My personal pain

POV Thomas       Наверное всем известно такое мерзкое ощущение, когда всё вроде бы в порядке и ты почти счастлив, но в то же время тебе так неописуемо плохо. Это чувство накрывает, заставляет грустить и чувствовать себя жалким. Ты начинаешь копаться в себе, выискивая минусы, которые непременно находишь и теперь к чувству грусти прибавляется ещё и ненависть к себе. Я уверен, каждый из нас хоть раз испытывал что-то подобное. Только вот у кого-то это просто проходит и человек снова чувствует себя нормально, а кто-то слишком глубоко вязнет в этом болоте.       Я снова стал чувствовать себя слишком толстым, слишком уродливым и мерзким. Слишком недостойным Дилана. И я не знаю, что мне делать с этим, поэтому решил просто перестать есть. Я испытываю отвращение к себе, когда ем, думаю о том, сколько калорий в каждом кусочке и как он отразится на цифрах на весах, и это становится просто невыносимым. Я не могу перестать думать и просто есть. И меня просто разъедает ощущение того, что я делаю что-то неправильное. Я не должен есть, я должен оставаться красивым и худым.       И наверное, просто отказаться от еды, это поступок слабого человека. Самый лёгкий выход, к которому не нужно прилагать абсолютно никаких усилий, но я чувствую что мне нужно это. Оказывается, я даже не осознавал насколько сильно скучал по этому чувству пустоты в желудке. Я слишком привык к нему и теперь оно кажется мне правильным. Оно обволакивает, и я погружаюсь в это с головой. Чувство лёгкости, благодаря которому я почти не думаю о том, что убиваю себя. Только вот Дилан видимо думает об этом.       После нескольких дней Ди замечает то, что я отказываюсь от еды. Он пытается поговорить, но я не хочу, потому что тут нечего обсуждать. Я просто хочу быть идеальным. Таким же идеальным как и он. Я не хочу разговаривать, потому что он не сможет понять, поэтому запираюсь в комнате. Дилан продолжает кричать и стучать в дверь с просьбами впустить его, а после успокаивается, и я на самом деле не хочу слышать его усталый грустный голос, потому что это разрывает мне сердце. Он просто не понимает, что я делаю это во благо, но ничего. Когда я снова стану красивым и лишний вес наконец уйдёт, он всё поймёт.       Уже вечер, а Дилан до сих пор находится за дверью. Он пытается говорить со мной, но постепенно его голос всё угасает и угасает превращаясь в совсем тихие всхлипы. Он плачет, и в этот момент я так хочу обнять его, потому что он не должен делать это. Из его прекрасных глаз не должны течь слёзы. Дилану не следует волноваться за меня, ведь я держу всё под контролем и смогу вовремя остановиться. Но он продолжает и продолжает плакать, еле слышно, видимо надеясь, что я не услышу. И это даже немного иронично: нам обоим плохо и мы оба нуждаемся в друг друге, но сидим по разные стороны закрытой двери и мучаем себя и друг друга внутренним терзаниями. И да, я виноват в этом, но вы не можете меня осуждать.       Я не ем уже три дня и лёгкое головокружение постепенно становится невыносимым, в глазах темнеет всё чаще, а постоянные уговоры Дилана начинают действовать на нервы. Его голос кажется мне слишком громким, как-будто он звучит из каждого угла комнаты и уже пробирается в мою голову. Мне становится слишком жарко и я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать, поэтому просто сворачиваюсь клубочком на прохладной постели и пытаюсь успокоиться. Дилан продолжает говорить, и звучание его голоса уже начинает приносить мне физическую боль. Он просит меня перестать вредить себе, но это же неправда. Я не врежу себе, я становлюсь идеальным. Это ведь разные вещи, верно? Дилан ошибается, это ложь!!! Я не могу вредить себе, я давно перестал делать это.       Мне очень холодно. Словно в комнате минус сорок, а я сижу в одной футболке, поэтому я натягиваю одеяло по самый подбородок и пытаюсь уснуть, но ничего не выходит. В голове словно на репите вертится голос Дилана и ужасные вещи, которые он говорит, после приходят мысли о том, насколько я ужасен, и теперь я совершенно не могу спать. В комнате всё так же холодно, голова болит ещё больше и я чувствую, что больше не могу. Я не справляюсь.       Люди часто говорят, что наши проблемы ничего не значат, что с этим легко справится и мы придумываем себе депрессии, лишь от того что нам скучно. Особенно этому подвержены подростки. Почти каждый из них слышал фразу: «Вы лишь маленькие депрессивные детишки, которые просто хотят привлечь к себе внимание, поэтому и придумываете себе несуществующие комплексы» И наверное, это самый большой бред, который я только слышал, потому что не бывает «незначительных» проблем. У каждого свой предел, и мой видимо настал. Мысли путаются и я уже не понимаю из-за чего чувствую себя так подавлено, но меня просто переполняют эмоции.