Человеческая зависимость

      Правильно ли будет сказать, что с ним всегда было что-то не так?       Что-то не так было, но «с» ним ли? В нём – более уместно.       Наше сближение состоялось под настоянием классного руководителя начальных классов.       — Мальчики, почему Влас всегда один?       — А чего он не играет с нами?       — Он – странный!       — А вы звали его играть? Вдруг он стесняется? Проявите инициативу!       Проявлять инициативу никто не хотел – никто не умел.       Я часто вспоминал об этом после того, как узнал, и думал: «В тот ли момент я привязал себя к нему? Когда проявил инициативу? Когда подошёл первым и предложил поиграть на перемене?».       Момент, сам по себе, краткий, он не стоит долгого внимания, но я слишком часто возвращался к нему: к солнечному кабинету в персиковых тонах, поучающему тону Астафьи Прокопьевной, замешательству и неуверенности моих тогдашних друзей, к его фигуре за первой партой. К фигуре с тёмной копной волос на опущенной голове и бледно-серыми руками, которые напряжённо торчали, опираясь на колени.       Мы вбирали мягкий свет кабинета, он его отторгал. Он не мог его принять.       Влас был не столько неуверенным, сколько – сомневающимся. Он много думал, часто выпадал из игр, двигался нескладно. Только в рисование он уходил с головой. Рисовал, по мнению моих друзей, странно. По мнению учителя, «самобытно». По моему собственному – притягательно. Интересно. Оно заманивало.       Когда я спросил, хочет ли Влас играть с нами в футбол, он сказал, что не хочет, но сам об этом никогда не говорил, из игры не выходил.       — Почему?       — Потому что ты позвал.       Может быть, привязка произошла тогда? Тогда, когда я понял, что завоевал его расположение? Мне было лестно. Я был горд. Потому что «я позвал». Потому что я оказался ключевой фигурой. Потому что я был замечен и выделен. Потому что родители-пьянчуги скидывали на меня домашние обязанности и всегда были недовольны тем, что я «всё делаю не вовремя».       В какой-то момент я сделал правильно и вовремя.       Друзей становилось меньше. Власа – больше. Знаний о Власе было столько, что они утекали сквозь пальцы, и только особенно крупные, чёткие представления оставались в моих руках.       У Власа тоже были проблемы в семье. Они были связаны с матерью – о ней он говорил смазано, переводил разговор на другую тему – на мою семью. И тогда смазывал я, откидываясь будто ничего не значащим: «Выпивают».       Он не проявлял чистую жестокость, но иногда поступал непредсказуемо. Когда мы нашли труп кошки, я предложил похоронить, Влас – посмотреть, что внутри. Я был в ступоре, сказал, что это не смешно, но Влас только повторил: «Давай посмотрим», в нём был интерес. В какой-то момент он стал более живым чем обычно, и это напугало меня. Я приложил много сил, чтобы переубедить его.       Тогда я не понимал, что переубедить его мне не удалось. Влас хотел заглянуть внутрь, просто не сделал этого под моим присмотром. Может быть, сделал, когда рядом не было меня. Может быть, оставил всё как есть, но, размышляя об этом, вспоминая вялое тельце с грязной липкой шерстью и зачарованный взгляд тогдашнего Власа, я почти уверен, что он вернулся и посмотрел.       Влас «делал хуже», как выражался он сам. Я же говорил, что он плохо представляет себя на месте других. Просили ли его помочь или он сам предлагал помощь, совершал её или давал совет – ничего необычного, но Влас не справлялся: его помощь «делала хуже». Раз за разом он портил, и одноклассники с не желающим обвинять взглядом открещивались от следующих предложений.       — Вам помочь?       — Ой… Влас, с-спасибо, но мы сами… справимся.       Он не понимал, что происходит, почему класс отгоняет его, а меня дёргали, хотели, чтобы я разъяснил ему, но я не слушал их. Потому что меня заставляли, потому что их мысли не были моими мыслями, потому что я верил, что Власу нужно только как следует объяснить и тогда он справится.       Моя вера не оправдалась, и тогда понял я, Влас не чувствует других людей, не думает, как бы они себя повели. Он действует так, как поступал бы сам, не накидывая чьего-то образа и мыслей. Так, как хотел, даже если ему всё объяснили.       Он не слышал, даже если делал вид, что слушал. Ему не было дела до людей, хоть он и пытался быть участливым.       Сейчас я думаю, что это – одно из первых его проявлений.       И, несмотря на его очевидную «странность», влечение к изучению внутреннего, стремление отрезать себя от людей, я не мог его оставить. Он был моим другом. Кроме меня, у него никого не было, и мне он действительно был рад. Я был единственным, с кем он разговаривал много и взахлёб, кому показывал свои рисунки, перед кем не боялся высказывать своих желаний в кабинете биологии перед стеллажом с банками, законсервированных змей, разрезанных лягушек и белых мутировавших мышей.       Я верил, что моё существование делало его «человеком» – открытым, общительным, умеющим понимать.