Жизнь и время гениального детектива Эл Лоулайта и раскаявшегося убийцы Ягами Лайта

Вторая глава была настолько противоречивой, что Мэтт сожалел о том, что помог ей родиться, когда Мэлло предложил удалить её из окончательной рукописи. Как только последние детали по делу Киры были улажены, L исчез вместе с Лайтом Ягами, переложив бремя своего статуса как Величайшего в Мире Детектива на преемников. Было легко упустить из виду небольшие различия между первым L и его преемниками. Новый L был столь же эффективным и одаренным — в конце концов, он был теперь «двуглавым существом». L остался таким же, как и раньше, разве что стал менее наглым в своих речах, и не было человека столь проницательного, чтобы заметить подмену. Мэлло и Ниар наслаждались анонимностью своего статуса. Но L всё же косвенно руководил их существованием. Теперь они были идеальным воплощением L, хотя всё же время от времени можно было заметить их индивидуальный подход к делам, и пусть никто этого не мог обнаружить, это все же было приятно — быть L и одновременно оставаться собой. Была лишь одна зацепка: новый L никогда не упоминал о деле Киры. Это случилось лишь однажды, в феврале две тысячи седьмого, во время первой и единственной пресс-конференции, которую они дали со времен ухода L в 2005 году. Ниар и Мэлло ожидали, что их будут расспрашивать о Кире, задавать все те же старые вопросы о его поимке, его жизни и истинной личности. В своем последнем сообщении L говорил о деле намеренно неопределенно. Конечно, такая тайна могла породить только тысячи диких теорий относительно Киры. L, наверное, радовался, читая это в интернете, пока Ягами сидел у него на коленях. Между тем, Мэлло и Ниар пришлось иметь дело с неприятными последствиями. Им было плевать на сплетни и теории заговора («Кира и L — один человек!» — боже мой, эта теория была повсюду). По правде говоря, они таили небольшую обиду на L. Дело Киры сделало его еще более сомнительной и призрачной персоной. Они, конечно же, все ещё его любили, но не жалели о его отсутствии. Как бы то ни было, в 2007 году журналист задал именно тот вопрос, который они не хотели слышать. С тех пор прошел год и более ста расследований (и 148 пролитых чашек кофе на игрушки Ниара из-за чувства искреннего разочарования). Мэлло не мог точно вспомнить поставленного вопроса. В любом случае, он должно быть был достаточно глупым, чтобы разозлить Ниара. Он, в отличие от Мэлло, был довольно вспыльчив. Он был более чем терпелив, когда дело доходило до создания роботов, но не когда приходилось связываться с глупыми людьми. L, с другой стороны, наслаждался этими сеансами. Это был прекрасный повод напомнить скептикам о его стопроцентной успешности. Он прятался в тени только потому, что не имел другого выбора. Кто знает, каким непоколебимым и невыносимым частным детективом он мог бы стать. Но, поскольку он не мог быть Шерлоком Холмсом, он стал Бэтменом и с годами погружался в тайну своей персоны глубже и глубже. Ниар презирал мифы и считал эти пресс-конференции гигантской тратой времени. Новый L упомянул о Кире лишь раз: «Кира мертв. Кира остается мертвым. И мы его уже убили. Успокойтесь». Некоторые посчитали подобную отсылку к Ницше безвкусицей, но это, по крайней мере, поставило на деле жирную точку. Таким образом, L навсегда освободился от Киры; он снова стал непогрешимым и невидимым детективом. Конечно, это была лишь иллюзия, но L был нужен сейчас больше, чем когда-либо. Никто не должен был знать, что иногда L скучал по тому времени, когда был прикован к Лайту Ягами.

***

— Он правда Кира? Имею в виду, психологически. Он же ничего не помнит, — сказал Мэтт в первый день 2008 года. — Хотя он всё же чем-то напоминает того милого психопата, — добавил он задумчиво, опуская последний кусочек сахара в свой кофе. Десять кубиков было определенно достаточно. — Должно быть, у L был какой-то секретный трюк. Мэлло не волновали личные проблемы Мэтта. Он ответил, никак не комментируя лицо своего друга, пытающегося выпить свой ужасно сладкий кофе. — Даже если Ягами больше не убивает людей, какая мне разница? Что ж, отлично. Но я не обязан доверять ему. В эти дни Мэлло метался в своей новой штаб-квартире в Лос-Анджелесе, больше похожей на гараж, как тигр в клетке, в то время как Мэтт пытался оттянуть время возвращения к работе. Своеобразный метод образования Вамми оставил свой след: бывший третий из списка приемников L был назначен выполнять самую неприятную работу. Линда отказалась работать с ними и, возможно, была права. Сейчас она была главой какой-то художественной галереи в Риме. По правде говоря, Мэтту не слишком-то нравилось его занятие, нравилось только то, что Мэлло и Ниар рядом. Вот почему он притворился, что интересуется этой драмой «ЛоуЛайта» — слово, которое Ниар недавно придумал, — и сказал: — Я понимаю, о чем ты, но L не нужна защита. Мисора научила его капоэйре, помнишь? У Ягами нет шансов. Мэлло нервно пытался сорвать обертку с плитки шоколада. — Я знаю, спасибо, — пробормотал он, — но, на самом деле, я и L не доверяю. Но люблю его. Не хочу, чтобы он… сбился с пути наедине со своим Мориарти. Мэтт воздержался от комментариев о двойственности роли Ягами в жизни L: он может быть и заклятым врагом, как Мориарти, и любовником, как Ирен Адлер. Он пытался успокоить Мэлло, а не расстроить его. — В конечном итоге, L устанет от Ягами. Он сейчас настолько взволнован лишь потому, что думает, что нашел свою родственную душу. Но Ягами — лжец. L лишь притворяется, что лжет, чтобы никто не мог к нему пробраться. Я совершенно уверен, что Ягами научился лгать еще до того, как научился ходить. Все попытки Мэтта успокоить Мэлло не увенчались успехом. Мэлло провел большую часть дня у телефона. Ватари куда-то ушел — он никогда не разглашал секретов L, даже своим преемникам. Обширная сеть Вамми была их единственным шансом. Звонок от Айбера Ниару наконец-то привел их к наставнику: «L в Берлине. Он работает под фальшивым именем частного детектива. Ягами с ним — или он нашел себе другого японского парня, но я в этом очень сомневаюсь. Я не забываю лица и где угодно смогу узнать напряженную позу Ягами. Уверен, что каждое утро он репетирует её перед зеркалом. В любом случае, вы найдете их в Шёнеберге». Ниар не хотел рассказывать об этом Мэлло. Он уважал L, но не скучал. В его глазах L был похож на какую-то старую игрушку: любимая, но забытая со временем. Кроме того, у Ягами была амнезия, и каким-то образом это мешало ему снова убивать. У них не было причин вмешиваться. Почему их вообще должны волновать игры экс-величайшего детектива и раскаявшегося преступника? Звонок Айбера ясно дал понять одну ужасную вещь: L и Лайт жили вместе. Ниар знал, что чувствует Мэлло по этому поводу. В его идеальном мире L заключил Лайта в относительно удобной камере и передал Ватари. Это был более спокойный мир, нежели у Ниара, где Ягами едва видел дневной свет. Вторая глава «Жизни и Времени» обязана своим существованием альбинизму Ниара. В его состоянии разглядеть что-либо без усилий было невозможно, поэтому он не заметил, как Мэлло вошел в комнату. — Кто-то звонил? — спросил Мэлло нервно. Он бросил куртку на стул и подошёл. Мэлло, как правило, чередовал работу в офисе и работу на ногах. — Нет, — соврал Ниар. — Ты всё ещё держишь телефон, снежок. Поскольку не было реального способа отрицать это с достоинством, Ниар рассказал ему правду. В конце концов, Мэлло имел право знать, что стало с их наставником. Хотя, наверное, ему это не понравится.