Голова идёт кругом, все звуки кажутся слишком громкими, меня бросает то в жар, то в холод, а в глазах мутнеет. Я поднимаюсь с кровати и иду в ванную, включаю холодную воду и умываюсь, стараясь хоть как-то привести себя в порядок. Мои руки трясутся, вены видны, словно моя кожа стала прозрачной, а под глазами огромные синяки, и я признаю, что сейчас выгляжу отвратительно, но это не важно. Скоро я снова стану прекрасным, нужно лишь продолжать.       Виски пульсируют, ноги подкашиваются, и я чувствую, что больше не могу сдерживаться, поэтому падаю на пол ванной и начинаю кричать. POV Dylan       Томми продолжает молчать, а я всё так же сижу под дверью и напряженно прислушиваюсь к звукам, доносящимся из комнаты. Мой бедный мальчик ходит по комнате, потом шуршит покрывалом и тихо хнычет, словно маленький ребёнок, которому снится плохой сон, и я так хочу разбудить его, спасти от этого кошмара, успокоить и наконец дать ему понять, что он самый прекрасный парень на планете, и всё то, о чём он думает — полный бред. Я пытаюсь поговорить с ним, пытаюсь объяснить такие элементарные вещи, которые он так упорно отказывается принимать, но видимо это выше моих сил, потому что в ответ я получаю лишь молчание. Я почти не умолкаю, словно мантру повторяя, что он медленно себя убивает, и я понимаю насколько жестоко и чёрство звучат эти слова, и насколько они ранят его, но это мой единственный выход. Томас должен принять тот факт, что-либо он творит то, что хочет, либо продолжает жить. Он лишь ребёнок, который слишком сильно запутался, и я должен помочь ему понять, что для него важнее. (Кто же знал, что на самом деле всё окажется намного сложнее и ужаснее?)       Я говорю, говорю и говорю, не осознавая, что делаю только хуже. В моём понимании, я могу объяснить Томасу, что он поступает неправильно, он сам выйдет из этой чёртовой комнаты и мы наконец сможем нормально поговорить. Я чувствую себя ужасно, ведь я нужен ему. Моему мальчику нужна поддержка и помощь, хоть он и пытается доказать обратное. Мы живём в жестоком мире в очень сложное время, когда каждый из нас чувствует себя плохо. Мы все в какой-то мере испытываем боль, но большинство не рассказывает об этом. Каждый из нас хранит множество маленьких секретиков. Некоторые из них совсем незначительные, но если глубоко поискать можно найти множество самых больших и грязных тайн, о которых предпочитают молчать.       Все мы тонем в своей боли, не находя в себе сил попросить помощи, и это наверное самая большая проблема человечества. Почти у каждого есть друг, с которым мы делим самые прекрасные и счастливые моменты жизни, но это не самое важное, и мы должны это понять. Намного важнее иметь человека, с которым вы сможете вместе грустить, потому что грусть — это чувство, которое не должно сопровождаться одиночеством. Ведь самые плохие решения и самые непоправимые вещи люди совершают когда им грустно и когда они совсем отчаялись. А отчаянному человеку нечего терять, и это очень печально. Каждому нужен кто-то, кто будет его любить, потому что если на свете есть человек, который любит тебя то это уже огромная причина продолжать жить и бороться.       И я думал так, поэтому просто любил Томаса, надеясь, что этого будет достаточно и веря, что он поймёт, что нужен мне. Я полагал, что если я буду с ним рядом, буду помогать и поддерживать его, то он постепенно сможет разобраться со своими проблемами, но я не учёл тот факт, что несмотря ни на что он всё ещё ребёнок. Да, Томми пережил очень многое, преодолел такие трудности, что и не снились любому взрослому человеку, но ему всего 17. Мой малыш чувствует всё намного острее, принимает ближе к сердцу и каждая проблема ему кажется глобальной. Я не должен был забывать об этом ни на секунду, и тогда, возможно сейчас всё было бы по-другому, и мы бы спокойно пили чай за просмотром очередного сериала, не думая ни о чём.       Я снова прислушиваюсь к приглушённым шагам, доносящимся из-за двери, потом Томми видимо включает воду в ванной, судя по раздающемуся журчанию, а после я слышу то, из-за чего моё сердце буквально рвётся на мелкие кусочки и летит в глубокую и тёмную пропасть. Громкий, просто невыносимый крик, пропитанный болью, и переходящий в жуткие рыдания, звучит оглушительно в пустом доме. Меня сразу бросает в дрожь и охватывает жуткая паника. Единственная мысль занимает мою голову: Моему ангелу плохо, и я больше не могу бездействовать. Я нужен ему, и я буду рядом.       