Жизнь и время гениального детектива Эл Лоулайта и раскаявшегося убийцы Ягами Лайта

Париж (2009-2011)

***

Самый первый черновик Парижской главы включал в себя скандальные сцены — провоцирующие сплетни. Такого рода откровение, которое могло бы затмить наследие бывшего мэра Токио, Ягами Лайта. Не то, чтобы он когда-либо вызывал доверие. Хотя эти сцены были убраны из финальной версии рукописи, заметка рядом настаивала на добавлении многочисленных дискуссий в Интернете; большинство из них вращалось вокруг личной жизни Ягами Лайта.

***

Заметка М (перед третьей главой: Париж)

Париж зажег их узы, превратив горящий огонь в ад. Все произошло слишком, слишком рано. Конец был близок. Они почувствовали это, но игнорировали все знаки. То ощущение целостности было подавляющим, захватывающим. Лекарство от одиночества, которое разорило их обоих. Как они могли отказаться от подобного? Они посвятили себя друг другу ради собственного удовольствия. Мы слишком уважаем L, чтобы разглашать все, над чем они экспериментировали во Франции. Удовлетворение, которое он дал нашему наставнику, было настолько велико, что тот почувствовал необходимость написать об этом в маленькой красной тетради. Она закончила свой путь в руках Ягами — он утверждал, что тщательный пересказ их выходок может его смутить. Он никогда не переставал лгать, особенно нам. Он хранил эту тетрадь до конца своей жизни. Ему нравилось видеть, как его собственное имя нацарапано на каждой странице, покрытой почерком L. Спустя годы после того, как они покинули Париж, один из коллег Ягами доверился нам. Ходят слухи, что мэр Токио неохотно ездил во Францию на работу и часто доверял кому-то другому. Боялся ли он, что полузабытые воспоминания о его ночах в Маре нахлынут на него лавиной посреди речи? Великое искупление Лайта Ягами приняло оборот, о котором некоторые будут судить строго. В «Жизнь и Время» не используется обвинительный тон. Было легко объяснить поведение L и Лайта: они саботировали первую часть своего существования. Лайт был ослеплен собственным отражением — воображаемым образом самого себя, которому отдался полностью. L решил расти без Лайта, лицо его стало незаметным из-за маски, которая дала его жизни цель. Одиночество съедало их изнутри, конечно, эхо их собственного голоса пробудило что-то глубоко внутри. Они были разными, но чувствовали себя одинаково голодными до невероятных решений, острых ощущений; тела жаждали опустошающего экстаза, души желали обнаженного. Они вальсировали в Берлине; тело против тела, медленно разоблачая друг друга, стараясь не споткнуться и не упасть. Париж был томным, опасным танго, чем-то более красивым, насыщенным. Они давили, причиняли боль и кусали друг друга, наслаждались самыми темными желаниями своего альтер-эго. Лекарство превратилось в яд, и они пили, пили, пока им же не подавились. Танцы были закончены.

***

Они жили в Париже, как морально неоднозначные главные герои книги. Они шествовали в костюмах, сшитых по индивидуальному заказу, при тусклом свете театров и кабаре, убегали за кулисы, уставшие от взглядов и разговоров. L был замечен в самых известных булочных как шикарный молодой человек, мнущийся рядом. Их демоны ослабели в Берлине, они проснулись вовремя, чтобы принять участие в парижских наслаждениях, неустанно преследуя пару. Двое, в частности, гонялись за ними. L слишком баловался: он свободно говорил по-французски, но демонстрировал свои таланты лишь поварам и кондитерам. Некоторое время Лайт лелеял моменты, когда он мог слышать редкое «Douze éclairs, quarante macarons, dix baba au rhum et enfin… un vacherin, s'il vous plait. Oh. Un café pour mon ami. Sans sucre.» (фр. Пожалуйста, двенадцать эклеров, сорок макарун, десяток ромовой бабы* и… один вашрен**. Ах. И кофе для моего друга. Без сахара.) В итоге, Лайт устал от кондитерского разврата. Простая клубничная тарталетка — и вот он уже умывает руки. Безе его пугало — маленькое, безупречное и практически невидимое. Эти липкие кошмары были повсюду в их квартире. L был ненасытен; по крайней мере, он считал пищу здоровой зависимостью. Однако Лайт отказался признавать, что у L были причины отказаться от столь желанного. Как он мог мириться с патологическим лжецом, который боялся лжи, но обнаруживал её повсюду? Он жил, скорбя о единичных проблесках искренности, которые видел умирающими в глазах Лайта каждый день. Демон Лайта не был зависимостью — это был выбор, который он сделал много лет назад. Чтобы искупить свою вину, Лайт знал, что ему придется снять все маски, но понятия не имел как. Он не мог заставить себя увидеть, что скрывается под ними. Поэтому он продолжал обманывать всех; отныне — более пассивно. И L подыгрывал ему в этом. До конца.

