All (aboard) to school

Костя видел многое. Костя видел несправедливость этого мира, который погряз в нищете и вранье. Казалось, мир даже не думал выбираться из этой грязи, хотя юноша решительно не понимал, почему. Гораздо лучше жить в светлом обществе, где от людей веет радостью и искренностью, где сильные не причиняют вред слабым и где царит покой. Костя также видел тоску в глазах потерявших надежду на лучшее людей, равнодушие тех, кто смирился с ежедневным круговоротом событий. «Но это ведь неправильно! Почему вы не пытаетесь исправить положение?!» — хотелось закричать на всю улицу парню. Костя видел, каким наслаждением пылали лица обидчиков, которые всячески пытались подловить его — ещё неокрепшего юношу — после чего тот всегда носил свитера с длинным рукавом, чтобы скрыть яркие синяки на теле, нарисованные в процессе избиения. За что, казалось бы, его избивают? За то, что он открытый гей? Но ведь за такое бить нельзя, возмутились бы вы. И не то чтобы обидчиков это останавливало. Но сейчас всё поменялось. Теперь нет того Кости, который давал себя в обиду и принимал всё близко к сердцу. Зато есть Мэловин. Родители всерьёз беспокоились о своём сыне, когда он всё время ходил подавленным, а когда он вернулся домой в новом образе — испугались. К счастью, через некоторое время они привыкли, так как понимали, что Мэлу так лучше. С появлением в начале очередного учебного года черноволосого парня с линзой в одном глазу многие первое время крутили пальцем у виска. Зато его больше не били. Хотя бы по той причине, что летом он немного ходил на курсы самообороны. Да и на мир ему теперь плевать. Люди сами его таким создали, так что он не обязан быть единственным, кто корит себя за это. С новым альтер-эго его жизнь стала лучше. По крайней мере, так считал сам Мэл. Однако новый образ совершенно не нравился одному эмо-бою. Костя в своё время чем-то напоминал Алексеева, однако Мэловин теперь казался ему чужим. Хотя менее красивым он от этого не становился.

***

Мэл курил за школой около пустующего стадиона, вальяжно облокотившись о перила. Ему было совершенно всё равно на то, что он мог получить по полной программе за курение в общественном месте.  — Ты ведь знаешь, что курение в общественном месте строго карается? — послышалось сзади тихо, и Мэловину не требовалось долго думать, чтобы понять, кто с ним заговорил.  — Знаю, — протянул парень, на сто восемьдесят градусов поворачиваясь к Алексееву. — Тебя это волнует вообще? Не хочешь дышать сигаретным дымом — можешь уйти.  — Меня это не волнует.  — Вот и отлично. На некоторое время оба замолкли. Мэловин повернулся в прежнее положение, затягиваясь сигаретой. Ник, к удивлению Мэла, не ушёл, а стал возле него, так же опираясь о перила, и Мэловин из-под очков изучающе осмотрел собеседника.  — Ты ведь тот странный мальчишка, который постоянно сидит в углу и помешан на романах? Как вас там называют? Эмо, да?  — Угу, — промычал Алексеев, стараясь не морщиться от летевшего в его сторону сигаретного дыма. — А ты гот, да?  — Предпочитаю не относить себя к этой субкультуре, — цокнул языком парень. — Нет никакой любви, на самом деле.  — А вот и есть! — запротестовал юноша на банальнейшую фразу, которую только мог произнести Мэловин, и тот ухмыльнулся — Ник выглядел очень по-детски, пытаясь доказать неправоту Мэла.  — Думаю, ты ещё мал, чтобы осознать всю ущербность любви.  — Ты младше меня, вообще-то.  — Не умничай.  — Ты первый начал.  — Потому что любви нет. Есть лишь огромное желание быть под чужой защитой и получить привязанность в свою сторону. Чья-то привязанность к тебе всегда льстит. — Мэловин потушил сигарету о перила, развернулся и направился в сторону школы, оставляя Алексеева в раздумьях. Почему у него такое ощущение, будто этот странный парень скрывает что-то отнюдь не самое приятное, связанное с любовью?