You're All I Want

Холодный ветер в который раз бесцеремонно ворвался в помещение, хлопая дверью в кабинет. Я поморщился от неприятного сквозняка, но все же не стал закрывать окно, а лишь сделал еще пару глотков горячего кофе из термоса, который очень кстати захватил сегодня из дома. Утром субботы, практически не спавший всю ночь и не сделавший ни одного задания из домашней работы, я сидел в холодном кабинете истории, смотрел в еще совсем темное окно и все никак не мог понять, как мы могли так облажаться. Вчера, когда нас застукали за таким постыдным делом и ребята забрали Рихарда для какого-то невероятно секретного разговора, я даже не придал значения тому, что Тилль позвал поговорить именно его. Его, а не меня. Не нас вместе, в конце концов, я же ведь тоже принимал в этом участие. На тот момент времени, как Рихард вернулся, я выкурил уже достаточно, чтобы успокоиться. Надо сказать, что на нем, как и на мне, просто не было лица, поэтому я решил не лезть с глупыми расспросами. Рихард же не сказал мне ни единого слова. Еще несколько минут назад его руки крепко обнимали меня, а теперь он смотрел на меня с таким же пугающим презрением, как и Шнайдер. Бросив на меня этот до боли странный стеклянный взгляд, он так же молча взял свою сумку и спешно покинул кабинет, пока я в полнейшей растерянности сидел перед доской, изрисованной химическими формулами, и не мог понять, что мне делать: идти за ним или ебнуться головой об стену, пока не поздно. К тому времени, как я покинул кабинет вчера, мне не удалось застать ни одного из парней. Предчувствие чего-то глобального и неприятного тяготило меня весь оставшийся день, и, по мере того как я отходил от эмоционального потрясения, у меня накапливалось все больше вопросов, на которые я снова пытался ответить сам. Наверное, я и не жалел о том, что случилось: все равно рано или поздно им пришлось бы об этом узнать. Хотя надо ли было вообще об этом кому-то знать? Может, наши отношения вообще не должны были кого-то касаться и тем более — становиться достоянием общественности? Может, таким, как мы, нужно было сидеть тихо и не высовываться? Нет… Всю жизнь прятаться, дрожать и бояться посмотреть в глаза озлобленному обществу, которое даже не имеет своего собственного мнения и мыслит какими-то надуманными глупыми шаблонами и стереотипами? Нет, это вообще тогда не жизнь, а гребаное существование, зависящее от мнения других. Значит, и не друзья они мне были вовсе, раз так поступили. Как они будут себя вести? Расскажут кому-нибудь? Я с очень острым предчувствием пиздеца и крайне плохим настроением ждал хоть кого-нибудь из них, ощущая некий страх, поэтому, когда Тилль и Шнайдер наконец появились в холодном кабинете, где застали только меня, я заметно напрягся и постарался вообще на них не смотреть. Давай, Тилль, скажи мне, что гей для тебя страшнее импотента, один раз я это уже слышал. — Я рад, что вы вместе, — как-то сконфуженно произнес он, переминаясь с ноги на ногу у моей парты. — Извини, что мы вчера ушли. В кафе напротив пончики до пяти часов со скидкой продавали… Мои глаза буквально поползли на лоб от его заявления, а губы растянулись в широкой усталой улыбке, когда я понял, что он говорит более чем искренне c его этой манерой вечно переводить серьезные разговоры на другую тему. — Надеюсь, это того стоило, — лишь произнес я в ответ, стараясь скрыть глупую улыбку и унять дрожь в голосе из-за чрезвычайного холода. — Определенно. Конечно, это было не так удивительно, как-то, что я вчера увидел, но все же… — он мельком взглянул на Шнайдера, стоящего рядом и желающего мне что-то сказать. Мы оба рассмеялись, а Тилль ткнул его локтем в бок. — Ребята, ну вы это… хоть… ну не знаю… дверь закрывайте хотя бы, когда… — Кристоф выглядел очень смущенно и пытался все-таки произнести что-то, но, кроме улыбки на моем лице и радости из-за того, что мои друзья мне все-таки друзья, я даже не смог ему ничего ответить. — Так вы это… ну… давно? — наконец спросил он. — Нет, — бросил с порога неожиданно появившийся в классе Рихард