***

Сука Мистера Ягами

Тонкие пальцы Лайта танцевали по обивке кресле. Она была мягкой и гладкой, как спина кошки. Когда-то он думал завести сиамскую и вспомнил, что L был против. Он не мог позволить себе такое выдающееся животное в одиночку. Ему пришлось отказаться от этой идеи, как и от многих других. Лайт поднял глаза и посмотрел на L, который сидел на диване, перед ним, и детектив еще не успел почувствовать его взгляда. Это было ужасно интересно наблюдать за этим таинственным существом без его ведома. Образ сиамской кошки, этого великолепного и раздражительного животного, мерцал в глубине души. Он был осторожен, чтобы не идеализировать L. Сиамские кошки очень придирчивы и приручить их может не каждый. Большинство предпочло бы собаку, верную и ласковую. Что касается Лайта, он в любой день предпочел бы чувственность доброте. L не чувствовал, что взгляд Лайт задержался на нем, потому что его внимание было сосредоточено на музыкальном листе. Воистину, L шел по ступенькам Шерлока Холмса. Он решил научиться играть на скрипке, так как Ватари счел нужным подарить ему один из этих великолепных инструментов. Возможно, он надеялся, что L заменит одну одержимость другой, менее опасной и преступной. Лайт думал, что L — единственный в мире, кто простил его. Они так и не затронули тему Киры. Как будто L молча омыл окровавленные руки Лайта и приложил тонкий пальцев ко рту Лайта, когда тот пригрозил спросить его зачем. Лайт не пытался поинтересоваться снова. — Тебе скучно, Лайт? — спросил L, и его голос был глух. Он не отрывал взгляда от нот. Лайт хотел сказать «да», но также не желал иметь дело с последствиями этого ответа. Скука — опасное слово. Лайт опасался и его, и эффекта, которого не мог предвидеть. Он запер это слово где-то в глубине своего разума, тщательно; как некоторые скрывали бы подарок от кого-то, кого они когда-то любили, потому что это причиняет им боль. Некоторые люди просто не могут отпустить прошлое. Лайт не чувствовал себя вправе чувствовать подобное. Это было другое. Забыть Киру было привилегией, которую он изо всех сил пытался не принимать. — Нет, — ответил он, — я просто смотрел на тебя. Он скрывал свою ложь под лестью полуправды. Конечно, L ему не поверил. Он начинал полностью доверять Лайту; все еще любил его, но игнорировал те исключительные моменты его искренности. Было слишком больно, и L не хотел больше этой боли. Он жаждал только экстаза; неминуемой опасности в глазах Лайта, а не настоящей боли. Лайт боялся, что любое признание будет классифицировано как неприкрытая ложь в голове L, поэтому он хранил все в тайне. L был разочарован отсутствием мужества у Лайта. Он встал на ноги и потянулся к скрипке, начал играть, глядя на Лайта. — Ты не собираешься ничего мне сказать? — жалость сочится в голосе Лайта, но мелодия укрывала его слова. Лайт зашагал по комнате к окнам. Он снова задернул шторы, чтобы укрыться от ослепляющего солнца. Он любил эти шторы, ценил мягкость под пальцами. Париж обострил одержимость Лайта внешностью. Его квартира была оформлена в элегантном, немного драгоценном стиле. Дело не только в этом. Всю свою жизнь он одевался так, чтобы смешаться с окружением. В Париже Лайт одевался так, чтобы соблазнять, очаровывать. Это работало чертовски хорошо. Мир Лайта всегда был сценой, на которой он выступал — он, гордый и безупречный, как китайская кукла. Лайт даже шагал по собственной квартире, как комик на досках. Неудивительно, что лофт выглядел как съемочная площадка. Мебель в их парижской квартире принадлежала им, но ничего не представляло их как людей. Только несколько предметов были действительно дороги — подарки, которые они дали друг другу. Лайт оперся на один из этих подарков — скульптуру, форму которой было трудно определить. Он купил её для L. То, что их объединяло в одиночестве, компенсировалось большим расхождением во вкусах. Лайт наблюдал за L издали. Пальцы детектива были сжаты на смычке, и он играл со спокойным выражением, выгравированным камнем на его лице; увидеть его таким — необычайная редкость. Он был полностью предан музыке, которую создал. Вид его, направляющего смычок над струнами скрипки, был восхитителен. Другая мелодия пробудила Лайта из его задумчивости — L перестал играть и заговорил. — Ты что-то скрываешь от меня, — сказал L. Лайт моргнул. Странное чувство вины легло камнем в его желудке. — Ты добился прогресса во многих отношениях, Лайт, но ты все ещё бесчестный человек. — Ты называешь меня бесчестным… — задумчиво сказал Лайт, словно не знал, как реагировать, и ему нужно было время, чтобы определить соответствующий ответ. Бесчестный. Он не мог этого отрицать. L склонил голову, чтобы поймать взгляд Лайта, и вздохнул. — Перестань вести себя как избалованный ребенок, Лайт. Скажи мне, что случилось. Ты хочешь, чтобы я вытащил из тебя слова? Лайт устремил свой взор на L. — Ты называешь меня бесчестным, и это может быть правдой. Опять же, у меня нет честного человека, на которого можно было равняться, L, — он скрестил руки на груди. — Или мне следует называть тебя Лоуренсом или Луисом… или как они зовут тебя сейчас? L пересек пространство между ними, бросив скрипку на диван рядом с ним. — Это не бесчестие. Это я, осторожный и параноидный, как и всегда. Лайт держал взгляд L; стоично, отказываясь проиграть. — И «они» не зовут меня, — продолжил L, — Ты единственный, кого я терплю. — О, теперь ты меня терпишь? — сказал Лайт, его губы невольно дрогнули и расплылись в горькой, обиженной улыбке. — Я должен был это предвидеть. Ты наконец понял, что саботировал свое существование, не так ли? Ты встал и тебя осенило осознанием того, что ты спишь с преступником? L открыл рот и снова закрыл. Он отрицательно покачал головой. — Ты говоришь всякую чушь, и знаешь почему? — Я бы не утверждал, что знаю, что происходит в моей голове. Сострадание пересекло лицо L, успокаивая гнев на его чертах. — Ты чувствуешь себя виноватым. Это нормально. — Я виновен, L. L положил руку на плечо Лайта. — Я не говорил о Кире. Лайт почувствовал, как L усилил хватку на плече. — Я знаю, что ты спал с кем-то другим, — сказал он, понизив голос. Выражение глубокой печали промелькнуло в чертах лица L. Но оно было недолговечно. —Неправда, — попытался солгать Лайт, но не мог заставить себя звучать убедительно. — Я не сержусь на тебя. Мы никогда не говорили, что пара. Рука L перешла от плеча Лайта к его шее. Его прикосновения были такими мягкими, такими задумчивыми, что Лайт едва мог дышать. — Не принимай это близко к сердцу. Это ничего не значит. Я не могу объяснить, почему я это сделал. Это было все о тебе, а не против тебя… — его голос стих, и он замолчал. L слегка улыбнулся, его пальцы все еще поглаживали мягкую кожу его шеи. — О, я знаю, что это не было личным. На самом деле, все гораздо хуже. — Хуже? — Ты боишься всего отдаленно искреннего, Лайт. По какой-то неизвестной мне причине реальность пугает тебя, даже когда она принимает форму того, к кому ты испытываешь привязанность. Я тебе нравлюсь, ты очаровываешь меня. Мы созданы друг для друга, и это не пустые слова. Я серьезно. Мы половинки целого, и ты говоришь мне это иногда, понимаешь? Возможно, ты этого даже не замечаешь. Лайт почувствовал внезапный жар, приливающий к лицу. — Перейди к делу! — Мы испытываем друг к другу настолько мощные чувства, и это так здорово. Это же и пугает тебя. Лайт подарил ему скромную улыбку. — Я никогда не буду бояться тебя. L улыбнулся в ответ. Наступила тишина, и L убрал руку с шеи Лайта. — Ты прощаешь меня? — Лайт услышал, свой голос со стороны. Он казался слишком молодым и слишком слабым. L ни разу не ответит на этот вопрос наверняка.