***

Берлинская глава сочилась ненадежными рассказами — большинство свидетелей пропали, и те несколько показаний, упомянутых в книге, были в лучшем случае недостоверными. На самом деле Мэлло и Ниар было трудно поверить в события, которые произошли на их собственных глазах. L изменился. Нет, L наконец-то жил человеческой жизнью и был в этом довольно плох. Ничто не перевернет вашу жизнь с ног на голову так, как предсмертный опыт. Ничто не свергнет глубоко укоренившиеся предрассудки об интимной близости так, как безумная любовь. L пережил оба пункта и не мог решить, что из этого пугало его сильнее. Чувствовал ли Лайт тоже самое? Бесспорно. Он был Кирой, монстром, которого он знал и должен был презирать. Тем не менее, он не казался слишком потрясенным всей ситуацией. Его комната была столь же опрятной, как и всегда, и он даже стал еще более очаровательным. Что же творилось с психикой Лайта Ягами? L мог только восхищаться его невероятной способностью к регенерации. Лайт постоянно менялся. В 2007 году Лайт попросил человека, чье настоящее имя он знал лишь год, жить с ним. О, да. L утверждал, что Бог знал его настоящее имя, но это было ложью. В конце концов он признал это и дразнил: «Бог знает, как меня зовут, и я потворствовал твоим желаниям, назвав тебя Богом однажды ночью. Твои божественные амбиции теперь распространяются лишь в спальне, и я считаю это большим прогрессом.» Напоминать Лайту о его действительно необычных фантазиях было отличным способом выиграть спор. По крайней мере, это работало на стеснительном восемнадцатилетнем Лайте.  Поэтому они стали жить вместе и притворяться, что остаются просто друзьями-с-преимуществами, не более. Лайт все еще старался не думать о Японии. Он еще не мог заставить себя вернуться. Что касается L, то он, наконец, смог испытать подростковую тоску. — Я буду в Берлине. Я оставляю тебе своих преемников. Береги себя, — написал он Ватари в зашифрованном сообщении. Почитая свое английское наследие, Ватари сохранил самообладание. Он поклялся себе, что будет присматривать за Ягами. И Лайт знал, что Ватари примет все необходимые меры, чтобы избавиться от него, если это вдруг станет необходимо. Но Ватари не знал, каким любовником был его протеже; страстным, диким собственником. Он мог хранить молчание в течение нескольких дней, прежде чем дать Лайту объяснение. При том его приступы гнева были настолько ужасными, что Лайт про себя клялся, что в жизни больше слова не проронит. Вот почему Лайт не боялся Ватари. Он знал, что если когда-нибудь навредит Эл Лоулайту, то бывший агент MI6 просто не успеет. L бы нашел сотню способов заставить его расплатиться за содеянное, прежде чем Ватари смог бы найти их. Иногда Лайт улыбался в середине ссоры, восхищенный вспышками гнева, которые только он мог вызвать. L сразу замечал это и успокаивался. Безусловно, Лайт всегда закрывал глаза на злой нрав L — он его только возбуждал. L редко прибегал к физическому насилию, и Лайт был ему благодарен: он сразу вспоминал ужасный синяк, который ему пришлось переживать в течение нескольких недель после их последней драки. За исключением тенниса, Лайт не был большим любителем спорта, хотя и любил соперничество и, как приятное дополнение, привлекательность спортсменов. Наиболее жестоким L был на словах. Он мог осыпать худшими оскорблениями, молчать или восхищаться результатом своей работы, после чего наносить завершающий удар — бронебойное замечание, маленькое и быстрое, как стрела. В то время Лайт находил эту технику ужасно привлекательной. Это было только потому, что он никогда не был и думал, что никогда не будет целью этой стрелы. Вот как «Жизнь и Время» представила главу о Берлине: «Лайту понадобилось несколько шотов Егермейстера и пара обуви Lanvin, чтобы влюбиться. После этого он поклялся больше не пить (обещание, которое он изо всех сил старался сдержать) и больше не принимать подарков от L (обещание, которое он никогда не пытался сдержать).» Конечно, немецкий алкоголь, каким бы сильным он ни был, не был виноват. Это была вина Лайта, и, в конечном итоге, даже он это признал. Рукописи того периода были редкими — Ягами, должно быть, уничтожил большинство записных книжек, которые он успел заполнить (можно было лишь догадываться о тех неловких ситуациях) и Мэтту удалось найти лишь несколько страниц, которые, по его клятвам, не были подделкой.