и, даже не смотря на нас всех, бросил сумку рядом с моей, прошмыгнул мимо наших общих друзей и уселся рядом со мной. На этом разговор был окончен, и Шнайдер с Тиллем, любящем посидеть у нас в кабинете до начала уроков у его класса, болтая об очередном футбольном матче, медленно продвинулись на последнюю парту, полагаю, из-за ужасного настроения Круспе, которое я чувствовал сегодня особенно остро. Кроме слова «нет», он так ничего и не произнес до звонка, а лишь отчужденно сидел у окна, уж слишком погруженный в себя, и что-то читал. Мне хотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть, закричав при этом: «Все же отлично!». Но в таком расположении духа его лучше было не трогать. Чувство дежавю вихрем пронеслось у меня в голове, заставляя вспомнить свое прошлое, то самое прошлое, где Рихарда таким, каким я его знаю сейчас, еще не было. Можно сказать, что я поделил жизнь на «до» и «после». В жизни «до» Рихард представлялся мне бесчувственным, холодным и равнодушным ко всему человеком, образ которого все одиннадцать лет был у меня в голове несколько размытым и в то же время слишком резким и ограниченным. В жизни же «после» он предстал передо мной совсем с другой стороны и заставил меня забыть о моем прежнем мнении. Именно сейчас я видел перед собой того самого Рихарда, которого, я думал, он наконец-то запер в себе. Но я ошибался. И что-то подсказывало мне, что возвращением в мою жизнь старого приятеля я обязан не только вчерашней ситуации. Я в последний раз взглянул на отчужденного Круспе и снова уткнулся носом в бесполезный учебник. Давай, Пауль, думай и вспоминай, все снова не так просто. Я в очередной раз посмотрел на Рихарда, который в упор меня не замечал целый день и, лишь бездумно уставившись на доску, медленно что-то переписывал в тетрадь. Думай. Все же стоит зацепиться за тот разговор, а еще связать это с поведением Томаса, который чуть мне руку на хуй не сломал вчера. Наверное, единственным человеком, знающим об их странных отношениях хоть что-то, был Тилль, с которым у меня не заладился разговор еще два месяца назад, когда я попросил его все мне рассказать. Что ж, я тебя заставлю, обманом или не обманом, но я получу правду. Все уроки Рихард не сказал мне ни единого слова, будто меня вообще не было рядом или я смертельно провинился перед ним. Я-то в чем, блять, виноват? — Что случилось? — шепотом спросил я еле слышно, тыкая его в бок локтем на последнем уроке географии. Голубые глаза устало обратились на меня, и стеклянный взгляд, что я не видел уже очень долго, снова заставил меня разволноваться. — Это из-за вчерашнего? — не сдавался я, несмотря на его молчание. — Или я что-то не так сделал? Все было бесполезно. Учительница что-то говорила про столицы стран Европейского Союза, а я сидел, смотрел на ее манипуляции с указкой и картой мира, располагающейся на стене, и чувствовал себя полным идиотом. Не выдержав больше полного игнорирования со стороны этого человека, я сорвался с места прямо посреди последнего урока и, закинув сумку на плечо, пулей вылетел из кабинета. Что он хочет мне доказать? Свою бесчувственность? Знаю же, сука, что это не так. Быстро поднявшись по ступенькам на четвертый этаж, чтобы попасть в излюбленное старшеклассниками место, я сел на знакомый до боли подоконник, открыл окно и, быстро прикурив одну из сигарет, прикрыл глаза, мерно выдыхая дым. Что ты чувствуешь? — А как же здоровый образ жизни? — тихий голос заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. Томас собственной персоной стоял прямо передо мной и нахально улыбался. — В выпускном классе это довольно проблематично, — философски изрек я, снова затягиваясь и отводя взгляд в окно. Приперся, блять, тебя-то я и ждал. — Сигаретки не найдется? — наконец спросил он после недолгого и довольно неловкого молчания. Я молча кинул парню всю пачку в руки, стараясь вообще не пересекаться с ним взглядами. Его, кстати, не было на уроках, и откуда он только взялся на мою голову? — Щедро, — ухмыльнулся он и, выудив одну из оставшихся сигарет в пачке и