***

Лайт одернул рубашку, пытаясь её выпрямить. Он восхищался золотыми шелковыми нитями, которые скользили по черным рукавам. Это было необычно, но осторожно. На этот раз это был не подарок от L. Все это было его идеей — он полагал, что может, по крайней мере, одеваться так, как хочет. Конечно, L был не согласен. — Почему ты так одет? — спросил он, как будто Лайт снова начал отчаянно убивать преступников. — Следи за языком, — сказал Лайт, устремив взгляд в зеркало. Он думал надеть жилет поверх рубашки, но решил, что это слишком формально для этого случая. Он не был уверен, что L имел в виду, но, вероятно, это ничего особенного. Лайт был готов поставить на кабаре. L дернулся в его сторону. — Это приказ? Лайт вздохнул. Всегда было тяжелее думать, когда руки L обвивались вокруг его талии. — Как бы я не ценил эту одежду на тебе, — прошептал L ему на ухо, — Сегодня мы не выйдем из квартиры. Лайт повернулся к лицу L. — Прошу прощения? — У меня есть для тебя сюрприз, — ответил L странным певучим голосом. Какая-то горечь зашевелилась в желудке Лайт. Он узнал этот тон: L не забыл, и он, конечно, не простил так называемое предательство. L — тот, кто боялся одиночества, как он мог простить подобный выпад? Было слишком поздно оправдываться. В любом случае, он обещал понести ответственность за свои ошибки. Он подумал о мальчике, который убивал и сделал вид, что ему суждено спать по ночам. Этот мальчик вырос, не так ли? Он обнаружил, что внезапно жаждал алкоголя.

***

Самая странная ночь в жизни Мадам М.