***

Дневник Лайта Ягами, стр. 56

Мы живем в Берлине уже три месяца, и L ни разу не проявил ни малейшего интереса к моей жизни за пределами квартиры. Я думаю, он делает это намеренно. Он хочет забыть, что я существую за пределами этих стен. В конце концов, он редко когда выходит — как он может не ревновать? Он фантазирует о моей жизни снаружи. Представляет ли он, как я флиртую с каким-то эксцентричным немецким студентом; принимаю пиво от людей, которых едва знаю? Это было бы щедро с его стороны. Он так настаивал на том, что я не должен сидеть в тюрьме. «У тебя нет терпения», — сказал он. Я помню это. Тогда у меня не было выбора кроме как согласиться. Я не представлял себя заключенным, даже если и заслуживал этого. Как я могу вернуть что-то обществу, будучи запертым в клетке, как животное? Однако L никогда не собирался освобождать меня. Он запер меня в другой тюрьме. Это было не слишком неудобно, пока я не понял, как трудно это — ни с кем не разговаривать. Я не ищу друзей, но это приятно, когда тебя ценят.

***

Ради объективности, минуя этот отрывок, авторы «Жизни и Времени» решили рассказать о событиях сами. Они заполнили пробелы благодаря таланту Мэлло к писательству и способностям Ниара не обращать ни на что внимание. Последний судил и L, и Лайта со все такой же непримиримой холодностью. Он восхищался L, но теперь узнал его достаточно хорошо, чтобы утверждать, что не любил его. Что касается Ягами, то он даже не хотел его знать.

Немецкий Вечер: Действие I

Это был будний зимний день, солнце уже садилось, и студенты постепенно покидали лекторий. В то время любой здравомыслящий человек утверждал, что Лайт и L встречались, но они притворялись, что ненавидят ярлыки. Они целовались и спали вместе, как друзья, и одержимы были друг другом, как друзья. Были ли они счастливы, живя во лжи, или они с нетерпением ждали, когда другой сдастся? Ответ найдется позже. Лайт тогда ещё не решился ехать в универ на велосипеде. Это тоже объяснится позже. На данный момент он был озадачен невероятной популярностью такого неустойчивого и, возможно, опасного вида транспорта. — Ты просто должен к этому привыкнуть, — сказал Томас. Имя Томаса звучало так восхитительно по-немецки. Его фамилия тоже. Что еще более важно, Томас был в десятке самых умных студентов, с которыми Лайт поддерживал общение под именем Хикару — очень одаренного японского студента по обмену. Томас был особенно красив своими ярко-голубыми глазами и длинными ногами. Было достаточно бунта в его походке и заботы в его мировоззрении. Лайт считал это достойным его интереса. — Представляю, — ответил Лайт на немецком языке, надеясь на его безупречность, — Но все же будь осторожен. — Со мной ничего не случится! Если ты так боишься ездить на велосипеде, как ты будешь водить машину? — дразнил его Томас. Лайт не казался веселым. — Мне не нужны водительские права. Я собираюсь нанять себе шофера. Бедный Томас не мог сказать, шутит ли симпатичный японский студент или нет. Он собирался ответить что-то нейтральное, но отвлекся. Он не мог отвести взгляда от великолепного BMW, который кто-то парковал рядом с ними. Лайта же больше интересовал владелец. Они стояли вдалеке от него, и темнота не позволяла разглядеть, был ли он красив. Это не имело значения. Этому человеку не нужны были какие-то глупые, искусственные нормы, чтобы бросаться людям в глаза. Это была редкая способность Лайта — уметь ценить. Затем Лайт отвернулся от мрачного водителя и задумался. Каковы были шансы, что два человека встретят дьявольски харизматичного мужчину?   Нет, нет. Разве он не мог ошибиться хотя бы раз? Конечно, к сожалению, он был прав. Когда человек подошел ближе, Лайт побледнел. Это был не первый раз, когда он отчаянно хотел иметь абсолютный контроль над своим телом. В довершение ко всему, Томас счел необходимым пнуть его локтем. Лайт внезапно осудил его за чрезмерную фамильярность. — Он подходит! Ты его знаешь? Он знаменитость? Можно ли было принять L за знаменитость? Не в то время и даже не годами позже. Он был больше «человеком на любителя». Тем не менее, Томас был прав; в ту ночь всё внимание было приковано к L. Даже не смотря на то, что у него не было тела, достойного обложки GQ. Он был похож на темного поэта, чье интервью впихнули на последнюю страницу. Он даже не был хорошо одет. На нем был старый плащ, но его ботинки были совершенно новыми. Его шарф был невероятно уродливым. Это была та самая деталь, по которой Лайт судил людей. Но не в этот раз. Лайту нравился этот стиль из фильма нуар. Он должен был это предвидеть. L был чем-то вроде оборотня. Он не обладал даром Лайта к обману (или как он написал в своём резюме: актерские навыки). Великие актеры верят в свою ложь; L не мог. Он был самосознательным вором. Характер Рюдзаки? По большей части, он был обязан этим Бейонду. До того как он стал серийным убийцей, за его маской не было ничего, кроме эксцентричного книжного червя. Эральдо Койл и Лоуренс Денёв были противниками, чьи голоса он все еще мог имитировать по телефону. Итак, да, он, очевидно, приложил усилия, чтобы нарядиться. Но он точно не притворялся кем-то другим. Он намеренно позволил своему истинному «я» сиять правдой; этой темной, измученной части себя. L, в которого Лайт влюбился, тот, кому он вряд ли мог сопротивляться. Однако он не мог сказать незнакомцу свое настоящее имя. Чтобы напомнить Лайту, что эта личность была той, которую он любил больше всего, L выбрал имя, которое напоминало имя Лайта. — Я Лейт, — сказал он, в медленной манере — как всегда, когда он говорил по-английски. Лайт был уверен, что он пришел, чтобы заставить его ответить за что-то. Но что? L так легко мог начать ревновать. Он поймал Лайта на хорошем отношении к постороннему человеку. Очевидно, это было серьезное преступление. Чувствуя, что L собирается сказать что-то бессмысленное, Лайт заговорил первым: — Он мой сосед по комнате. — О. Ты никогда не упоминал о соседе по комнате. L быстро ответил. Лайт почувствовал, как по спине пробежались мурашки, когда он сказал:  — Я попросил его никому обо мне не говорить. Я не хочу, чтобы люди говорили за моей спиной. Лицо Томаса просветлело, и его разум соединил все точки. — То есть всякий раз, когда Хикару не выходил, потому что он встречался с кем-то…это был ты? Ты — ревнивый сосед по комнате? Лайт издал оскорбленный вздох, который, как он надеялся, никто не слышал. К счастью, громкий смех заглушил его. L утверждал, что у него слишком острые зубы. Хотя это может быть правдой, у него все еще была очень приятная улыбка. Но сейчас не время хвалить его. Даже в своей голове, подумал Лайт. Он раньше слышал, как смеялся L, но это происходило всегда наедине. Странно было видеть, как он себя ведет на публике. — О, Вы ошибаетесь. Я не парень Хикару. Нисколько. Я не собираюсь следить за каждым его шагом. Это было слишком. — Тогда что ты здесь делаешь? — зашипел Лайт. L посмотрел на него впервые за всю ночь. Он работал над этим взглядом? Он импровизировал игру завистливого бойфренда? Он вообще знал, что ревность ему к лицу? — Я подумал, что мой… сосед по комнате, возможно, слишком устал, чтобы идти домой пешком, и слишком осторожен, чтобы попросить незнакомца подвезти его — не поймите это неправильно. Поэтому я решил провести свое свободное время самым доброжелательным образом. Я показываю свою добрую сторону и ожидаю, что… Хикару оценит это. Вернем тебя домой целым и невредимым, что скажешь? Томас не мог знать, что впереди была страшная битва. Вот почему он позволил себе пошутить: — Это забавно, потому что Хикару только что сказал мне, что он хотел бы иметь шофера, который бы возил его всю его жизнь. Кажется, у него уже есть один! Никогда Лайт не испытывал столько ненависти к кому-то. — Это не то, что я сказал, на самом деле… — В самом деле? — прервал его L. Его акцент звучал чрезмерно по-Британски, — Это меня совсем не удивляет. Так на него похоже. Лайт был слишком воспитан, чтобы ударить L или, более разумно, сказать ему заткнуться перед кем-то еще. Он мысленно похвалил себя за самообладание и сделал то, что должен был, чтобы иметь шанс выиграть этот спор: уйти. — Нам лучше уйти. Уже поздно, и Лейт боится темноты. Увидимся, — сказал Лайт, хватая L за руку. — Кажется, это ты всегда жаловался на темноту. Я не боюсь темноты, как ты помнишь. Томас смотрел на них, пока они не растворились в темноте; он был абсолютно уверен, что они не были просто соседями по комнате.