Я поднимаюсь с пола, и пытаюсь выломать дверь. После нескольких попыток она трескается, и рама выходит из петель, открывая мне путь. Я незамедлительно забегаю в комнату, про себя отмечаю пустую кровать и направляюсь в ванную. Томми лежит на полу, обняв колени, весь бледный, его бьёт мелкой дрожью, и словно лихорадит. Я аккуратно подхожу к нему и присаживаюсь рядом на колени, теперь я ни капли не зол и вся агрессия выветрилась, словно её и не было. Моему мальчику по-настоящему плохо, поэтому я просто не имею никакого права ругаться и кричать на него. — Милый, я здесь. Всё хорошо, мы со всем справимся, верно? -я стараюсь говорить как можно мягче, чтобы не оттолкнуть его. Я на самом деле хочу помочь, поэтому аккуратно поднимаю его холодное и хрупкое тельце на руки и выхожу из этой комнаты. Там мы оба пережили просто ужасное время, и я не желаю там больше оставаться.       Томми всё ещё всхлипывает и дрожит, когда мы оказываемся в нашей спальне. Я опускаю его на кровать, сразу укрывая мягким пледом, ложусь рядом крепко прижимая мальчика к себе и начинаю успокаивающе поглаживать его волосы. Ему нужно выплеснуть эмоции, и как бы я не хотел успокоить его, я должен позволить ему поплакать. Слёзы — это просто показатель усталости, и я рад, что он не держит это в себе. У нас итак полно проблем.       Мы сидим так около часа (, а может даже и больше). Томми плачет, а я просто нахожусь рядом с ним, и это то, о чём я говорил. Ему плохо, но он не один, и я не позволю моему мальчику наделать глупостей. Он просто должен успокоиться, а потом мы серьёзно поговорим, и я одновременно жду и боюсь этого момента. И он, и я пережили слишком много стресса, и мы должны всё выяснить. Я хочу наконец перестать бояться.       Самым первым делом, я незамедлительно осматриваю его тело на предмет новых порезов и повреждений, и только убедившись, что их там нет, спокойно выдыхаю. Томми уже по-немногу успокаивается. Он больше не плачет, а лишь изредка судорожно всхлипывает. Я смотрю на него и пытаюсь поймать его взгляд, но он смотрит куда-то сквозь меня. Его глаза абсолютно пустые и ничего не выражающие, и этот взгляд пугает меня. У Томаса нервный срыв, и теперь нам предстоит очень долгий путь восстановления. — Милый, нам предстоит очень серьёзный разговор, и это очень важно, ладно? Мы должны обсудить это, потому что мне страшно. Я на самом деле боюсь потерять тебя, солнышко. Если тебе не хватает разговоров со мной — мы можем нанять психолога или сделать ещё что-нибудь. Если ты не хочешь говорить со мной, поговори с кем-то другим, но только не закрывайся. Я был не прав, думая, что теперь всё наладилось, потому что анорексия — это болезнь, которая в первую очередь в твоей светлой головушке. И стараясь привести в норму твоё физическое состояние я совсем забыл о моральном. Ты должен всегда помнить, что ты прекрасен и твоё тело — самое восхитительное на свете. Каждый человек по-своему красив, но ты, мой самый идеальный и милый мальчик. Я люблю тебя, и не знаю, как ещё доказать это. Я просто клянусь всегда быть рядом с тобой, несмотря ни на что, и знай, что я всегда буду на твоей стороне. Но ты должен пообещать мне, что больше никогда не поступишь так. Ты делаешь плохо себе и причиняешь очень много боли мне. Кто-то один всегда должен быть сильным, чтобы помогать другому. Если плохо тебе — я должен держаться, и наоборот. Мы должны жить ради друг друга, но главное, чтобы ты хотел делать это. Ты должен хотеть держаться, милый, хотеть продолжать бороться и тогда у нас всё получится.-к концу моей речи Томми снова плачет и я тоже слегка всхлипываю. Он крепко обнимает меня, а я стараюсь прижать его как можно ближе.       Мой усталый ангелочек смотрит на меня своими большими глазами, карего цвета, самого невозможного оттенка на свете, и словно говорит что понимает меня. Я вижу в этих двух бездонных океанах, что он хочет стараться и хочет жить. Только вот в это раз он хочет жить не для меня. Он с а м этого хочет. Я улыбаюсь и нежно целую его, стараясь показать насколько сильно люблю его, и насколько сильно переживал всё это время. Это поцелуй, с привкусом слёз и невысказанными вслух клятвами любви. Тысячи слов пронеслись за несколько мгновений и мы оба поняли их. Томми тоже улыбается и покрепче укутывается в плед, прижимаясь ко мне всем телом и почти засыпает, но перед тем как полностью погрузиться в сон, шепчет: — Ты — моя вселенная, с созвездиями из родинок на щеках, и я люблю тебя просто невыносимо сильно, Дилан.       Мой мальчик засыпает, а я прокручиваю его слова в голове и улыбаюсь, любуясь этим спящим ангелочком. А потом удобно устраиваюсь рядом, тоже готовясь погрузиться в царство Морфея и думаю о том, что теперь в нашей жизни всё уж точно будет хорошо. Мы оба заслужили это, заслужили друг друга и заслужили быть счастливыми. Пока мы есть друг у друга — мы сможем справиться со всем на свете, и я каждый день благодарю судьбу за моего белокурого ангела, который маленьким лучиком света ворвался в мою серую жизнь и смог перевернуть её с ног на голову. Он смог заглушить мою боль, растворив её в своей любви. Дилан стал моим лекарством, и я люблю его очень сильно. С ним я чувствую, что смогу пережить это, и я верю в то, что вместе мы справимся. Томас