Я развратник, и смотрю свысока на всех тех, кто утверждает, что только мужчинам разрешено поклоняться образу жизни Дона Хуана. Конечно, существование развратницы приправлено самыми причудливыми и незабываемыми впечатлениями. Некоторые я хотела бы забыть, другие я лелею. Хотя этот случай мне все еще интересен. Я встретила Месье Лоуренса в театре. Я сидела рядом с ним и сразу заметила его невероятно длинные пальцы. В его очаровании было что-то очень чувственное. Пьеса была эротичной, но утомительной, так что мы заполнили скуку разговорами. Как того требует вежливость, мы старались не упоминать секс — но, как я уже сказал, пьеса была эротической, так или иначе, тема должна была быть поднята. В какой-то момент мы вспомнили наших партнеров — моих было много, но у него был только один. Молодой японец, чье имя он держал в секрете. Спектакль закончился, мы обменялись номерами, и он позвонил мне через несколько недель. Он попросил меня называть его L, потому что его парень фантазировал о величайшем детективе. Мне было все равно. Я не могла понять, как две такие разные части могли сработаться вместе. И потом все встало на месте. Все началось когда L (назовем его так) улыбнулся мне и провел в комнату. Я подумала, что это первый раз, когда они приглашают кого-то в свою спальню и я не была против. Я замечаю веревки и вспомнила, что L упоминал о Шибари. Затем я встречаю взгляд его парня. Он мог бы написать на лбу «мне за 20, и я до сих пор прячусь в шкафу». Он сидит на кровати, потягивая бокал красного вина, который уже наполовину пуст. Он смотрит на меня, как принц смотрел бы на простолюдина. Он поворачивается к L и останавливается. — Это и есть твой сюрприз? Я замерла, чудесным образом сопротивляясь желанию ударить этого сопляка. L тоже ничего не могу сказать — это кажется нереальным. Я ненавижу его голос; чрезмерно сладкий, как дешевая выпечка. — Ты сказал мне, что не будет никаких проблем, — напоминаю я L. — Но их нет, — отвечает он. Они молча смотрят друг на друга. Я была разочарованна как никогда раньше, раз в моей голове я — самопровозглашенный развратник. В комнате слышно лишь японского сопляка, потягивающего вино; он не вздрагивает, когда L к нему приближается. Интересно, почему он потратил столько времени, чтобы наконец встретиться со своим парнем-отродьем. Возможно, он не хотел делать ничего прискорбного передо мной. Инстинктивно я отступаю на диван перед их кроватью и надеюсь, что они забудут обо мне. Я хочу посмотреть, как будет развиваться история. — Прекрати пить, когда знаешь, что не можешь справиться с этим, — говорит L, и его голос становится холоднее с каждой секундой. Паршивец бросает ему пассивно-агрессивную улыбку. — Я знаю свои пределы. Я был отличником в школе, — я смеюсь над этим, но он меня не видит. — Очевидно, что это не так. Не можешь получить удовлетворение только с одним любовником? Тебе также нужна женщина? Я даже не чувствую на себе его раздражение. Очевидно, что это продолжение вражды между ними, и я не имею к этому никакого отношения; я почти рада, что вижу, как это заканчивается. Это похоже на получение бесплатных билетов в первом ряду шоу, которое я никогда бы не подумала посмотреть, за исключением того, что я уверена, что не буду разочарована. Какое-то время они продолжают спорить, и я наливаю себе вино в бокал, который, вероятно, должен был быть L. Это Бордо — у ублюдков хороший вкус. — Я должен попросить леди уйти, Лайт? Имя паршивца необычное и L, кажется, любит его произносить. Лайт закатывает рукава до локтей и объявляет: — Нет. Давай. Я всё ещё хочу тебя. Интересно, почему он не заставил меня уйти. Возможно, он предпочел игнорировать мое существование. Несмотря на это, он, кажется, решил больше не смотреть на меня. Лайт хватает L за воротник, тянет его вниз на кровать поверх себя. В следующую секунду его руки тщательно избавляются от всех предметов одежды L, за исключением трусов. Должна сказать, я впечатлена. Если бы это было шоу, я бы восторженно похлопала: шоу Лайта и Тим Бертоновское телосложение L. (Должна признать, что у его костной структуры восхитительное качество. Я на всякий случай решила оставить его номер после сегодняшнего вечера). Лайт целует L в шею, медленно, почти жестоко. Он знает, что это его слабость, и улыбка растягивается с каждым вздохом, который выходит из горла L. L мстит, снимая с него дизайнерскую рубашку с минимальной осторожностью. Его парень протестует, но L говорит ему «заткнись» нежным поцелуем. Они расстаются и Лайт снова протестует; его голос чуть более пронзительный. L целует его снова — на этот раз это наказание, а не угроза. Он кусает нижнюю губу паршивца, посасывая до красноты и шепчет что-то на ухо, что заставляет его замолчать. Они все еще ругаются, но только молча. Я серьезно подумываю о том, чтобы взять попкорн и, возможно, записную книжку, чтобы ставить оценки. Я этого не делаю только потому, что мне не хотелось бы пропустить ни одной секунды — даже реалити-шоу никогда не были такими увлекательными. У меня есть все, что нужно: многослойные ублюдочные персонажи, безвозмездное гей-порно и бокал лучшего французского вина. Я никогда не была настолько взволнована от чужого секса. Я не являюсь частью сцены, меня исключают со сцены и заставляют сидеть в зале. Это неожиданно, но не неприятно. — Если ты действительно хочешь присоединиться, я мог бы, возможно, его убедить, — выдыхает L на кожу своего парня. Он нелепо целует совершенное тело Лайта. Я решила не отвечать и вместо этого заметила царапины на обеих их спинах. Я подавляю дрожь — я вижу страсть, но есть что-то болезненное в том, как они тоскуют друг по другу. По какой-то причине я вспомнила о «La Mort des Amants»; готова поспорить, это одно из любимых стихотворений L. Я вижу, как Лайт выгибается в спине, когда L как-то удается расстегнуть джинсы своим ртом — L кажется мне человеком, способный уйти из любой трудности одними лишь поцелуями. — Есть что-то, что ты не можешь сделать своим ртом? — паршивец говорит в спешке. По крайней мере, я думаю, что он это говорит, потому что его японский акцент начинает проявляться. Я смотрю на них, пока дыхание Лайта ускоряется до коротких, дрожащих