Немецкий Вечер: Действие II

К счастью, и L, и Лайт рассказали свою версию истории в какой-то момент своей жизни. Это была одна из редких страниц дневника L, которую они смогли сохранить. Ниар чудесным образом смог расшифровывать его нервный и дергающийся почерк. Это был не его обычный способ письма. В то время как почерк L, по крайней мере, передавал его чувства, Ягами писал тем же самым спокойным, ужасно контролируемым образом, в каком он обычно говорил. Окончательный результат? Полу-честная история, которая приблизила повествование Мэлло к реальности. (Для него казалось ужасным принять, что L с моральной точки зрения был сомнительным человеком. Он усвоил один важный урок, как художник: из ужасных людей получаются хорошие персонажи.) Некоторое время они молча ехали домой. Это была неловкая тишина. Это было такое молчание, которое все ненавидят, но никто не может сорваться из-за страха показаться слабым. L ехал в тишине; Лайт притворялся, что его интересует то, что происходит за пределами автомобиля. Он поймал несколько завистливых взглядов от пешеходов — конечно, L позволил ему роскошно сердиться на него в новом BMW. Если бы эти люди знали, каким человеком L был на самом деле, они бы скорее сбежали к простому комфорту своей безвкусной квартиры, чем провели бы хоть минуту в его компании. Но, опять же, L был великолепен и много лучше, чем все они. И Лайт тоже был лучше, хотя бы потому, что сумел поладить с L. Между тем L превосходил всю свою прошлую невоспитанность. Он пару раз нарушил правила дорожного движения и не уступил дорогу, пока ему не пришлось остановиться на красный свет. Лайт наконец снова вздохнул. Каким-то образом из-за неподвижности было тяжелее не обращать внимание на молчание. Когда L открыл рот, Лайт еле сдерживал себя, чтобы не издать смешок. — Чего ты ждешь, Ягами Лайт? Что происходит? Ты должен был уже начать говорить и достичь точки, когда твой голос становится настолько писклявым, что никто уже даже не притворяется, что тебя слушает. Типичный L. Он, должно быть, очень гордился этой фразой. Лайт пожал плечами, чтобы продемонстрировать свое безразличие. — Если ты думаешь, что я собираюсь говорить со своим шофером, то ты ошибаешься. — Ты злишься на меня? На человека, который везет тебя домой на замечательном спортивном автомобиле? Тебе же нравится впечатлять. Я думал, ты оценишь это. — Не надо. Не говори обо мне так. Ты не какой-то старый голливудский магнат, и я далеко не старлетка, отчаянно желающая прорваться в мир! — Старлетка оценила бы такое одолжение. Ты не только неблагодарен, но и параноик, Лайт Ягами. — Я тебя знаю. Не могу поверить, что ты появился перед одним из редких людей, с которыми я разговариваю в эти дни, это просто совпадение. Ты ревнуешь и поэтому притворяешься, что интересуешься моей жизнью за пределами своей квартиры. Лицо Лайта побледнело. L сжал руль сильнее. — Избавь меня от своего нытья. Меня не интересует твоя жизнь? Серьезно? Посмотрим, где бы ты был, если бы не я. Никто бы тебя не спас, так что… со временем, ты, вероятно, сошел бы с ума и построил на планете государство, основанное лишь на терроре. После того, как ты уничтожил бы все тюремное население, ты начал бы охоту на воображаемых врагов, чтобы не стать последним преступником на земле. Я думаю, что любой, кто выступает против тебя, был бы устранен — это типичная техника диктатора. Включая твоего отца. Какой моральный конфликт для Киры! Я бы солгал, если бы утверждал, что мне не любопытно, чем бы закончилось это трагическое противостояние. В любом случае, допустим, я бы арестовал тебя, но не заботился о тебе. Куда бы я отправил преступника, которого только что поймал? Я полагаю, что в суд. Ну, тебя бы повесили без сомнения. Это было бы к лучшему. Видишь ли, в тюрьмах полно плохих людей, которые тебя ненавидят. Интересно, сколько преступников хотели бы повеселиться с Кирой. L не обратил внимание на возмущенный крик. — Я предлагаю тебе шанс искупить свою вину. Ты всё ещё можешь учиться и, если ты достаточно храбр, даже общаться со своей семьей. Тебе даже разрешено выходить на улицу. И ты утверждаешь, что меня не интересует твоя жизнь? Почему же? Потому что я не хочу слышать о парнях, которые обнюхивают тебя? Интересный факт: я не видел, чтобы ты разговаривал ни с одной девушкой уже три месяца кряду. Может быть… может ли быть, что Лайт Ягами наконец-то вышел из шкафа, в котором он себя давно забаррикадировал? На этом этапе истории авторы «Жизни и Времени» чувствовали, что они должны оправдать поведение L. Он был их наставником. Несмотря на его многочисленные недостатки и дурной нрав, они были ему очень обязаны. L защищался, чтобы не чувствовать боль. Он был параноиком. Если бы кто-то прорвал его защиту, он бы, конечно, придумал план на случай, если бы этот человек его ранил. Некоторые скажут, что он искал мести. На самом деле, это было бы гораздо более зло и жестоко, нежели просто месть. L был человеком, который не видел смысла в том, чтобы враг хотя бы попробовал собственное лекарство, если он им не подавится. Инстинктивно L точно знал, что должен был сказать, чтобы сделать Лайту больно. Если бы он был менее умен, он бы не казался таким жестоким. — Я чувствую, что ты играешь со мной, Лайт. Я не потерплю этого. Лайт сморгнул слезы с достоинством. Он не умел проигрывать, поэтому поступил так, как поступил бы любой двадцатилетний человек, гений или нет: он сопротивлялся. — Я просил тебя жить со мной, хотя и знал, насколько невыносимым ты можешь быть. Думаешь, я учусь в университете, чтобы флиртовать с мужчинами? И кстати, почему ты шпионишь за мной? Я думал, ты мне доверяешь! — Один вопрос за раз, молодой человек. Помни, что контроль держу я. Да, я шпионил за тобой, потому что я должен следить за каждым твоим шагом, или ты забыл? Ты не получаешь особого одолжения только потому, что мы случайно… — L остановился, чтобы накричать на водителя, который, по его мнению, ехал слишком медленно. Лайт собрался указать ему на его плохие манеры, но заметил, что они не направлялись в Шёнеберг. — Куда ты меня везешь? L выглядел удивленным — можно было почти поверить, что невинность в его больших серых глазах была искренней. Затем пришел ответ. — Ну, я похищаю тебя, Лайт Ягами. Лайт закатил глаза. — Я уже тебе говорил: твои шутки никогда не будут смешными. — Я хотел напугать тебя, чтобы увидеть это страшное выражение на твоем лице. То, которое делает тебя похожим на испуганного кролика. Как жаль. — Что я сделал, чтобы заслужить это? — вздохнул Лайт. Он никогда не должен был показывать признаки тревоги перед L. Вот почему Лайт никогда ничего не оставлял на волю случая. Как только те, кого ты любишь, узнают, кто ты на самом деле, у тебя не будет выхода. Не останется никаких секретов. Он все еще не мог принять, что это к лучшему. Лайт напрягался на каждом повороте машины. Что, если L все-таки лучше управляется с вертолетами? Нет. Он не мог умереть таким молодым и все ещё опозоренным. — Прекрати. Куда мы направляемся? Объяснись. — Успокойся, это все часть плана. Мы не поедем домой прямо сейчас. Я знаю, что ты не ходишь на свидания, чтобы проводить вечера со мной. Я ценю этот жест и твою преданность. Я подумал, что мы должны сделать что-нибудь захватывающее вместе. Для разнообразия. L умел выбрать момент, и Лайт был ему за это благодарен. «Полагаю, я могу дать ему еще один шанс. Он явно ошибается, но, возможно, я смогу изъять какую-нибудь выгоду из его вины», — подумал он. Лайту не было равных в оправданиях. — Но перед этим мы остановимся в кондитерской. Сейчас мне нужен яблочный штрудель. Видимо, даже чувство вины не могло испортить его чудовищный аппетит.