проделав нехитрые манипуляции с зажигалкой, также спешно затянулся, выдыхая в мою сторону густой дым. — С Рихардом поссорились? — Блять, да почему для тебя это так важно? Какое тебе вообще до этого дело? — вспылил я, закричав. — Очень плохо, что как раз-таки тебе неважно, чем занимается Рихард, когда тебя нет рядом, — снова ехидно ответил он. Я напрягся, затягиваясь глубже на этот раз. — Спроси у него, чем он занимался по ночам в Берлине, — Томас бросил на меня этот хитрый взгляд и, будто желая совсем вывести меня из себя, добавил: — Со мной. Я снова молчал, не в состоянии произнести и слова, но спустя несколько секунд молчания, сопровождающихся нервными затяжками Томаса, я все-таки решил заговорить: — Мне очень жаль, что у тебя такая богатая фантазия и ты не можешь направить ее в правильное русло, — здесь даже мои остроумные фразы не могли мне помочь. Голос предательски дрогнул. — А мне очень жаль, что тебя так легко обмануть. — Он меня не обманывал, — почти перебил его я, наконец повернув свою голову в его сторону. — Да? Правда? Вспомни, пожалуйста, наш поцелуй у школы, — деловито начал он, делая навстречу мне пару шагов и заставляя меня напрячься всем телом. — Конечно, я видел, что ты смотрел на нас. Как и в тот раз, в кабинке, помнишь? Когда незадолго до твоего прихода мы… Я по-прежнему не смел произнести ни слова, яростно соединяя и склеивая у себя голове все отрывки фраз, все разговоры и моменты, какие-то значимые события, и, чем больше я копался в своей голове в поисках воспоминаний, тем больше я с ужасом осознавал, как сильно его слова похожи на правду. — Или, быть может, он объяснял тебе, почему так часто опаздывает в школу? Что он сказал тебе в последний раз, когда пришел ко второму или третьему уроку? Наверное, проспал, будильник умер, да? А знаешь, что на самом деле было? — его глаза сверкали. — На самом деле он часто остается у меня на ночь и ему просто очень долго ехать от моего дома в школу. Ах, точно, совсем забыл. Он, наверное, говорит тебе, что у него не хватает времени, что у него занятия по химии и биологии. Например, несколько дней назад, на каникулах. Вы же ведь не виделись из-за этого? — Мы… — беспомощно начал я, вставая и потупив взгляд в пол. — Просто он был все это время у меня. И вчера тоже. Я взглянул на парня, стараясь не выдавать своих эмоций, которые готовы были вот-вот показать свое истинное лицо, полное ненависти, злости, отчаяния и непонимания. Ни одна из этих эмоций не была направлена на человека, который стоял передо мной и смотрел на меня сверху вниз, самодовольно ухмыляясь. Мои кулаки инстинктивно сжались. Его слова, такие сладкие и тягучие, приторный тон, которым он рассказывал мне об этом, отдавались у меня в голове, обволакивая все живое и трепещущее внутри меня этой тошнотворной сладостью, с невероятной скоростью обездвиживая все мои планы на будущее. Планы на наше будущее. Парень лишь тихо хмыкнул, наблюдая за моей тихой внешней реакцией. Его тонкие губы растянулись в хитрой полуулыбке, и он, смотря на абсолютно растерянного меня, выдохнул тонкую струю едкого дыма прямо мне в лицо, бросил дотлевшую до фильтра сигарету на пол и медленно зашагал прочь. Паззл в моей голове сложился как нельзя четко. Наконец-то все детали сошлись. Вот оно, твое настоящее лицо, да? Используешь людей, значит, лишь бы не смотреть в лицо своим чувствам? Привязываешь их к себе, а потом заставляешь страдать по тебе, таким образом самоутверждаясь? А потом еще и лжешь всем вокруг, в том числе и себе. Хорошая тактика, однако несколько плохо продуманная. «Надо было бежать на поезд». «Проспал, будильник сдох». «Совсем нет времени встретиться». Ощупав сзади себя подоконник, я молча опустился на него, думая над тем, что только что мне сказал этот человек. Я чувствовал себя так, будто на меня только что вылили ведро грязи, от которой я еще долго не смогу отмыться и вряд ли когда-нибудь смогу. Снова сопоставив у себя в голове все произошедшее: различные факты и события, — я просто закрыл лицо руками и потряс головой, пытаясь