стонов. Ясно, что они никогда не интересовались групповым сексом. Здесь нет места для другого игрока. Нет, я пешка в их больной маленькой игре. Что касается меня — я предпочитаю думать, что я свидетель. Надеюсь, я не стану свидетелем в настоящем деле об убийстве. Его правое колено прижато к бедру парня, и L проводит ладонью по его груди; движения намеренно медленные, с блеском чистого обожания в глазах. Но Лайт не произведение искусства, он не сделан из мрамора и камня. Пропитанный всепоглощающим поклонением L, телу и душе, словам и жестам, у него нет выбора, кроме как разоблачить себя. Он упивается похвалой, которую L передает ему своим прикосновением, закрывая глаза. Это тот же самый молодой человек, который лежит голый и уязвимый под телом L? Это волшебный трюк. Что-то мистическое. Юноша открывает глаза, зрачки широкие от желания, и это чудо, что вид его, жаждущего обожания, не мешает плану L, хотя я не могу точно сказать, из чего он состоит. Если бы я догадалась, я бы сказала, что L собирается свести с ума своего парня-сопляка. — Чего ты ждешь? — хныкает он. Я слышу намек на гнев в его тоне. Я уверена, что L ухмыляется — я могу лишь видеть, как его плечи сжимаются, когда руки его парня останавливаются на шее, оставляя красные следы над старыми царапинами, исчезающими со временем. Я слышу красивый, дразнящий голос L. — В этом возрасте они так быстро возбуждаются, — за это я люблю его немного больше. Я убью тебя, убью тебя, — обещает молодой человек между стонами. Я думаю, он бросил попытки держать голос в спокойствии. Он великолепен. Мне больше нравится, когда он покрасневший и отчаянный, и глаза пылают таким сильным желанием, что он обречен отдаться желанию. Лайт кладет руку на затылок L, заставляет его посмотреть вверх. — Сделай это, или я сейчас же найду способ задушить тебя. Я, кажется, единственная, кто насторожился в комнате. L в полном восторге от перспективы умереть от руки этого сопляка. Тем не менее, L подчиняется. Он делает небольшой вдох и достигает места соединения бедра и таза. Он лижет складку с любовью, прожорливо, как французское пирожное. Я фокусируюсь на его партнере — удивительно, насколько он выглядит по-другому. Его черты мягки и божественны, как всегда, и все же есть что-то странно угрожающее в его поведении. Он сжимает челюсть, и я замечаю, что его пальцы сжимают матрас — L, должно быть, сделал что-то прямо внизу. Последняя нить самоконтроля Лайта щелкает, когда L берет его в рот, и я наклоняюсь вперед на стуле, как в кино. Лайт пытается что-то сказать, одно из двух слов на японском, и издает шум, который напоминает имя, когда он наконец кончает. — Ты умеешь обращаться со своим ртом, я склоняю… голову, — выдавливает Лайт. Он лежит полуобнаженный на кровати; удовольствие все еще блестит в его глазах, и он думает, что он держит верх. Или же он решил зацепиться за эту иллюзию. Есть что-то очень тревожное с ним и его отношением к власти, но я решаю, что это не моя проблема. L проглатывает и приказывает: — Поцелуй меня, — его голос низкий и пугающий, но я чувствую намек отчаяния в его тоне. Губы Лайта кривятся в торжествующей, самодовольной улыбке, но в его глазах смешались восхищение и трепет перед человеком, которого он явно любит. Я наблюдаю за игрой, которую никто не может понять. Их глаза пылают, когда они смотрят друг на друга между поцелуями, заставляя друг друга кричать, умолять и терпеть боль по очереди. Это первый раз в моей жизни, когда я не могу решить, смотрю ли я грубый, дикий трах или томное занятие любовью. Их голоса смешиваются в странной гармонии. — Извините, Мисс, — говорит мне L на одном дыхании. — Я думаю, это не то, что вы ожидали, но мой друг слишком гей, чтобы работать с женщиной в пост… аааах! Его прерывает язык Лайта, покусывающий его соски. Он хитрый, этот мальчик, я признаю. Лайт улыбается. — Ты неосторожен, — все, что он говорит, прежде чем безумные звуки, поднимающиеся из горла, мешают ему формировать последовательные предложения. — Но если вы действительно хотите присоединиться к нам, — слышу я между стонами L, — у него красивый голос, особенно сейчас, — Я мог бы убедить его. — Ты слишком много говоришь, — вздыхает его парень. Он хватает L за талию и поднимает его, перекатываясь на него сверху. Между двумя сердцебиениями, L оказывается зажатым между кроватью и телом Лайта. Тогда Лайт вспоминает о моем существовании. — Дайте мне веревку, Мисс, — требует он, раздвигая бедра. Лайт быстро переключает свое внимание на L. Я чувствую себя медсестрой, ухаживающей за хирургом. Я неохотно протягиваю веревку, надеясь, что L найдет способ обратить ситуацию в свою пользу. Я действительно хочу увидеть, как самодовольство исчезнет с лица Лайта. Но этого не может произойти. L сдается силам большим, чем его собственные, с радостью и добровольно. Лицо паршивца загорается, открывая чарующую красоту его черт, поскольку веревка, кажется, скользит сама по себе вокруг запястий L. Я доверила L взять ситуацию под свой контроль, но, похоже, он этого не хочет. Я вижу, как его глаза расширяются, когда рука Лайта сжимается вокруг его горла. Он позволяет Лайту целовать себя, беспорядочно, страстно снова и снова, пока его имя не становится единственным словом, которое проходит мимо его губ. Проходит долгий момент, наполненный только их невыносимой одержимостью друг другом. Что-то изменилось в комнате. Они делали воздух душным, ядовитым. Мне хочется вернуться на кухню и налить себе чашку чая. Я хочу пойти домой и посмотреть фильм — я хочу все, кроме секса. Я, конечно, не смотрю на БДСМ свысока, заметьте. Просто… среди хаотичного беспорядка чувств, который я читаю на лице Лайта, я вижу что-то тревожное. L тоже, и он лелеет этот мерзкий взгляд в глазах Лайта. Он долго ждал этого момента. Он пробудил его. Теперь он предлагает себя какой-то больной части Лайта. Мой взгляд встречается со взглядом L всего на секунду — и я все понимаю. Он стонет в рот Лайта, и я представляю, как он умоляет, чтобы его проглотили заживо. Я ухожу, сглатывая желчь, поднимающуюся у меня в горле, и чувствую себя почти виноватой. Голос L — последнее, что я слышу. Приглушенные крики, вырывающиеся из сухого горла.