Немецкий Вечер: Действие III

Третий акт этой немецкой ночи был особенным. На этот раз авторы «Жизни и Времени» могли без малейших сомнений утверждать, что их информация была достоверной. Она пришла от единственных, которому Мэлло и Ниар когда-либо доверяли: друг от друга. В отличие от своих наставников, их эго были маленькими и хрупкими. Первым уроком L был: не доверяйте никому, кроме себя. Мэлло и Ниар хорошо усвоили его. Они заменили «себя» на «друг друга», и каким-то образом это сработало. Мэлло, Ниар и Мэтт были свидетелями этой сцены. Наконец-то они могли быть уверены в правоте своих слов. — Просто мечта, — прокомментировал Мэтт много лет спустя, когда книга должна была быть опубликована, — Берлин станет лучшей главой. Мэлло вздрогнул: — Не знаю, всё ли я хочу рассказывать. В то время Ниар выглядел как профессор Ксавьер из Людей Икс, только с волосами. Это сходство давало ему новый авторитет над своими коллегами. — Не хочешь объяснить, почему мы не должны все рассказывать, Мэлло? Мы поняли, что, в конце концов, они сами навлекли это на себя. Они взяли на себя ответственность за все, что сделали — по крайней мере, это были их слова, не так ли? — Ты явно не читал весь материал, который написал L, — вздрогнул Мэлло, — Я настаиваю. Мы не будем рассказывать все, что они делали в Берлине. Ты не хочешь знать, как они проводили время, когда не расследовали дела. Затем он пробормотал что-то, что звучало ужасно похоже на «слишком развратно даже для меня». Мэтт и Ниар согласились не вдаваться в подробности из сострадания к Мэлло. Они смягчили некоторые отрывки из страстных ночей и ленивых рассветов которые L и Лайт проводили между собой. По словам L, большинство из них даже не были неловкими, и те дни, когда они использовали костюмы, были умопомрачительными. Несмотря на прошедшее время, Мэлло не мог заставить себя написать о L таким образом. Он знал, что Берлин был полон секс-шопов, и у него всегда было предчувствие, что Великий детектив и его заклятый враг не имели отношения ванильного типа. Но ему пришлось смотреть правде в глаза в очень жестокой манере. У L были сильные чувства, и написанные им слова это прекрасно отражали. Существует большая разница между ощущением и знанием. Раньше они только подозревали все это. Как не сделать таких выводов из сцены, свидетелями которой они стали в 2007 году? В защиту L и Лайта можно сказать лишь то, что они не ожидали появления Мэлло и Ниара в Берлине. В то время преемники L были еще слишком молоды и любили сюрпризы, но не настолько сильно, насколько блюдо под названием «месть». L оставил их для путешествий по миру вместе с Кирой. Они знали, что это было для якобы благого дела — «искупления» Киры. Тем не менее, они чувствовали себя вправе быть грубыми и полагали, что имеют право на даже большее, чем посещать их без предупреждения. К счастью, у Мэлло появилась новая любовь к немецкому панк-року и одежде — в Берлине это означало быть невидимым. Он убедил Мэтта сделать то же самое. Брюки из кожи и провоцирующие пряжки ремня были идеальным камуфляжем. Не то чтобы кто-то знал их личность… но это уравновешивало фирменный белый наряд Ниара, который впервые оказался не пижамой. Благодаря информации Айбера, им потребовалось совсем немного времени, чтобы найти квартиру L в Шёнеберге. — Посмотрите, здесь даже есть имя, — заметил Мэтт, — Лейт Вронский. Мэлло слегка улыбнулся. — Вронский происходит от русского слова Ворон. Если это имя придумал L — то оно должно было быть символичным. — Он больше похож на серую ворону. Но я понял суть, — прошептал Ниар. — Лейт звучит как Лайт, не так ли? — сказал Мэтт, — Может быть, он правда его любит? Мэлло сделал вид, что не услышал этих слов и сделав глубокий вдох, позвонил. Они стояли перед закрытой дверью в течение нескольких минут, прежде чем принять неизбежное — дома никого нет. — Их нет… обоих? — сказал Мэлло. Его голос сочился недовольством, смешанным с разочарованием, — Сейчас ведь уже поздно. Он нахмурился и начал ковыряться в замке. — Ты взламываешь замок? — спросил Ниар. Он не казался слишком удивленным. — Зачем? Он хотел ворваться в дом, но ожидал, что Мэлло предоставит ему оправдание. — Разве вам не интересно посмотреть, как выглядит их дом? Никто не будет следить за нами! Это даже к лучшему. В любом случае, теперь мы — L, мы выше законов. Мэтт и Ниар довольно легко согласились. Тем не менее, оправдание Мэлло было откровенной ложью. Они заботились о законе и уважали его гораздо больше, нежели L. Но каждое правило имеет свое исключение. — Где ты научился взламывать замок? — Веди научила меня. Да, я нравлюсь Веди, не ревнуй. На этих словах дверь распахнулась. Пораженные Мэлло, Ниар и Мэтт хранили гробовое молчание. Вот оно. Внутреннее святилище их наставника. Они могли лишь мельком увидеть перед собой весь новый мир, но этого было достаточно, чтобы их запугать. Они наконец пересекли порог только, чтобы обнаружить апартаменты, которые подозрительно напоминали номер в отеле. Намеренно или нет, Лайт и L всегда жили в огромных, едва меблированных квартирах. Им нравились произведения искусства, хотя их вкусы были в лучшем