приблизился к торцу стола не быстро, и встал по диагонали от собеседника, сцепив руки перед грудью. — Я оставлю за собой привилегию старшинства по решению вопросов чьего-либо преждевременного ухода. Пусть даже и уйти этот кто-то намылится на тот свет. Гость начал опять менять местоположение, — то служило плохим знаком, несмотря на экспонируемое спокойствие. — А впрочем… я, ведь, уже упоминал о вашей непостижимой витальности? — продолжил мужчина. — Как не крути, я не позволю вам умереть в моем Доме. Реддл, однако, решился возразить, как раз, остановившись на полпути к камину, тяжело вздохнув, точно для него огласили смертный приговор, и взглянув на тюремщика таким взглядом, словно ему оторвало руку или ногу: — Доме, где некротики больше, чем в египетских саркофагах? Здесь все мертво. Тлен здесь всюду. К тому же, сэр… — на миг запнулся он. — Часть этого эгрегора ненавидит вас. — Но вы упускаете другую часть эгрегора. Принимая лишь одно, иное же полностью отрицая, вы не поймете ничего. Не только ненависть и смерть наполняли родовые скрепы. Но и любовь, и жизнь. Пожалуйста, примите это. Постарайтесь, иначе худо придется. Вы тут вовсю инициировались, не жалея сил, — бывший студент затер презрение наклоном головы, когда волшебник ребячливо подмигнул: — обидно будет, коль все насмарку. Дамблдор оперся о подлокотник, сведя указательные и большие пальцы треугольником, полностью развернув корпус тела к мальчику, на то время уже стоящему около огня и посылающему мучительный взгляд в сторону камина. Выразительно глубокие тени залегли под его веками, челка, скошенная набок, трогательно мешала ресницам. Трещание бревен в каминном одре аккомпанировало его образу. Никто бы сейчас не подумал, что столь милая картинка может быть вне себя от ярости. — Искренность и уважение. Помните, Томас? Ццц, — пристыдил профессор. — Вы совсем забыли об этом в прошлый раз. Прошлый раз был затронут неудачно, но Реддл сразу подхватил мотив: — Вам понравился прошлый раз… я знаю. — Что вы, что вы? Право, Том, мне было очень больно, я плакал, — улыбнулся Дамблдор. — Сумели же вы задеть самую ранимую составляющую меня. У слизеринского наследника сделался такой вид, будто ему хотелось брезгливо сплюнуть на пол, он выпалил, стараясь не кривить уголки губ: — Об этом вы намекали мне все эти четыре с половиной месяца, что я нахожусь здесь. Почему бы теперь просто не… Взрослый волшебник производил жесты отрицания, по-прежнему даря улыбку, пленник с полуфразы затих. — Как, по-вашему, у меня теперь что-то должно реагировать на вас? — Уверен, реагирует всякий раз, когда вы вспоминаете наш прошлый вечер… — Клянусь, это было незабываемо. Обещаю, я этого не забуду, — Дамблдор поднялся, оправляя мантию, чем вызвал огромное удивление. — Постойте, профессор! Сэр, я… — Конечно, Том Реддл не мог понять: почему кто-то не берет нечто желанное, почему сдерживается, когда легко может желаемое получить? Само собой, он мог подумать, что такое воздержание из-за того, что хозяин не хочет открывать ему дорогу к родовым чарам. А пока он просто кособоко пытался преградить дорогу к двери уходящему из комнаты, только так, чтоб дотрагиваться до него по минимуму. Они поравнялись около дверного косяка. — Ладно. Несите ваши глубокие извинения, — сказал Дамблдор, заметив непроизвольные реакции тошноты, выраженные в рефлексе глотания и поджимании губ. — Мне извиниться за то, что вы кончаете при виде меня? — О чем можно говорить? — Нет, подождите! — Знаете, Том, мне некогда слушать ваши концерты. Преподаватель, не рассчитывающий на вторую серию чего-нибудь выбивающего его из реальности на несколько суток, быстро выскочил в коридор. И устремился к кабинету. Мог ли он сказать одиозному гостю, что тот уже получил негласное согласие о принятии в род от старшего представителя рода? Мог, разумеется, но зачем? Пусть змееныш помучается, подумает, как ему отдаваться врагу, который весьма привередлив.