***

Злость Мистера Лоулайта.

Сцена в ресторане была рискованной. Мэлло признал это: он использовал свои таланты писателя, чтобы заполнить пробелы. Ягами вспомнил об этом много лет спустя. Но время успокаивает воспоминания и облегчает раны. Особенно, если эти воспоминания связаны с мертвым человеком, как это было, когда Ягами им доверился.

***

Страница в дневнике L

Я мечтаю о монстре, но чувствую чудовищем себя, когда представляю его. В некотором смысле, я создаю монстра. Он часть меня. Я освобождаю его в своем разуме. Это чудище — Кира? Лайт? Худшая его сторона. Я понял, что это часть, которую я обожаю не меньше других. Я не хочу, чтобы она исчезла. Тем не менее, я вижу его в своих кошмарах, жаждущего власти, пожирающего меня живьем — и глаза застилает гневом. Это ужасающее зрелище. Ужасающе прекрасное. Но мне страшно. Думает ли Лайт о Кире? Он не помнит, что вел себя как он. Чувствует ли он это в глубине души как тягостное воспоминание? Или это безжалостная тварь, которую он ненавидит и никак не может понять? «Если я боюсь того, кто любит, как эта часть меня может бояться сама себя, если уже ненавидит?» Мы никогда не обсуждали это. Я боялся — он был слишком слаб. Я боялся, что потеряю его, если снова заговорю о Кире. Я хотел Лайта. Каждую частичку его тела. Мое желание обернулось против меня же: я подвел его.