случае сомнительными. Огромное окно и две кровати королевского размера — они все еще притворялись друзьями или были достаточно сумасшедшими для того, чтобы уже подготовиться к моменту, когда будут ненавидеть друг друга. Пока они исследовали квартиру дальше, сердце Мэлло наконец перестало стучать так безумно, он понял, что голоден и направился к кухне. Он возился в кухонных шкафах в поисках еды. Казалось, количество сложенных аккуратными кучками конфет в них превышало сотню. Мэлло только нашел шоколад, как кто-то позвонил. — Это они! — воскликнул Мэтт. — Что будем делать? Ниар не слушал. — Я просматривал их музыку, и, как считаете, кто слушает Ленни Кравица? Я думаю, L, — он встретился взглядом с Мэлло, — Они не преступники. Ну во всяком случае Ягами. Нам нечего бояться. Мэлло поднял бровь в неверии. — L доверял нам. Он не убьет нас, но мы все равно будем страдать. Я не хочу… Эй, а почему они вообще позвонили? У них должны быть ключи от собственной квартиры. В этот момент они прислушались к характерному звуку ключа, который кто-то неоднократно пытался вставить в замок. Послышались два голоса, звучащие раздраженно и немного отчаянно. — Тебе настолько сложно открыть дверь, Лайт Ягами? Если у тебя снова не получится, то я позвоню еще раз. — Мне было бы легче, если бы ты перестал за меня цепляться. — Но я буду цепляться, и ты не представляешь насколько. — Это должен был быть намек? Ты немного переигрываешь. Тихий звон ключей прекратился. Мэлло, Ниар и Мэтт обменялись понимающими взглядами. Они не открывали дверь — была их очередь немного повеселиться. Их любопытство не осталось бы неудовлетворенным. Возможно, это было аморально, но зрелище было слишком редким и интересным, чтобы его пропустить. Мэтт был самым высоким и вызвался посмотреть сцену через дверной проем. L изо всех сил старался, чтобы его лицо не вспыхнуло огнём, но бледная кожа выдавала его с потрохами. Каким-то чудом безупречная кожа Лайта не стала красной, что еще более подтвердило утверждения Ниара о том, что Ягами был роботом. Или, может быть, у него был макияж. Он был слегка взъерошенным — то, что трезвый Лайт никогда не потерпит. Оба вели себя слишком навязчиво и возбужденно. L и Лайт вели себя как люди, все еще не принявшие постыдную истину о своем полном неумении пить. Они настаивали на том, чтобы жить нормальными жизнями, но это лишь выставляло истину напоказ. В тот момент они, казалось, забыли свое окружение, закрытую дверь и тусклые освещенные улицы. Они смотрели друг на друга по-своему. Лайт уставился на L, словно в задумчивости, из которой не мог вырваться. Какое-то время L с любопытством смотрел на Лайта, прежде чем его взгляд вспыхнул желанием. L резко прижал Лайта к двери. — Кем… кем ты себя возомнил? — запротестовал Лайт, и его голос дрожал. Он выглядел очарованным, но успел отвести взгляд от L. — Даже не пытайся, Лайт. Ты не можешь мне лгать, — L переполняли чувства; алкоголь наполнял его страстью. Он усилил хватку, когда Лайт попытался поменять положение рук. — Кажется, мы прошли точку отрицания, не думаешь? — Я ничего не отрицаю. Не делай этого публично, это все, о чем я прошу. L подарил ему свою редкую, искреннюю улыбку. — Я не могу поверить, что ты все еще не выйдешь из своего шкафа. Пришло время. В любом случае, большинство людей думают, что ты гей, как только с тобой знакомятся. Чего ты так боишься? Мы справимся с несколькими хулиганами, Лайт… Хотя знаешь, не останавливайся, обсуждение твоей гомосексуальности — это единственное, что заставляет тебя краснеть. Я не могу такое упустить, — сказал L, и его голос был на тон ниже обычного. Он наклонился ближе. Если бы эта закрытая дверь не была их преградой, то Мэлло сделал бы мысленную фотографию этого момента. Даже несмотря на то, что он презирал Ягами и его отношения с L, он знал, как красиво будут выглядеть эти похотливые объятия. Но Лайт оттолкнул L, и момент растворился в небытие. — Ради Бога, Лайт, мы спали вместе! Один поцелуй тебя не убьет! — сорвался L. Его слабая улыбка давно исчезла, и теперь глаза сверкали разочарованием. — Нет, не здесь. Это ужасная идея. Я должен просто… Я должен открыть дверь. L схватил его за запястье. — Ты так взволнован, Лайт! Ты поцеловал меня час назад в переполненном баре. Почему тебя это беспокоит сейчас? — Это было другое, хорошо? Все это делали, и мы не выделялись. Почему… почему я вообще оправдываюсь? У тебя проблема, ты не можешь принять «нет» за ответ! Ты продолжаешь отвлекать меня, когда я пытаюсь открыть эту дурацкую дверь. Я все это время пытаюсь ее открыть не тем ключом, и это все твоя вина! — вырвалось у Лайта. Пока Лайт говорил, L все сильнее расплывался в ухмылке. Лайт был прав; он не терпит отказа. Особенно от того, кем он одержим. Но тон Лайта был таким плаксивым, что L не мог не прибегнуть к детской тактике. — Это все твоя вина, что я гей, L. Мне не нужно, чтобы ты читал мне японские стихи эротики! Перестань массировать мои ноги и целовать мои губы. Всё, что я хочу, это женщину, которая будет поклоняться моему идеальному телу! — сказал L, довольно убедительно пародируя Лайта, идеально скопировав даже его