просто избавиться от этих навязчивый мыслей, разрывающих мою голову на несколько частей. Я действительно не злился на него, я злился на человека, который творит все это со мной уже полгода, и я все никак не могу обрести покой в этой жизни, я лишь вечно волнуюсь, что-то ищу и додумываю, переживаю из-за него, а что делает он? Да ни хуя он, блять, не делает, ему вообще на меня плевать. Я никогда и ни к кому не привязывался настолько сильно, никому так не раскрывал душу и не доверял так безгранично. Он знает о моих страхах и желаниях больше, чем кто-либо другой. Я думал: мы — это что-то важное, но оказалось, что мои же страхи и желания были направлены против меня. Зачем? «Я просто хотел тебя трахнуть». Слишком просто. Здравая часть меня во все горло вопила о том, что я должен просто поговорить с Рихардом и что он в итоге рассмеется мне в лицо своим чудесным мягким смехом, скажет, что все это ложь и ерунда, и мы пойдем пить кофе в ближайшее тихое кафе. Все-таки поборов в себе свои же эмоции, я медленно сполз с холодного подоконника, на автопилоте поплелся к лестнице и, заметив по количеству народу, что звонок уже прозвенел, торопливо спустился на первый этаж, стараясь не быть замеченным учительницей по географии. — Пауль? — услышал я голос Рихарда позади себя, когда уже собирался схватить пальто и выбежать из школы. — Почему ты ушел? Я вцепился в верхнюю одежду обеими руками и, зажмурив глаза, все никак не мог обернуться. Я так хотел посмотреть на него в этот момент, спросить, почему он так поступил и есть ли у него хоть что-то за душой, но я просто стоял к нему спиной и собирался с мыслями, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Слушай, я тут сказать хотел, — снова неуверенно начал он, пока я пытался набраться сил, чтобы повернуться и посмотреть ему в глаза. — В общем, когда… — Давай сначала я. И это будет не самый приятный разговор, — я все-таки резко обернулся и, прижимая к себе пальто, продолжил: — Я все знаю о вас, — интонацией выделил я последнее слово, — о том, что вы были вместе, о том, какая ты, Рихард, скотина. — Но… — хотел было возразить он, но меня уже было не остановить: — И при этом ты лгал мне, трахаясь с ним все это время, — сквозь зубы едва слышно процедил я, стараясь сделать так, чтобы свидетелем нашего разговора не стал никто из рядом стоящих и одевающихся людей. — Что за… Кто тебе эту дрянь сказал? — еле слышно спросил он, как-то тревожно оглядываясь по сторонам. Мои кулаки непроизвольно сжались от его мерного и спокойного тембра голоса, по которому и вовсе нельзя было сказать, что он удивлен или обескуражен моим заявлением. — Да неважно, главное, что это правда, — нервно отрезал я, пытаясь как-то миновать Рихарда, но его сильные руки остановили меня, схватив за плечи. — Ты ничего не знаешь, — услышал я монотонный голос Рихарда у себя над ухом, и его руки, а моих плечах ослабили свою хватку. — Теперь все знаю. Может, хотя бы извинишься за это? — спросил я с какой-то издевкой. Голубые глаза смотрели на меня с каким-то отвращением, даже брезгливостью, и в этот момент я все никак не мог понять, как я мог позволить этому человеку так разрушить мою жизнь. — Я не вижу поводов извиняться, — коротко отрезал он и, смерив меня строгим взглядом, отвел глаза в сторону. — Не видишь? — я задыхался от ненависти и возмущения и, убрав его руки со своего тела, почти закричал: — А вчера ты был с ним? — Да, — согласился он. — Мне на тебя даже смотреть противно, — я буквально выплюнул эти слова в лицо Рихарду и зашагал в сторону выхода, даже не удосужившись надеть ебаное пальто. Он, блять, даже не понял, что произошло. И это его колкое «да» в мой адрес. Он даже не попытался как-то оправдаться или солгать. Он что, блять, получает от этого удовольствие? Унижать других людей ему так нравится? Нет… Все это время я только лгал себе, пытаясь найти в нем что-то хорошее, и наделял его такими человеческими качествами, как понимание и преданность. Ни одно из этих слов не связано с Рихардом. Я даже думал, что мы связаны. Но я снова ошибался.