***

Свеча горела мучительно медленно, в темпе разговора. Лайт заметил интересную деталь, пытался избавиться от ощущения тревоги. Что-то не так с их свиданием. Можно ли это все еще назвать «свиданием»? Они были любовниками уже два года. «Рандеву» подошло бы лучше. Или слишком интимно? Меняет ли вообще что-нибудь то, что величайший детектив на Земле сидит за одним столом с Кирой? Лайт ерзал на стуле, вспоминая, что L отдал свою корону — он был просто Лоуренсом, или Луи, или Лейт, как сейчас. Он внезапно осознал, что L, с сердцем, биение которого когда-нибудь начнет неизбежно замедляться, не бессмертен. Он представил L, отдыхающего в его руках. Этот умиротворяющий вид подействовал, словно яд, бегущий по венам, посылая тревожные выстрелы адреналина. Лайт резко похолодел, когда отчаянно устремил свой взгляд на L, как будто тот был призраком, точно он сейчас же исчезнет, если Ягами моргнет хоть раз. Слишком долго царила тишина. Было трудно точно определить, когда все пошло не так. Возможно, не следовало пренебрегать теми тревожными звоночками проблем, отталкивать те в надежде, что они не подберутся ближе. Но жизнь работает не так. Прошлое невозможно похоронить — оно все равно выползет из могилы, неожиданно и с жаждой отмщения. Они должны были это предвидеть. — Мы должны что-нибудь сделать, — заявил L. Время от времени он становился загадочным в попытках скрыть свою неуверенность. Его голос был ужасно тих, словно убит горем; изранен настолько, чтобы произнести эти слова было нереально. L был храбрым, Лайт знал. Если бы кто-то и положил конец происходящему, это явно был бы он. Лайт поднял глаза, собрав всю волю в кулак. Он не мог оставить L нести это бремя в одиночку. Абсурд. — Не могу найти этому объяснение, но наши отношения мучительны. Разве сейчас не идеальный момент для того, чтобы уйти безболезненно? — сказал Лайт, сохраняя голос ровным. Его поражающее спокойствие раздражало L. Особенно сейчас. — К чему ты клонишь? — Сейчас наши пути должны разойтись. Пришло время, — Лайт изо всех сил старался сохранить утвердительную интонацию, не скатываясь к вопросу. Было время, когда уверенность слышалась во всем, о чем тот решал сказать. Теперь это кажется чем-то настолько далеким. L закрыл глаза. — Ты знаешь, что мы не выдержим поодиночке. — Ты сказал, что мы созданы друг для друга, и я не отрицаю, что… — Лайт пытался удержать настойчивый взгляд L. Тот прожигал его насквозь, умоляя остаться. Лайт сглотнул. — Это не значит, что получится, — закончил он голосом, холодным как сталь. Он ожидал, что L согласится. Но он этого не сделал. Вместо этого L положил ладонь на руку Лайта. — Мы сделаем так, чтобы это сработало. Лайт окинул его таким взглядом, как будто L переступил какую-то невидимую черту, сорвал барьер, вышел за рамки. L решил в упор не замечать намеков. Он ждал ответа Лайта, его пальцы танцевали на мягкой, теплой коже возлюбленного. — Прекрати, — прошипел Лайт, убирая руку. Он потянулся за бокалом, что оказался уже пуст. L сделал глубокий вдох. — Что с тобой? — Я не хочу говорить об этом, — сказал Лайт. Он вытянул шею, оглядываясь вокруг. Затем посмотрел на свой стакан и обхватил его пальцами. — Ты слишком нервничаешь. Почему ты так нервничаешь? Что бы ни пыталось разлучить нас, мы найдем это и уничтожим, Лайт. Мы не отпустим друг друга. L сохранял невозмутимое выражение лица, но в его голосе можно было уловить горечь, особая тоска овладела его разумом. Чувство, присущее заядлым читателям: бессильный, он предвидел исход истории, но мог только смотреть, не в состоянии отпустить книгу, которую так любил. — Я не думаю, что смогу искупить свою вину, находясь рядом. Я не думаю, что смогу когда-нибудь жить с тобой. Я хочу. Но я не могу, — выпалил Лайт. Глаза закрылись, и голос снова спокоен. — Мне жаль, — он имел наглость добавить. — Тебе жаль, — повторил L, его слова заглушали монотонный гул голосов в ресторане. Лайт нервно огляделся. — Тебе жаль! — Повторил L еще раз, громче. — Лоурен… — Не называй меня так сейчас. Для тебя я все еще L. Я твой враг. Возможно, заклятый. Но ты по-прежнему мне не доверяешь. Лайт закатил глаза. — Дело совсем не в этом. — Не надо мне врать! Для тебя я вообще человек? Был ли я когда-либо больше, чем абстрактная вещь, над которой ты имел полную власть? Ты спал с каким-то другим! Ты предал меня, ТЫ все испортил! И у тебя хватает наглости оставить меня?! Именно сейчас! — Ты сказал, что мы не пара, — возразил Лайт. — Я пытался успокоить тебя, Ягами! Я пытался спасти… О, знаешь, что? Почему меня это так беспокоит? Ты эгоистичный ребенок, не знающий границ изверг. Я не должен был связываться с тобой. Я должен был послушать Ватари и запереть тебя в камере! Вот что собственный отец хотел для тебя! И я не слушал, я упорно, глупо настаивал, что мы дадим тебе шанс. Некоторые клиенты вытягивали к ним шеи. L было все равно; Лайт чувствовал, как взгляд давит на него. — Ты ведешь себя так, как будто ты лучший, но ты разрушаешь все, к чему прикасаешься, Лайт! И не надо на меня смотреть своим взглядом «L, о чем ты говоришь»! — Даже в этот момент голос Лайта звучал крайне похоже. — Все, в чем ты действительно хорош, — это лгать. Я отметил это в твоем личном деле — это твой механизм выживания, защитная реакция. Но что с тобой сделал мир, из-за чего ты его так боишься? Тебе никогда не наносили психологических травм. Какая трусливая, слабая личность должна прятаться с подобными мелочами?! Лайт хотел ответить, объяснить, но голова начала болеть настолько сильно, что он едва различал слова, которые L в него бросал. — Ты понятия не имеешь, что делать, чтобы исправить свои ошибки. Но это не моя вина, Лайт. Она твоя. Ты не знаешь, кто ты, и не хочешь этого понять, — L продолжал, и его голос стал немного тише. — Я скажу тебе, что ты будешь делать без меня: ты будешь жить. Ты, может, и слаб, но слишком горд, слишком напуган, чтобы выбрать смерть. Для себя, конечно. Для других — это уже другая история. L наклонился вперед, смотря на Лайта в упор. — Ты будешь жить фальшивой жизнью, иметь фальшивую жену, которую ты, вероятно, будешь ненавидеть, и, может быть, даже заведешь фальшивых детей. И ты не будешь любить их — они будут напоминать тебе о том, насколько ты на самом деле жалок. Однажды ты удивишься, почему не чувствуешь себя полноценным, и поймешь, что жил обманом все эти годы. — Я не бросаю тебя, — шепнул Лайт, — я только ухожу. — Ты хочешь оставить меня? Оставить единственного человека, который видит тебя настоящего? Единственный человек, тебя понимает? О, Ягами, перестань! — L взорвался, голос хрипит от криков. — Ты ничего не понимаешь! Я не делаю… я не пытаюсь найти выход. Я хочу остаться! — Избавь меня от своих глупых оправданий. Ты делаешь это для себя! Ты думаешь, что спасаешь себя! Вот и все. Думаешь только о себе! Ты не заботишься ни о ком, кроме себя, и ты никогда никого не полюбишь… Что-то оборвалось внутри Лайта. — Тогда объясни мне, почему я полюбил тебя, L! Они смотрели друг на друга, пока глаза Лайта не расширились от осознания. Не веря своим словам, он выпрямился и встал. Он замолчал и открыл рот, но из него ничего не вышло. L не двигался, его глаза были устремлены на Лайта в уверенности, что тот собирается извиниться, сесть и умолять его забыть сказанное. Но Лайт этого не сделал. Он огляделся, болезненно осознав, что на него устремлена дюжина пар чужих глаз. Дрожь прошлась по его спине, и он выглядел так, словно собирался упасть в обморок. L встал следом. — Лайт… — и замолчал. Он протянул руку медленно, нежно, будто в попытке приблизиться к испуганному зверьку. Лайт взглянул на него, словно L был еще одним незнакомцем; выражение его лица выражало полную панику. Прошла секунда, прежде чем Лайт взглянул вниз на стул, потом на стол, пока его взгляд не упал на собственное отражение в окне, пока не заметил все осуждающие хмурые неизвестные лица. Он бросился к двери. L последовал за ним на улицу, но все, что он мог сделать — видеть, как Лайт убегает. — Ты обещал, Лайт! Мы должны были изменить мир! Холодный ветер уносил его слова в хмурое небо вверх. Лайт не оглядывался. L стоял под ледяным ливнем, пронзающим его кожу, точно стрелы, снова и снова, пока боль не становится реальной.