жесты. — Я так не разговариваю, — зашипел Лайт. — О, разговариваешь. Послушай: меня зовут Ягами Лайт и я люблю брюнетов в очках, потому что они напоминают мне Ямамото — какого-то неуместного гетеросексуального мужчину, который отверг меня в старшей школе. — Ты ревнуешь, и ты параноик. Я провел весь вечер с тобой, несмотря на то, что все на меня смотрели. Я мог бы поиметь кого угодно. — Тот парень, который предлагал тебе выпить, был похож на Ямамото. Ты так не думаешь? Не говори мне, что ты не заметил. — Может, ты прекратишь с Ямамото? Я его почти не помню, — ничто, даже Ягермейстер, не было достаточно сильным, чтобы освободить Лайта от его истинной зависимости: лжи. Ямамото ранил эго Лайта, отказавшись ответить на его поздравительную открытку несколько лет назад. И Лайт не забыл. — Конечно, ты помнишь его, — сказал L и в его голосе было странное добродушие, — Тебя это, должно быть, разочаровало. Ты одарил его напряженной улыбкой и притворился, что смеешься над его слегка гомофобной шуткой? Да, это именно то, что ты сделал. О, Лайт… — Я сожалею, что не вернул ему оскорбление вдвое, — признался Лайт. Его глаза встретились со взглядом L и он он чувствовал, что уже сказал лишнее. — Но ты слишком остро реагируешь. Это не важно, — снова солгал он. На самом деле, это был вопрос гордости, не того, что Лайт бы мог просто отбросить в сторону. Он хотел показать Ямамото, что тот упускает. Сожаление и разочарование смешались в коктейль, который был еще более тошнотворным, чем Кровавая Мэри, которую он выпил два часа назад. — О чем ты думаешь, Лайт? У тебя такой серьезный вид. Лайт потянулся к руке L, который наблюдал за жестом с широко удивленными глазами. — Ты был прав. Я был отдаленным и слишком осторожным… Слушай, твоя интенсивность пугает, в то время как я больше склонен отключаться… эмоционально. В любом случае… ты сказал что-то о нас; что мы должны исследовать глубины вместо того, чтобы плавать по поверхности океана. Это то, что ты сказал. Ты понимаешь, к чему я клоню? Слова вырывались и улетали в никуда, словно речной поток; конечно же, Лайт обвинял алкоголь. — Я это сказал? Я бы не стал использовать такую метафору, — L покачал головой. — Не то чтобы это имело значение. Я с тобой согласен. То есть, если ты говоришь о сексе. У меня где-то есть пара наручников, — ответил L, переводя взгляд с переплетенных пальцев к напряженному лицу Лайта, — Не те, которые мы носили для расследования, они причинили ужасную боль. Хотя, может, ты ничего не имеешь против боли? Лично я — нет. — Ты сохранил наручники? — Да, а что? На этом Лайт лишь отпустил руку L и схватил его за талию. L чувствовал, как его сердце бьется о грудную клетку Лайта, и тонул в этом ощущении. Затем его рот накрыли губы Лайта, резче и намного напористее. Он целовал L, и Лайту казалось, что он готов отпустить всё, что когда-либо стояло у него на пути. Он позволил себе быть искренним. Все в этом поцелуе было чувственным — как Лайт кусал его губы, и подавался вперед, заставляя его стонать и вздыхать; как его пальцы касались спины, заставляя L выгнуться навстречу; как он улыбался, когда L играл с его нижней губой. Когда поцелуи спустились к шее, L отстранился. — Не здесь. Давай возьмем наручники. Они открыли дверь и встретились с «трехголовым существом», новым L. Даже холодный душ был бы менее эффективным. Лайт и L смотрели на них темными и широко распахнутыми глазами, такими, как когда ты смотришь на кого-то, но не можешь понять происходящего. Затем, так и не убрав руку с плеча Лайта, L пробормотал: — Что вы здесь делаете? Вас здесь быть не должно… Мэлло, Ниар и Мэтт никогда не узнали, как прошел оставшийся вечер. Они все испортили? Наверное, нет. L и Лайт притворялись, что совсем не влюблены друг в друга, но это было сложно скрыть. Они были единственными, кто мог разрушить эти отношения. После этого Лайт более не ходил на свидания ни с кем, кроме L. Он позволил себе быть более искренним, чувственным с L. Зачем ему был нужен кто-то еще? Все и так было достаточно сложно. Постепенно приходило ужасающее осознание того, что он не может даже дышать без определенного человека. Он успокоился, зная, что L чувствует то же самое. В редких случаях, когда он принимал приглашения от людей, тот же самый модный автомобиль всегда ждал его в полночь. Это была его собственная карета, будто он — современная Золушка, и L дразнил его. Он не пытался оскорбить его — L любил сказки почти так же, как насмешливое упорное женоненавистничество Лайта. — Садись в машину, принцесса, — приказал ему L, не обращая внимания на десятки людей, которые могли услышать, как он обращается к молодому человеку и называет его принцессой. Лицо Лайта стало бледным и незабываемым. На следующий день L извинился, подарив Лайту пару Lanvin, его собственных стеклянных туфель. Так начались их немецкие приключения и отношения. Лайт и L становились все более и более одержимыми друг другом; очарованные альтер-эго, которое они никогда не могли понять. В глубине души они были одинаковыми. Они оба смотрели на воду, очарованные отражением, столь похожим на них, но это был не нарциссизм, не так ли?