***

Было что-то трогательное в настойчивости Мэлло цитировать Ягами напрямую, а не перефразировать его слова. Это не имело никакого отношения к самому Лайту; Мэлло просто уважал желание L — он хотел бы, чтобы правда восторжествовала над бесконечной ложью Ягами. Лайт так и не стал по-настоящему честным человеком, но в конце его жизни слова, которые он записал в дневнике, наконец стали искренними. Его высокомерие делало его раздражительным. Как любовник он был безумным. Он толкал меня в крайности и наслаждался исходящей от меня паникой. Он был единственным, кто переворачивал мою жизнь с ног на голову. Он любил меня целиком — вот почему я убежал. В тот день я боялся протянуть ему руку. Я пожалел об этом. Во мне было что-то, чего я боялся; сила, выходящая за рамки моего ощущения мира; часть меня, которая хотела заставить его молить о пощаде и заплатить за то, что он меня раскрыл. Я должен был пойти на этот риск. Лучше ранить его, чем жить без него. Мы потеряли так много времени. Каждая секунда, которую я должен был провести с ним, оставляла на мне ноющий, незаживающий шрам. Я с трудом вынес его отсутствие — этот блестящий, невероятный человек стал продолжением меня. Наверное, единственная моя сторона, от которой я никогда не отказывался. Ягами Лайт чуть не утонул без L — это было правдой. Тем не менее, ему удалось жить между отчаянными вздохами. Это продолжалось несколько лет. Сначала он вернулся в Японию, встретился со своей семьей и отпраздновал свой 24-й день рождения. Затем снова его настигла тоска. Он отказался поддаться этому отвратительному, разрушительному чувству пустоты. Он должен был посвятить себя чему-то большему; не полиции — это было невозможно. Саю будет чтить наследие своего отца. Ягами Лайт должен был снова очиститься. Он погрузился в политику, как некоторые погружаются в наркотики: от отчаяния, надеясь найти что-то лучшее и захватывающее. В его сердце нужда верить во что-то лучшее, в его руках — непревзойденный талант к (само)обману. Он должен был добиться успеха.