***

Интерлюдия

Для справки, во второй и последний раз, когда Лайт пил Егермейстер, он продемонстрировал мужество, на которое, как считал абсолютно каждый, не был способен. Это был день, когда ему исполнилось 24. Ему удалось вернуться в Японию, встретиться с родителями, обнять сестру и почти простить себя за то горе, которое он им причинил. Однако он был неспособен выдержать вечеринку, которую устроила Саю, без алкоголя. Он должен был расслабиться, чтобы справиться с любой дискуссией, связанной с Кирой. Лайт считал, будучи полностью трезвым, что у него есть железное алиби по поводу того, почему он исчез на целых три года. (Авторы «Жизни и Времени» были осторожны, чтобы не испортить впечатление для своих читателей — поэтому им пришлось скрыть тот факт, что на тот момент L и Лайт расстались. Лайт Ягами все еще был в состоянии продолжать жить, несмотря на вечное чувство пустоты.) В день, когда ему исполнилось двадцать четыре, Лайт Ягами поссорился со старым другом. Алкоголь предал его: он не сделал ничего, чтобы успокоить его тревоги. Напротив, он стал более нервным, угрюмым, и его глаза пылали гневом, когда Ямамото начал издеваться над Хидэки Рьюго. Конечно, он не имел в виду поп-звезду. — Может быть, он был слишком безумным или невоспитанным, но не говори о нём в таком ключе. Даже через десять лет ты и в подметки не будешь годиться ни мне, ни, уж точно, ему. Саю знала о нарциссизме своего брата, но понятия не имела, что он может быть настолько предан другому человеку. Она поняла, что лишь сейчас увидела его истинное лицо.